Семестр на двоих

Осень окончательно вступила в свои права, окутав университет промозглой сыростью и первым по-настоящему холодным дыханием ноября. Дни становились короче, вечера – длиннее и холоднее, и это время, казалось, идеально подходило для долгих, вдумчивых бесед в тиши кабинетов, для погружения в глубины чужих и собственных душ. Для Артема это время было ознаменовано ожиданием первой официальной консультации по курсовой работе с Полиной Евгеньевной. Он ждал этого дня с таким нетерпением, с каким, наверное, не ждал ни одного экзамена, ни одного свидания в своей недолгой жизни. Сама мысль о том, что он сможет провести целый час – или, может быть, даже больше, если повезет? – наедине с ней, обсуждая не только сухие научные факты, но и что-то более глубокое, что-то, что касалось их обоих, волновала его до дрожи в коленях и пересохшего горла. Тема психологических защит, такая близкая и одновременно такая пугающая, не отпускала его ни на минуту, становясь призмой, через которую он теперь смотрел на мир и, прежде всего, на нее. Кабинет Полины Евгеньевны располагался в самом конце длинного коридора, и пока он шел, Артем успел несколько раз поправить несуществующие складки на своей любимой синей толстовке, пригладить волосы и глубоко вздохнуть, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Дверь кабинета была приоткрыта, и сквозь узкую щель пробивался мягкий свет настольной лампы, создавая атмосферу камерности и уюта, совершенно не свойственную обычно строгим и официальным университетским помещениям. Он постучал тихо, почти неслышно, боясь нарушить эту особенную, рабочую тишину, и тут же услышал ее спокойный, чуть усталый, но такой знакомый и волнующий голос: — Войдите. Артем толкнул тяжелую дубовую дверь и шагнул внутрь, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Кабинет Полины Евгеньевны встретил его привычной атмосферой строгости и уюта одновременно. Мягкий, чуть желтоватый свет настольной лампы с классическим зеленым абажуром выхватывал из полумрака ряды книг на полках, ее сосредоточенное лицо, когда она склонялась над бумагами, ее тонкие, нервные руки, перебиравшие страницы. Высокие книжные шкафы, занимавшие почти всю стену от пола до потолка, хранили в себе, казалось, всю мудрость мира – от трудов античных философов до новейших исследований в области нейропсихологии. На рабочем столе царил идеальный, почти стерильный порядок, если не считать нескольких раскрытых книг и стопки студенческих работ: несколько ручек в строгом стаканчике, лаконичный органайзер, компьютер. В небольшой вазе на подоконнике стояли несколько увядающих, но все еще ярких осенних листьев клена, добавляя в строгий интерьер трогательную нотку меланхолии и уходящей красоты. Артем уже успел заметить, что у нее была привычка постукивать кончиком ручки по столу, когда она глубоко задумывалась, или слегка покусывать губу, когда она была чем-то озадачена. Эти мелочи казались ему невероятно важными, раскрывающими ее лучше любых слов. И, конечно, главным элементом этого пространства была она сама – Полина Евгеньевна, сидевшая за столом в своем неизменном элегантном платье глубокого синего цвета, которое так выгодно подчеркивало ее стройную фигуру и темные волосы, сегодня собранные не в привычный строгий пучок, а уложенные мягкими волнами, что делало ее образ чуть менее официальным и более женственным. В свете лампы ее лицо казалось чуть мягче, чем обычно, а в темных глазах, обрамленных густыми ресницами, читалась легкая задумчивость и какая-то затаенная печаль. — Артем, здравствуйте. Проходите, присаживайтесь, — приветливо кивнула она, указывая на стул для посетителей, стоявший напротив ее стола. – Рада вас видеть. Я как раз просматривала ваш предварительный план. — Здравствуйте, Полина Евгеньевна, — пробормотал Артем, чувствуя, как к щекам приливает краска. Он сел на предложенный стул, стараясь не смотреть на нее слишком пристально, чтобы не выдать своего волнения, и одновременно не упустить ни одной детали ее облика, ни одного изменения в выражении ее лица. Он положил на стол свою папку с материалами, чувствуя себя немного как школьник на экзамене перед строгим, но справедливым учителем. — Ну что