Воспоминания

Говорят, память — в звёздах. Каждая сияющая точка на небе уникальна по размеру и форме, и люди, склонные к романтике, любили приписывать этому особое значение. А ведь «прошлое в звёздах» звучит романтично? И смерть уже не кажется такой страшной. Мори Огай не любит прошлое, не любит думать о том, что было, не любит сожалеть. Особенно Мори Огай не любит вспоминать своё детство. Но вопреки собственным желаниям он помнил его слишком, даже чересчур, хорошо. Будь то масштабные события или случайно лежащие вещи — он помнил всё. Возможно, держа это в голове, он не даёт этому мусору (по-другому он не хочет это называть) уйти к звёздам. Впрочем, Мори человек не романтичный, поэтому подобные мысли быстро вылетают из головы. Рука на автомате пишет иероглифы, которые потом мало кто разберёт, отчего ему иногда кажется это занятие бессмысленным. Но он всё равно продолжает, потому что надо. Он всегда делает то, что надо. Это слово в какой-то период стало его смыслом жизни. Хотя тут и не в «какой-то», а вполне понятный. Вот статный на вид мужчина, который в воспоминаниях кажется намного крупнее, чем был в реальности, размахивает руками и что-то гневно бормочет. Голос определенно был низким, но Мори чётко помнит это ощущение фальшивой скрипки. До тошноты.

Мори поглаживает лоб, ощущая усталость, которая будто висит в воздухе. Он поднимает взгляд и смотрит в сторону, его глаза чуть сузились.

— Зачем мне это учить? — произносит он тихо, с едва заметной тенью раздражения.

— Надо, — коротко отвечает голос.

Мори вздыхает, его рука медленно опускается, пальцы сжимаются в кулак. Он знает — дальше не будет ничего другого, и всё, что осталось — это продолжать. Никакой конкретики. Просто надо. Просто должен. Фактически обязан. И послушный ребёнок учит, учит, учит.

