ради тебя

массивные двери с грохотом распахнулись. Николай Павлович, обедавший со своей супругой, напрягся пуще прежнего, замечая, как встревоженный Бенкендорф косится на окно, с видом на сенатскую площадь. — Ваше императорское величество, в городе бунт. — голос жандарма подрагивал, а взгляд вцепился в императора. царь заметил испуг в глазах Александра, скрытый за извечно ледяной маской безразличия и сжал кулаки - этому человеку не лучше, чем царской семье. хотелось хоть немного успокоить его, но транквилизатором сего действия выступала не менее испуганная императрица. — вас проводят в безопасное место. не теряя времени напрасно, Романов быстро поднялся и под тихое “mein Gott” оброненное супругой, приобнял её за плечи и повёл к выходу, наблюдая, как сверкнули ревностью тёмные глаза Бенкендорфа. Николай понимал его, но сделать ничего не мог - церковные догмы строго запрещали не только супружескую неверность, но и мужеложство. люди порицали любовь между двумя мужчинами, но как говорил иногда Александр: «у любви нет пола». эти слова успокаивали царя и он всегда нежно обнимал своего графа, утыкаясь в его серебряные волосы и жадно вдыхая любимый запах. их тайные встречи были регулярными, но всегда тщательно скрывались, однако, несмотря на это, по Петербургу ходили слухи о том, что высокие чины и новый кабинет Александр Христофорович получил не только благодаря безупречной службе но и превосходной заднице. Ради безопасности царской семьи было принято решение эвакуировать императрицу, детей и самого Николая разными маршрутами и по отдельности. Никто не удивился, когда прозвучал приказ о том, что императора будет сопровождать Бенкендорф, все понимали степень их взаимного доверия. Александру Фёдоровну увели после долгих уговоров. она всё не хотела отпускать руки мужа, но самодержец был непреклонен, потому лишь быстро мазнул губами по её скуле, изображая поцелуй и скрылся вместе с главой жандармерии. стук каблуков бил по ушам, когда по мокрому каменному коридору, находившемуся прямо под дворцом, Александр Бенкендорф почти срывался на бег, озираясь назад. он был последним из своеобразной царской «свиты».  впереди шёл один из жандармов, за ним Его Величество и замыкал это шеренгу граф, едва поспевающий за размашистыми шагами императора. страх сковывал всё тело: вдруг Николая настигнут декабристы? что тогда будет и как дальше будет жить его самый верный жандарм?  Александр бросил мимолетный взгляд на Романова, замечая, как тот робко протягивает свою широкую ладонь. чуть дрогнув, он коснулся теплых пальцев Николая, и в тот же миг графа пронзила волна воспоминаний: как царь впервые коснулся его руки, как впервые осыпал ее жаркими поцелуями своих губ, горячих от невысказанной страсти. память об этих мгновениях грела душу, словно огонь в зимнюю стужу, даря утешение. Бенкендорф готов был утонуть в воспоминаниях о том, как они открыли друг другу свои сердца, доверив тайну, что жгла изнутри, но предательский шорох одежды со стороны второго охранника разрушил хрупкую завесу грёз. всё произошло в единое мгновение, время будто замерло, и грубая ладонь слуги, под зловещий треск натягивающейся ткани, уже занесла свой предательский удар над императором, не ожидавшем подвоха. но верный граф, словно пёс, всегда оберегающая своего господина, бросился на защиту, оттолкнув нападавшего в сторону. Николай словно провалился в бездну, сквозь пелену оглушения слыша крик Бенкендорфа, полный волнения и мольбы о его состоянии. лёгкий толчок о стену вернул царя в реальность, но он лишь безучастно наблюдал, как глава жандармерии вонзил кинжал в шею изменника. казалось, скрежет стали о хрупкую кость ключицы разнёсся по всему миру, оглушая. предсмертный хрип, россыпь крови прямо на одежде Александра и глухой удар тела о влажный каменный пол.  