ж, — начала она, отложив ручку и внимательно посмотрев на него своими глубокими, всепонимающими глазами. – Рассказывайте, как продвигается ваша работа над психологическими защитами. Тема, как я уже говорила, непростая, но очень интересная. Какие у вас возникли мысли, идеи, сложности? С чего вы решили начать? И Артем начал говорить. Он говорил долго, увлеченно, почти забыв о первоначальной робости, которая сковывала его язык и мысли. Рассказывал о том, что успел прочитать, о классификации защитных механизмов по Анне Фрейд, о более современных исследованиях в этой области, о работах Кернберга и Мак-Вильямs. Он пытался не просто пересказывать прочитанное, а анализировать, сопоставлять различные точки зрения, находить связи с реальной жизнью, с теми примерами, которые он наблюдал вокруг. Он говорил о том, как его поразила мысль о том, что защиты, призванные оберегать нашу хрупкую психику от непереносимых аффектов, могут становиться нашими же тюремщиками, искажая восприятие реальности, мешая нам видеть мир таким, какой он есть, и строить подлинные, глубокие отношения с другими людьми. Он говорил о тонкой грани между адаптивными защитами и теми, что ведут к саморазрушению и отчуждению. Полина Евгеньевна слушала его очень внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая или задавая короткие уточняющие вопросы, которые, однако, всегда били точно в цель, заставляя его еще глубже задуматься над тем или иным аспектом. Ее взгляд был серьезным и сосредоточенным, и Артему казалось, что она действительно вникает в каждое его слово, что ей небезразличны его мысли и переживания, его попытки разобраться в этой сложной теме. Это придавало ему уверенности, вдохновляло говорить еще более откровенно, делиться самыми сокровенными идеями, которые он, возможно, не решился бы высказать никому другому. Когда он закончил, она некоторое время молчала, задумчиво глядя на него, и эта пауза показалась Артему вечностью. Потом сказала: — Вы проделали большую работу, Артем. И, что самое ценное, вы не просто пересказываете чужие мысли, а пытаетесь их осмыслить, пропустить через себя, найти в них что-то созвучное вашему собственному опыту. Это очень правильный подход, особенно в психологии. Здесь нельзя ограничиваться сухой теорией, нужно всегда видеть за ней живого человека, его уникальный внутренний мир, его страхи и надежды. Ее слова были для Артема как бальзам на душу. Он почувствовал, что она поняла его, оценила его старания, его искренний интерес. И это было для него важнее любой оценки, любого зачета. Он почувствовал себя не просто студентом, а почти коллегой, собеседником, с которым она готова говорить на равных. — Мне кажется, — продолжила она, чуть помедлив, и ее голос стал ниже, интимнее, — что вы интуитивно нащупали очень важный аспект этой темы. Психологические защиты – это не просто абстрактные конструкты, описанные в учебниках. Это то, с чем каждый из нас сталкивается ежедневно, ежечасно. Мы все используем их, порой даже не осознавая этого. И ваша задача как исследователя – не только описать эти механизмы, но и попытаться понять их глубинную суть, их амбивалентность, их двойственную природу. Ведь одна и та же защита может быть как спасительной в одной ситуации, так и разрушительной, калечащей в другой. Это как лекарство, которое в малых дозах исцеляет, а в больших – убивает. Она говорила, и Артем слушал ее, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Ему казалось, что в этот момент она говорит не только как преподаватель, но и как человек, глубоко переживший и осмысливший то, о чем она рассказывает. В ее голосе слышались нотки не только профессиональной уверенности, но и какой-то личной, выстраданной мудрости, которая приходит только с опытом, с потерями, с разочарованиями. — Знаете, Артем, — вдруг сказала она, и ее взгляд стал каким-то особенно пронзительным, почти болезненным, — иногда мне кажется, что вся наша жизнь – это отчаянная, порой безнадежная попытка найти хрупкий баланс между необходимостью защищаться от боли, от предательства, от равнодушия этого мира, и такой же сильной, глубинной потребностью быть открытым этому миру, быть уязвимым, способным любить и доверять. И