Русалочий принц

Вода уносит все несчастья. Вода смывает память о прошлом, освобождает от долга и смертного тела. Дарует вечную свободу и лёгкое, словно вспененные волны, забытьё. Юная дева подвязывает тяжелую косу, ступает, босая, по илистому берегу. Вода мочит длинный подол, рябит лунная дорожка в отражении. Дальше и дальше, глубже в стоячее озерцо, прямо ко дну. Окликнуть её, что ли? — Куда же ты, девушка? Утонешь! Она оборачивается, заплаканная, но радостная чему-то. — Да где же утону? Ночь сегодня особенная! Ты не из здешних краев? — приглядывается, улыбается как-то нежно. Он качает головой. Неужто здесь обычаи такие: ночью в омут бросаться? — Была я за любимого сосватана. Только очень уж другой меня хотел, и упрашивал, и к отцу подбивался. А когда не смог получить своего уговорами — взял силой. Жених мой пошел мою честь защищать, да только ждали его там с мечами, и живым он не вернулся, — слезы капают гуще из васильковых глаз, а девица улыбается шире. Жалко ее, да только как будто уже зачерствело сердце, слишком много сломанных судеб пришлось увидеть. — Я эту ночь долго поджидала. Не печалься за меня, не умру я — русалкой стану и забуду всё, что было прежде. А ты хороший видать, и собой красив, и к чужой беде неравнодушен. Живи. Вода покрывает девичью грудь, лицо. Смыкается над головой, и не остается следа. Правдива ли деревенская легенда? Примут ли чужие боги заблудшего грешника? Не так уж и важно. Проклятый принц павшего королевства ступает в студёный омут. «Ты — наша последняя надежда». Он не смог. Он видел, как доверившиеся ему люди один за другим теряют человеческий облик, и не в силах был помешать. Он остался один и не имел понятия, что мог сделать еще. Он… хотел бы забыть. Тело тяжелеет, холод окутывает, но лишь тянет к себе сильнее. Ноги путаются в вязком иле. Вода покрывает с головой. Приходит забвение.