в остекленевших глазах юноши теперь не было ни бунтарского гнева, ни страха смерти…лишь пустота. а ведь, быть может, дома его ждали старенькие родители, для которых он был единственной опорой, единственным помощником в непосильном для них труде на огороде. быть может, невеста, ещё утром заботливо приглаживала его волосы, наказывая вести себя достойно в присутствии императора. возможно, его ждал дома маленький сорванец, которому папка обещал не просто показать саблю, а даже дать подержать! или красавица-дочурка в новом платьице томилась в ожидании, мечтая весело закружиться перед родителем, утонуть в море комплиментов. но им не суждено дождаться его. лишь потому, что он предал царя и покусился на его жизнь, забыв о том, что верный Александр Бенкендорф – несокрушимая тень, вечно стоящая на страже своего государя. останавливаться было нельзя, и мужчины продолжили свой путь. Александр чуть прихрамывал, каждый шаг отдавался в груди болезненным эхом, а дыхание срывалось на тихий, хрип. император тревожно хмурился, взгляд его был полон беспокойства за возлюбленного: мятежник нанес жандарму несколько яростных, размашистых ударов в грудь и живот, и Николай подозревал, что сломано ребро. если бы в пылу схватки он заметил, что графу нанесена серьезная травма, он, невзирая на растерянность и гнев, разорвал бы этого мальчишку голыми руками, больше на рефлексах, нежели осознанно. втоптал бы его в землю, а всю его семью отправил бы гнить на каторгу. с облегчением Николай заметил, что Бенкендорф начал приходить в себя, мучительное хрипение стихло. слышать этот звук, видеть его страдания и чувствовать собственное бессилие – это было самой изощрённой пыткой, какую только можно вообразить. к слову, не меньшую тревогу в сердце царя вызывали перемены в облике Александра. тёмные, шёлковые, волосы стали покрываться пеплом седины, словно безмолвным укором, напоминая о неумолимом беге времени. едва заметные морщинки прорезались под глазами и у губ, а хмурая складка между бровей, казалось, навеки поселилась на его невозмутимом лице с тонкими губами, острым носом и такими родными, глубокими чёрными глазами, в ночи которых Николай Павлович тонул с момента их первой встречи. и всё же, несмотря на подкрадывающиеся признаки преклонного возраста, Бенкендорф оставался для государя предметом трепетной любви. Романов жаждал ласки, и даже мимолётный взгляд любимого шефа жандармов наполнял его светом на весь день. вечером, дождавшись ухода слуг, Николай будто случайно оказывался в кабинете своего Железного генерала, чтобы обнять его стройную, но сильную талию и утолить свою жажду в нежности, которую дарили ему умелые руки и тёплые губы Александра. Бенкендорф, в свою очередь, принимал эти проявления монаршей привязанности сдержанно, но не без удовольствия. он понимал, что в руках его – огромная власть, и благосклонность императора лишь укрепляла его позиции. Александр Христофорович был человеком расчетливым и умел использовать чувства Николая в интересах государства, направляя его энергию в нужное русло, усмиряя бурные порывы и смягчая острые углы его характера. в их союзе переплетались личное и государственное, нежность и долг. Николай находил в Бенкендорфе не только объект своей преданной любви, нежности и страсти, но и надежного друга, мудрого советника, человека, которому можно было доверить свою судьбу и даже судьбу империи. а Бенкендорф, в свою очередь, видел в государе не только самодержца, но и человека, нуждающегося в поддержке, в любви, в понимании. их связь, скрытая от посторонних глаз, была одной из самых важных тайн Российской империи. она хоть и не сильно влияла на политику, на судьбы людей, на ход истории, но от этого её важность только крепла. и пока Николай искал утешение в объятиях своего Железного генерала, Россия продолжала свой путь, ведомая твердой рукой и мудрым советом. иногда, после таких встреч, Николай смотрел на Бенкендорфа с нежностью и благодарностью, шепча слова признательности за его преданность и заботу. Александр же отвечал лишь легкой улыбкой, понимая, что их связь – это не просто игра чувств, а награда судьбы за тяжкое бремя власти на плечах.  