Кровавый баланс

Раз. Лезвие скользнуло по коже, оставляя за собой тонкую алую нить. Хоранги наблюдал, как первая капля крови медленно отделяется от раны и падает в раковину с глухим звуком. В этот момент перед глазами всплыли они – две девочки, одинаковые, как две капли воды. Их широко раскрытые глаза, полные непонимания и ужаса. Он помнил, как его палец самопроизвольно сжал курок, как их маленькие тела рухнули на пол, как алая лужа растекалась по деревянным доскам. Первый порез – это пробуждение. Осознание того, что он не просто солдат, а убийца. Два. Второй надрез получился глубже. Кровь хлынула сильнее, окрашивая воду в розовый цвет. Хоранги сжал зубы, вспоминая другие лица – мужчину на прошлой миссии, который умолял о пощаде; женщину, случайно оказавшуюся на линии огня; старика, который просто не успел отойти в сторону. Сколько их было? Он никогда не считал. Второй порез – это счёт. Начало долгого перечисления всех, кого он лишил жизни. Три. Третья рана жгла огнём. Перед глазами снова мелькали кадры: взрывы, крики, кровь. Он всегда оправдывал себя – война, приказы, необходимость. Но эти девочки... Они не были целью. Они не представляли угрозы. Они просто... жили. Третий порез – это прозрение. Понимание, что он не защитник, а палач. Четыре. Четвёртое движение лезвием дрогнуло. Кровь стекала по руке, капая на пол. В ушах стоял звон – тот самый, что остаётся после выстрела в закрытом помещении. Он помнил, как стоял над маленькими телами, как его трясло, как кто-то из товарищей тянул его за рукав, крича, что нужно уходить. Четвёртый порез – это дрожь. Предательская слабость в руках, которые раньше были такими твёрдыми. Пять. Пятый разрез пересек вены. Боль стала острой, почти невыносимой, но он продолжал. В голове звучали голоса: "Ты профессионал", "Это всего лишь сопутствующие потери", "На войне так бывает". Но теперь эти слова казались пустыми, бессмысленными. Пятый порез – это прорыв. Стена отрицания рухнула, и правда хлынула наружу вместе с кровью. Шесть. Шестая рана зияла, как входное отверстие от пули. Он вспомнил, как докладывал о "ликвидации гражданских по ошибке", как командир кивнул, сказав "бывает", как никто даже не поднял бровь. Никто, кроме него самого. Шестой порез – это одиночество. Понимание, что даже среди своих он чужой. Семь. Седьмое лезвие вошло глубже. Рука начала неметь, но он видел перед собой только их – две маленькие фигурки в одинаковых платьях. Он не знал их имён. Не знал, любили ли они рисовать или играть в куклы. Он знал только, что отнял у них всё. Седьмой порез – это приговор. Самому себе. Восемь. Восьмая попытка. Дыхание стало прерывистым. В дверь стучали, кто-то кричал его имя. Но было уже поздно. Он видел, как жизнь покидает его вместе с кровью, и это казалось справедливым. Восьмой порез – это отказ от спасения. Девять. Девятый. Последний рывок. Дверь с грохотом распахнулась, но звук казался таким далёким. Кто-то схватил его за плечи, кричал что-то, тряс. Но он уже не слышал. Девятый порез – это прощание. Десять. Темнота. Десятый порез – это конец.

***

Когда сознание стало угасать, он снова увидел их. Девочки стояли перед ним, чистые, без ран. Они смотрели на него без ненависти, просто с лёгким любопытством. Одна из них протянула руку, как будто хотела что-то сказать. Может быть, это и было прощением. Или просто последней иллюзией умирающего сознания. Но теперь это уже не имело значения.