Школа, потом японский университет, а затем и немецкий. Медицинский. Почему медицинский? А вот этого Мори как-то и не запомнил. Наверное, потому что надо. А может, он так пытался стать полезным хоть кому-то. Ему ещё нет 30, и каким-то образом его заносит на войну. И он продолжает. Слово «надо» тут звучит ярче, чем в будние дни. Надо делать выбор, надо чем-то жертвовать, надо брать ответственность. Надо, надо, надо. А кто, если не он? И он всё ещё не знает зачем и почему. Хочет ли он этого или просто загнан в угол? Первый перелом случается, когда молодая Йосано, дарующая ему столь нужные до этого эмоции, срывается. Девочке всего 12 лет, и её способность, казалось, дарит ей проклятье. По крайней мере, сам Мори бы такую способность не хотел. Она кричит на него, проклинает. Её голос срывается. Теперь она практически хрипит. Ему хочется её баловать, заботиться и дарить ей детство, ведь они отчасти похожи. Но он не может. Заставляет лечить дальше, потому что так надо. Всё-таки, кто, если не он? После войны он её отпускает. Презрительно смотрит на Фукудзаву, его глаза сужаются. Он равнодушно отмахивается рукой, делает вид, что всё равно, но в душе надеется, что она найдёт свой путь, который хочет, а не который надо. А сам Мори теряется, потому что непонятно, что делать дальше. Идти в больницу? Наверное, он бы пошёл. Сейчас ему думается, что, возможно, он был бы даже счастлив туда пойти, но тогда ему было заготовлено другое. Нацумэ Сосэки появился так же резко, как и пропадает. Буквально два слова – и вот ему опять надо следовать задуманному плану. Сначала подпольная больница, потом мафия. И он следует, не задумываясь о том, чего он хочет. Мори находит лёгкое утешение в Элис, собственной способности, ведь она никогда его не бросит, никогда не предаст, с ней не надо думать, с ней не надо делать выборы, её невозможно сломать. Потому что она – это он. Облегчение и боль в одном флаконе, потому что какой бы разумной она ни была – всё ещё лишь кукла. Идеальная, такая желанная, но иногда до жути скучная. Мори тошнит от себя, от неё. Но у него есть цели, благие, и он продолжает. Работает. По сей день. — Вы какой-то странный, – нарушает тишину палаты подростковый голос. Слегка хриплый, то ли от повреждений, то ли он просто ломается в силу возраста пациента. Мори переводит взгляд на Дазая. Он не любит этого мальца, почти так же, как всё остальное. Нацумэ сказал ему следить за подростком, поэтому он следит. Однако, в отличие от Йосано, в глазах мальчишки нет огонька, лишь темнота. Таких глаз не должно быть у ребенка, по крайней мере, в нормальном мире. — Помолчи, – резко обрывает он Дазая, продолжая на автомате обрабатывать очередную рану, – сколько можно? Откуда эти раны? Дазай на секунду отводит глаза, и это не остаётся незамеченным. Очевидно, что все эти сказки про попытки самоубийства — лишь отмазки. Что-то было ещё. Что-то, что четырнадцатилетний подросток не хочет рассказывать. Мори только хмыкает на молчание, но ответа не требует. Кое-что за эти полгода знакомства он понял — Дазай не бездумный самоубийца, который на эмоциях идёт прыгать с крыши. Подросток явно продумывает каждый вариант, ищет стопроцентное решение, но даже они дают погрешности. В частности, из-за доктора и бело-рыжего кота, но это лишь второстепенно. Дазай не склонен к селфхарму, но почему-то всегда в каких-то порезах. Любопытство играет на струнах разума, но Мори не спрашивает напрямую. Потому что не должен, это не его дело. А Дазай в свою очередь не спрашивает ничего о странном подпольном докторе. Так они и существуют, рядом, но по отдельности. Ровно до тех пор, пока ребёнок не приходит к нему домой весь мокрый, в грязи и крови. Доктор морщится, смотря на это чудо, но пропускает, не требуя объяснений. Предоставляет душ, чай и кровать. Он думает, что это лишь разовый акт доброй воли, но Дазай не уходит, постепенно строя свое гнёздышко внутри чужой квартиры. Действует на удивление нерешительно, прощупывает почву. А Мори находит утешение в том, что теперь его старый дом, пусть и еле заметно, наполняется жизнью, диалогами. Подросток не даёт Элис существовать, и сначала доктора это пугает, но потом он ощущает лёгкую гармонию. Дазай становится своеобразным освобождением от самого себя. Без Элис его разум соединяется воедино, и он впервые начинает чувствовать то, что хочет он, а не то, что надо. Вопреки своему разуму, он привязывается к мальчишке. Они сидят на кухне, и теперь он видит в глазах Дазая не пустоту, а отражение. То, что он старался игнорировать, забыть. Не будь у него обязанностей, он бы давно умер. Они похожи. И осознание бьёт резко, сильно и тревожно. Мори напоминает себе, что ему нужно держать дистанцию, но тот уже забрался к нему под кожу, в самые глубинки. Он почти автоматически тянет руку, пальцы мягко касаются кудрей Дазая, чуть поглаживая их. Взгляд Мори становится мягче, и на его лице появляется снисходительная улыбка, но глаза остаются усталыми, как будто он уже давно устал от всего этого. Дазай же его слушает, внимает каждое слово, учит то, что надо, и делает то, что просят. Они двигаются вместе, Мори тащит за собой Дазая, продвигая его по лестнице, показывая каждый уголок того мира, в котором они живут. Он знает, что слепое следование не даст подростку столь нужного смысла в жизни, но он сам по-другому не умеет, не хочет, боится. Поэтому, когда Осаму начинает строить свой мир вокруг одного человека, босс мафии лишь недоверчиво фыркает. Но Мори всегда делает то, что надо. И в тот вечер он сделал то, что надо. И даже больше. Он отпускает Дазая. И его сердце ноет, потому что все родительские отголоски кричат удержать птенца в гнезде, даже если тот вырос. Он жертвует исполкомом, мафией, их отношениями и даже чужой жизнью, но отпускает,практически сбрасывает в пустоту, надеясь что птенец полетит. Потому что он не хочет, чтобы его ребёнок делал лишь то, что надо. И теперь, смотря на звёзды, Мори думает, что потерял всякий шанс оказаться там и быть желанным воспоминанием. Он понимает, что его место — не среди них, а где-то в тени, навсегда оставаясь лишь воспоминанием, которое никто не вспомнит. Но если это цена для счастья, пусть и маловероятного, его Осаму, он пожертвует этим.