это, пожалуй, самое сложное искусство – искусство жить, не превратив свое сердце в неприступную крепость или, наоборот, не позволив ему быть растоптанным. Эти слова поразили Артема своей откровенностью и глубиной. Он почувствовал, что она доверяет ему что-то очень важное, что-то, что выходит далеко за рамки формальной консультации, что-то, что она, возможно, не говорила никому другому. И это доверие было для него бесценно. Он смотрел на нее с новым, неожиданным чувством – не только с уважением и восхищением ее умом и эрудицией, но и с какой-то робкой, почти сыновней эмпатией, с неосознанным желанием понять ту глубину, ту боль, которая скрывалась за ее внешней сдержанностью и профессионализмом. Их разговор продолжался еще долго. Они обсуждали различные виды защит – отрицание реальности, когда человек отказывается видеть очевидное; проекцию, когда он приписывает другим свои собственные нежелательные качества; рационализацию, когда он находит логичные, но ложные объяснения своим поступкам; интеллектуализацию, когда он уходит от переживания чувств в бесплодные умствования. Артем приводил примеры из жизни своих друзей, из фильмов, из книг, пытаясь понять, как эти механизмы работают на практике, как они проявляются в поведении людей. А Полина Евгеньевна комментировала его примеры, дополняла их своими наблюдениями, делилась своим опытом, иногда даже с легкой иронией рассказывая о том, как сама ловила себя на использовании той или иной защиты. Иногда их мнения расходились, возникали небольшие, но острые споры, но эти споры были не враждебными, а скорее творческими, стимулирующими к дальнейшим размышлениям. Артем чувствовал, что в этих дискуссиях он не только получает новые знания, но и растет как личность, учится отстаивать свою точку зрения, аргументировать свои мысли, не бояться высказывать собственное, пусть и не всегда совпадающее с общепринятым, мнение. Ему нравилось это ощущение интеллектуального поединка, это напряжение мысли, которое возникало между ними. В какой-то момент он, набравшись смелости, спросил: — Полина Евгеньевна, а… какие психологические защиты, на ваш взгляд, наиболее распространены в современном обществе? И с чем это связано? Может быть, есть какие-то специфические защиты, свойственные нашему времени, нашему поколению? Она задумалась, постукивая кончиком ручки по столу. Ее взгляд устремился куда-то вдаль, за окно, где уже совсем стемнело, и лишь редкие огни фонарей пробивались сквозь пелену ноябрьского тумана. — Сложный вопрос, Артем. И очень актуальный. Думаю, это во многом зависит от культурного контекста, от социальных условий, от тех вызовов, с которыми сталкивается современный человек. Но если говорить о нашем времени, то мне кажется, что очень распространены такие защиты, как отрицание и избегание. Люди боятся сталкиваться с реальностью, с собственными проблемами, с негативными эмоциями, с неопределенностью будущего. Им проще сделать вид, что ничего не происходит, уйти в мир иллюзий, виртуальной реальности, каких-то поверхностных развлечений, которые дают лишь временное забвение. А еще, пожалуй, интеллектуализация и цинизм. Многие пытаются заглушить свои чувства чрезмерным анализом, рациональными объяснениями, обесцениванием, уходя от подлинного переживания, от искренности, от уязвимости. Это как попытка построить вокруг себя стену из умных слов и саркастических замечаний, чтобы никто не догадался, что за ней скрывается ранимая и испуганная душа. Ее слова снова заставили Артема задуматься. Он узнавал в них и себя, и многих своих знакомых, и даже общество в целом. Он почувствовал, как его курсовая работа перестает быть просто учебным заданием, а превращается в нечто большее – в попытку понять не только себя, но и то время, в котором он живет. Консультация подходила к концу, но Артему совершенно не хотелось уходить. Ему казалось, что он мог бы говорить с ней часами, слушать ее спокойный, завораживающий голос, ловить каждое ее слово, каждый взгляд. В ее присутствии он чувствовал себя как-то по-особенному – умным, интересным, понятым. Он чувствовал, что растет, что меняется, что становится лучше. — Что ж, Артем, — сказала она, посмотрев на часы, и в ее голосе