Не жалей меня

Тишина в комнате стояла такая, будто её можно было уронить и услышать, как она разобьётся. Только тиканье часов на стене и глухое эхо старого холодильника за дверью кухни. Дом Машин. Но сейчас он чужой. Как и всё, что в нём. Муж уехал. Не сказал куда. Только бросил "не жди". Холодно. Глазами — мимо. Её не было даже в его прощании. Маша стояла у кровати, босая. На ней — простая футболка и старые трусы. Всё ещё пахнет им. Его мятной пеной, его телом, которое она знает на ощупь как мебель — привычно, без искры. Таня сидела в кресле. В её позе была абсолютная уверенность. Она никуда не торопилась. Взгляд — прямой, тяжелый, как прикосновение. Медленно подожгла сигарету, но не курила — держала её как повод не говорить. Не дышать. Не ломать хрупкое напряжение. — У вас с ним сегодня было? — спросила она наконец. Спокойно. Не вопрос, а диагноз. Маша кивнула. Медленно. Как будто признание болит где-то под грудиной. — Как? — Как всегда, — ответила Маша. — На спину. Быстро. Даже трусы не снял. Смех. Короткий, без радости. У Тани дрогнули губы. — Тебе это нормально? — Нет. Таня встала. Бросила сигарету в чашку. Подошла вплотную. Не трогала. Просто встала перед ней, глядя в глаза. Очень долго. Так долго, что Маше захотелось отвернуться. Но Таня держала. — И зачем ты мне пишешь после этого? — Потому что хочу, чтобы меня почувствовали. Таня медленно подняла руку и провела пальцами по животу Маши — не ласково, нет. Жёстко, будто вычеркивая что-то. — Ложись. Сейчас будет не больно. Но будет по-настоящему. Маша легла на кровать. Простыня холодная. Тело натянуто, как струна. Пальцы мнут край подушки. Таня села рядом. Сняла рубашку — не демонстративно, а как будто это форма. Грудь у неё тяжёлая, живая. Живое — это то, чего Маше не хватает последние годы. Не секса. Жизни. — Раздвинь ноги. Она слушается. Не потому что приказывают. Потому что хочет, чтобы кто-то видел её такой — уже сломанной. Уже готовой. Уже мокрой — не от желания, а от злости. От вины. От правды. Таня касается внутренней стороны бедра — двумя пальцами. Медленно. Почти философски. Как будто спрашивает: «Ты уверена?» Маша выдыхает: — Не жалей меня. Таня отвечает не словами. Она касается клитора — сначала одним пальцем. Потом ртом. И всё происходит без прелюдий. Потому что прелюдия — это ложь. А здесь правда. Жадная. Беспощадная. Маша выгибается. Хватает воздух ртом, как будто тонет. Пульс в висках, в животе, внутри. Таня не торопится. Она владеет. — Тебя никто не спрашивает, как тебе, да? — шепчет она. — Он не знает, что ты сжимаешь пальцы ног, когда тебе хорошо. Он не видел, как у тебя дрожит правое бедро, когда ты близко. Он не знает, как тебе надо. И снова — язык. И пальцы. И хрип Маши, который больше похож на рыдание. Но она не плачет. Она горит. Она лежит на спине. Колени разведены. Голова уходит назад, будто вес шеи больше невыносим. Пальцы судорожно цепляются за простыню, как будто она — единственное, что держит Машу в реальности. И Таня продолжает. Без суеты. Без излишков. С сосредоточенностью хирурга. Язык — горячий, влажный, цепкий. Он не ласкает — он давит. Он врывается. Прямо в пульс, в самый центр, туда, куда никто до неё не доходил. Даже она сама. Никогда. Маша не узнаёт себя. Она — звуки. Не слова. Прерывистые, сдавленные, резкие. Из гортани, как будто задыхается. Как будто ей больно. Но это не боль. Это больше. — Громче, — хрипит Таня, не отрываясь. — Хочу, чтобы ты слышала себя. Хочу, чтобы ты поняла, как ты звучишь, когда тебе не всё равно. Маша задыхается. У неё на щеках — жар. В глазах — слёзы, но не от слабости. Это перенасыщение. Как будто тело не справляется с тем, что наконец служит не оно, а ему. Таня добавляет палец. Один. Потом ещё. Без спроса. Без стука. Но тело принимает, как будто ждало именно этого — глубины. Маша резко выгибается. Под ней — пятно. Она не контролирует ничего. Ни бёдер, которые подаются навстречу. Ни звуков, которые вылетают. — Ты знаешь, как ты сейчас выглядишь? — шепчет Таня, прижимаясь лбом к Машиному животу. — Как женщина, которую любят не словами, а языком. В прямом смысле. Маша всхлипывает. Реально, честно. Потому что это — слишком. Не от боли. От того, что ей это разрешили. Быть женщиной, а не секс-куклой. — Я хочу... — пытается сказать она, но дыхание рвётся. Таня резко поднимается. Лезет на неё сверху. Одна нога по одну сторону от бедра, вторая — по другую. Садится на неё, лицом к лицу. Соски твёрдые, скользят по груди Маши. Кожа к коже. — Хочешь? Говори. Маша задыхается. Вжимается лицом в грудь Тани. Шепчет туда, прямо в пот и дыхание: — Я хочу, чтобы ты осталась. Хотя бы до утра. — Я не останусь, — спокойно отвечает Таня, беря её лицо в ладони. — Потому что ты должна захотеть этого завтра — не с ним, не втихаря, не после. А до. И тогда она снова входит. Пальцами. Глубже. Жёстче. Пока у Маши не сводит ноги, пока она не вскрикивает так, как не кричала никогда. В этом крике — не просто оргазм. Там отчаяние. Там молитва. Она кончает. С телом, которое судорожно дёргается. С пятнами на животе, с влагой на простынях. Вся между ног — мокрая, тёплая, распахнутая. Как будто Таня вывернула её изнутри. Они лежат. Долго. Только пульс и вкус на губах. Маша, глядя в потолок, шепчет: — Я впервые... Я впервые себя слышу. Таня ничего не отвечает. Только прижимается крепче. Грубо. Как будто она не любовница, а новая кожа, в которую Маша входит.