наконец, добравшись до относительной безопасности, оба мужчины разом выдохнули. император, сплетя пальцы в замок, с наслаждением потянул спину, с хрустом разминая затекшие позвонки. граф же, согнувшись, тяжело опирался руками на ноющие колени, дававшие о себе знать последние дни. едва переведя дух, Николай огляделся, нежно приобнимая все еще тяжело дышащего жандарма. порыв нежности заставил его вновь утонуть во взгляде любимых глаз, одарить Александра улыбкой, но радость мгновенно сменилась леденящим ужасом. по растянутым в усталой улыбке губам напротив тонкой струйкой текла кровь. Нет, Сашенька никогда не кусал губы. В минуты сильной тревоги он теребил рукава, хмурился, нервно вздергивал плечами, но губы… губы он никогда не трогал. сердце императора болезненно сжалось, пропуская пару ударов. На царственное замешательство, Бенкендорф ответил лишь более широкой улыбкой, скрывающей боль: – "прошу прощения, Моё Величество, этот мальчишка оказался чуть расторопнее меня". — руки государя затряслись от ужаса, и из его груди вырвался стон, полный горечи и безысходности, когда его испуганные глаза наконец увидели, как рука его дорогого жандарма крепко прижата к зияющей, кровоточащей ране на животе. это ужасный вид мгновенно объяснил появление невесть откуда взявшегося кинжала. – "пожалуйста, не гневайтесь, Коля…" – успел прошептать граф, прежде чем предательская слабость пронзила его ноги, и сознание начало меркнуть. в этот момент мир вокруг потерял свои очертания, оставив лишь пульсирующую боль и отчаянное желание не подвести своего императора. сердце, наполненное преданностью, разрывалось от осознания надвигающегося конца, безысходности и понимания, что он в последний раз видит своего прекрасного Николая.  сильные руки правителя подхватили обмякающее тело и император всея Руси рухнул на колени, бережно опуская на них задыхающегося и истекающего кровью Александра. взор его затуманился, словно пеленой покрылся, и стало ясно, что он уже не может сфокусировать взгляд. — «как же так, Сашенька… почему ты молчал? зачем собой заслонил?» — отчаяние парализовало Николая, ужас сковал его сердце. он прижимал голову генерала к своей груди, содрогаясь от беззвучных рыданий, целуя бледное, такое дорогое лицо, испещрённое морщинками. — «не смей уходить! слышишь? не закрывай глаза… в их глубине – мой приют, а без тебя – тьма поглотит меня, разорвет на части, понимаешь?» Бенкендорф продолжал улыбаться, лишь на мгновение нахмурившись, когда ордена на мундире Государя болезненно впились в шею. в порыве гнева Николай сорвал их с груди, швырнув прочь: что значат эти регалии, власть и целая империя без его верного графа? зачем вообще существовать в этом мире, в кромешном одиночестве? пусть это и эгоистично, но без Александра царь совершенно один, а в одиночестве человек не живёт – лишь влачит жалкое, бессмысленное существование. — «государь…мой Коля…прекрасный, рыжий лис» — прохрипел Бенкендорф, из последних сил цепляясь за ускользающую жизнь. — «не стоит… не стоит терзать себя…я…я лишь исполнил свой долг…» — кровь все сильнее пузырилась на губах, окрашивая их в зловещий алый цвет. он закашлялся, и еще одна алая струйка стекла по подбородку на расшитый золотом мундир Николая. — «не говори так, Александр Христофорович! не смей! ты мне нужен…нужен, как воздух, как свет…ты – моя любовь, моя совесть… не оставляй меня!» — молил Николай, словно мальчишка, цепляясь за ускользающую надежду. он знал, что слова бессильны перед лицом смерти, но не мог остановиться, не мог смириться с неминуемым. Бенкендорф слабо улыбнулся, и в этой улыбке была вся его преданность, вся его любовь к государю России.  — «я всегда буду рядом…в вашем сердце… в ваших делах…помните меня…и будьте счастливы…ради империи…ради м…» — последние слова затихли, голова бессильно упала на плечо Николая. император лишь крепче прижал остывающее тело к себе, коротко целуя бледные губы генерала. — «как прикажете, мой граф. ради тебя.»