***

Двое молодых стражников удерживают за плечи рыдающую девушку. Дилюк подходит ближе, берет из ее рук смятое письмо. — Сделайте вы уже что-нибудь! Что ж вы за рыцари такие? Её вежливо просят уйти, и ком сжимается в горле. Варка говорит, что нельзя так реагировать на каждого, а он — почти как Джинн. — Очередное нападение русалок? Что же они так разбушевались в последнее время? Будто без них проблем недостает, — один из рыцарей заглядывает в развернутое письмо. — Я отправляюсь туда с отрядом, — Дилюк решительно ступает к кабинету магистра. Русалки обыкновенно не особенно опасны, если их не злить и не поддаваться дурманящим чарам. Словно дети, играют с ночными гуляками на берегу, и пугливо прячутся под воду с первыми лучами солнца. Кое-кто из рыцарей даже рад и шепотом обсуждают, как прекрасны по слухам эти нечистые создания. Джинн предупреждала быть осторожным: пение русалок привораживает и тянет прямо под воду, и Дилюк собирается оставаться начеку. Деревня совсем небольшая, на пару десятков домов, и чуть поодаль разливается мелкое озерцо. Рыцарский отряд в этих местах целое событие, их радушно встречают и не скупятся на богатый стол. И все же странно ведут себя деревенские, будто подавлены чем-то, а ближе к ночи и вовсе повисает невысказанный страх. После заката местные запираются, предоставляя рыцарям действовать самостоятельно. Омут тих и спокоен. Серебристая лунная дорожка расчерчивает воду. Майлз осторожно мутит ее носком сапога, и Лоуренс деловито вскидывает меч. — Выходи уже, нечисть! Словно застыла стоячая вода. И все озерцо не окинуть взглядом — разве что обойти кругом. Там, на другом берегу сплошная чернота редкого перелеска. Они ступают друг за другом, не расходясь. Тревога медленно окутывает, и Дилюк решительно ее отгоняет. Какие на то причины? Их мечи не раз видели кровь. Пронзительное ржание заставляет всех замереть. Следом лают собаки. Что-то всполошило деревенскую живность. — Лоуренс пропал! — вскрикивают за спиной. Они бросаются искать товарища, который минуту назад был рядом. — Что за проклятье?! Дилюк цедит сквозь зубы. В глазах подчиненных паника, и каждый старается не упускать других из вида. Всплеск слышится совсем близко. Еще один! В самой темной части озерца, под нависшими ивами. — Я проверю! Должно быть, он поскользнулся и упал в воду. Вопреки начавшимся было возражениям, Дилюк ступает один. Берег слишком скользкий и крутой для такой толпы. Это рядом, он все еще может видеть товарищей. Тихое пение звучит над озером. Мираж? Дилюк встряхивает головой. Оборачивается, и вот уже зыбкий туман скрывает рыцарей, которые только что были перед его глазами. Рука опускается на эфес меча, обнаженный клинок придает уверенности. А пение всё льется, томное, печальное. И складывается в слова, только всё непонятные. О чем же русалочьи песни? — Не размахивай им попусту. Этим меня убить не выйдет. Резко обрывается песня, и теперь звучит речь на знакомом Дилюку языке. Тихая, манящая, так и хочется шагнуть вперед, чтобы лучшее ее расслышать. — Вот и проверим. — Вторгаешься в наш дом, чтобы убивать? И кто здесь нечисть? — Где Лоуренс? Отголоском в ушах звучит переливчатый, будто дразнящий смех, и существо выныривает из белесого тумана. Не такими Дилюк представлял русалок, считая, что все они — девицы. Этот мог бы быть экзотической красоты юношей, и даже сейчас что-то заставляет засмотреться на ладно сложенную грудь и тонкую талию, ниже которой блестят чешуйки темно-синего рыбьего хвоста. — Лоуренс? Ха-ха! Этот златокудрый красавец? Положим, в плену. — Отпусти его! — Вот как? А ты мне что же? Вместо него останешься? — русал подбирается ближе, усаживаясь на острый камень. Смотрит будто без злобы, с любопытством. — Останусь. Меня тебе так просто не одолеть. Ничего не происходит, только русал кивает, снова чему-то усмехаясь. — Он тебе спасибо не скажет. Ничего бы с ним не стряслось. Русалка поиграть захотела. Напоминает он ей кого-то. Понравился. — Вы убивали людей. — Убивали, — глаза нечисти недобро загораются. — Не напрасно. Плохие это были люди. — Почему же? — Не помню. Никто здесь не помнит. Свежи в памяти Дилюка сказки Аделинды из детства о русалках, выбравших забвение прошлой жизни. Ответ его не удивляет. — Имя свое, стало быть, тоже не помнишь? — Имя? Пожалуй, что нет. К…? — русал задумывается, качая головой. — Совсем не пытался вспомнить, но… К…? Кэ… Кэйа? Имя срывается тихим выдохом, непривычное, экзотическое, как раз под стать явившейся нечисти. Дилюк пробует его на языке, словно сладкий южный фрукт. — Кэйа… Ты совсем ничего не знаешь о прошлой жизни? — Не знаю. Но, наверное, она не была особенно хорошей, раз уж я стал таким. Быть принцем омута мне нравится больше. — Принцем? — Дилюк тянется ближе к воде, чтобы разглядеть серебристую корону в спутанных синих волосах. Говорят, русалки любят подбирать блестящие безделушки со дна. Но откуда здесь найдется такая? — Она была со мной всё время, — доверительно сообщает Кэйа, горделиво прочесывая пряди от тины узловатыми пальцами. — Может быть, я пошел ко дну вместе с ней. Дилюк тянется, снедаемый любопытством и чем-то еще. Ощущает холод металла и ведет по жестким волосам. Снова холод, ледяной хваткой смыкаются пальцы вокруг запястья, тянут ближе. Кричат петухи. Кэйа отдергивается, словно ошпаренный, и смотрит с сожалением. — Приходи завтра. Отправь рыцарей домой и приходи один. Сделка с нечистью? Дилюк ведь не настолько глуп. — Пообещай больше не убивать людей! Снова смех. Дразнящий, не обещающий совсем ничего. — Не буду. …Если явишься.

***

Сумерки окутывают поросшее травой и илом озерцо. Ночь тиха: местные уже давно заперлись по домам и не выходят после захода солнца. Не верят так скоро обещаниям рыцарей, что нечисть их больше не тронет. И правильно делают — Дилюк тоже не верит до конца, хоть и вернулся обратно живым и невредимым. И Лоуренс вернулся, с блаженной улыбкой, и долго рассказывал о прекрасной деве, исчезнувшей слишком быстро. Отряд уже на полпути в город, отправились после обеда и заночевали где-нибудь в придорожной таверне. Дилюк мог бы не разлучаться со своими, доложить в орден и попросить у Лизы обереги от русалок, чтобы вернуться и изничтожить их, не поддаваясь чарам. А вдруг кто-нибудь еще погибнет до той поры? Неужели в этом причина, по которой он сейчас ступает вдоль пологого берега, сопровождаемый безмолвным колыханием посеребренного луной омута? Он и сам знает, что нет. Он обещал вернуться и привык держать собственное слово. Снова не то. Словно сирена моряка, притягивает Дилюка воспоминание о таинственном русалочьем принце. Увидеть бы его еще хоть раз. Окутывает марево, и пропадает позади тропинка, по которой он только что ступал. Студеным ручьем звучит смех русала. — Ха-ха, смотри-ка, пришел. Я уж думал, обманешь. Кэйа выныривает смелее в этот раз, подплывает к самому берегу и опирается локтями о мокрые камни. Сегодня весь сияет будто еще ярче, и тины нет в волосах, а корона — чистый лунный свет. Нельзя не дотронуться. Дилюк опускается на колени, пытаясь не поскользнуться, протягивает руку и переплетается пальцы с холодными и влажными. И снова — будто наваждение. — Спасибо, что вернул Лоуренса. Он и впрямь был не рад разлучаться с прекрасной девой. — Его и не я завлёк, — Кэйа усмехается. — Не пускай только его сюда снова. Русалка будет его зазывать к себе, да и утопит. Не со зла — она глупая, она и имени своего не помнит. Грустить потом будет. — Откуда же ты? И памяти у тебя больше, чем у прочей нечисти, и решаешь, кто заслужил смерти, а кого от нее следует оградить. — Не так уж много у меня памяти. А когда пытаюсь вспомнить… больно, — мутный взгляд русала стеклянеет, а холодные пальцы сжимаются крепче. Жутко смотреть сейчас в его лицо, пронизанное болезненной тоской. — Вот я и не люблю вспоминать. Другое дело, когда сюда заглядывают красивые рыцари. Развлечение куда приятнее! Дилюк тихо хмыкает на поддразнивание. — И меня затащишь в омут. — Не затащу. Подойди ближе. Русал отплывает от берега, вспенивая воду хвостом, красуясь, поднимает тучу брызг, будто бы павлиньим веером. Зовёт, манит приблизиться. Нестерпимо душным кажется ночной воздух. Дилюк снимает сапоги и оставляет сюртук в траве на берегу, в одной рубашке и подвернутых до колен штанах ступает в студеную воду. Шаг, еще один. Мелкие волны приятно ласкают разгоряченные ступни. Кэйа совсем близко, и вот уже хвост скользящей змеей вьется у ног. Тихо звучит песня на незнакомом Дилюку языке. В ней вековая мудрость и непокорность, величие и глубокая печаль, совсем непохоже на что-то из простого языка нечисти. Дилюк не спрашивает, откуда Кэйа помнит эту песню. Дилюк не хочет спрашивать больше ни о чем, когда холодные руки подлезают под рубашку и ненасытно приникают к его разгоряченной груди. Когда хвост опутывает ноги тисками, и не на что больше опираться, нет дна и остается лишь довериться, лишь гадать, как глубоко затянет его омут. Когда песня обрывается на случайной ноте, и ледяные губы одаривают поцелуем. Заостренные зубы царапают плоть, но Кэйа старается быть нежным. Совсем плавит своими ласками, и Дилюк не выдерживает, сжимает тонкое русалочье тело, ведёт по спине до самых чешуек и ниже, оглаживая ребристый хвост. Кэйа озорно усмехается: — Горячий такой. Воду мне тут вскипятишь. И совсем не помогает остудить пыл, когда прохладные пальцы ныряют вниз, под воду. К паху. Дилюку кажется, вода и впрямь готова закипеть. Вернее, кровь в его теле. Холодный свет луны, студеный омут и обжигающие русалочьи поцелуи, дурманом окутавшее наслаждение. Ночь в объятиях нечисти, которую ему не суждено забыть.

***

Ничем не примечательна при свете дня полузаросшая тропинка, ведущая в крошечную деревню. Жители не подавали новых жалоб, значит, не беспокоят больше русалки и нет повода туда возвращаться. Дилюк снова долго смотрит на нее, борясь с желанием пройти вглубь, дождаться сумерек, ступить на скользкий берег тихого омута. «Не возвращайся, — прошептал Кэйа, когда закричали первые петухи. — В другой раз я тебя уже не смогу отпустить». Дилюк знает, что возвращаться нельзя. В другой раз он и сам не найдет силы выбраться из омута. Но по-прежнему манит узкая тропинка и воспоминания о русалочьем принце.