послышалась легкая нотка сожаления, — думаю, на сегодня достаточно. Вы на правильном пути. Продолжайте работать, читать, анализировать. И не бойтесь задавать вопросы, даже если они кажутся вам наивными или неуместными. В психологии нет глупых вопросов, есть только ненайденные ответы. Или те, которые мы боимся услышать. Она улыбнулась ему той самой своей особенной улыбкой, от которой у него снова замерло сердце и потеплело где-то внутри. — Спасибо вам большое, Полина Евгеньевна, — сказал он, поднимаясь. – Это было… очень важно для меня. Наверное, это самая интересная консультация в моей жизни. — И для меня тоже, Артем, — тихо ответила она, и в ее голосе ему послышались какие-то новые, теплые нотки, которые он не решался интерпретировать, но которые заставили его сердце забиться еще сильнее. Он вышел из кабинета, чувствуя странную легкость и окрыленность, смешанную с легкой грустью от того, что этот вечер закончился. В коридоре было совсем темно и тихо, но в его душе горел теплый огонек надежды. Ему казалось, что между ним и Полиной Евгеньевной возникла какая-то особая, невидимая связь, которая протянулась между их сердцами. И хотя он понимал, что между ними лежит огромная пропасть – возраст, социальный статус, профессиональная иерархия – он не мог отделаться от мысли, что эта нить существует, и что, возможно, со временем она станет еще крепче и ощутимее. Он шел по пустому коридору, и ему казалось, что он слышит ее голос, ее смех, ее вздохи. Последующие консультации проходили в схожем ключе, каждая из них становясь все более глубоким погружением не только в тему курсовой, но и во внутренние миры друг друга. Артем приходил, вооруженный новыми знаниями, цитатами, вопросами, которые рождались у него не только из книг, но и из собственных наблюдений и рефлексии. Он делился своими мыслями о том, как детские травмы, даже самые незначительные на первый взгляд, могут формировать устойчивые паттерны поведения во взрослой жизни, как неосознанные страхи и желания влияют на выбор партнера, профессии, жизненного пути. Полина Евгеньевна терпеливо и вдумчиво направляла его исследования, но их беседы все чаще выходили за рамки чисто академического обсуждения, превращаясь в доверительный диалог двух людей, пытающихся понять сложности человеческой души. Они говорили о теориях привязанности, и Артем, к своему удивлению и некоторому смущению, начал замечать паттерны из своего непростого детства в том, как он строит отношения сейчас, в своей склонности к избеганию близости и подсознательном страхе быть отвергнутым, оставленным. Он вспоминал, как его вечно занятые родители редко проявляли к нему теплоту, как он привык полагаться только на себя, не ожидая поддержки от других, и как это теперь мешает ему доверять людям, открываться им. — Мне кажется, я всегда немного… избегающий, — признался он однажды, глядя на свои переплетенные пальцы, словно пытаясь найти в них опору. Голос его звучал тихо, почти неуверенно, и ему было неловко обнажать перед ней свои слабости. — Боюсь слишком сильной близости, боюсь, что меня отвергнут, если я полностью откроюсь. Легче держать дистанцию, так безопаснее. Наверное, это глупо… Я как будто сам отталкиваю людей, а потом страдаю от одиночества. Полина Евгеньевна посмотрела на него с мягким, почти материнским пониманием, и в ее взгляде не было ни осуждения, ни удивления, лишь глубокое сочувствие. — Это совсем не глупо, Артем. Это очень распространенный паттерн, и он имеет свои глубокие корни, свою логику, пусть и неосознанную. Часто он формируется, когда ребенок в раннем детстве не получает достаточного эмоционального отклика, тепла и безусловного принятия от значимых взрослых. Когда его потребности в близости и безопасности фрустрируются, он учится подавлять их, чтобы избежать боли отвержения. Он как бы говорит себе: «Если я не буду никого любить, меня никто не ранит». Но важно помнить, что прошлое не определяет нас полностью. Осознание – это уже первый, и очень важный, шаг к изменению, к исцелению, к построению более здоровых и доверительных отношений. Вы молодец, что так глубоко копаете, что не боитесь заглядывать в эти болезненные уголки своей души. Это требует большого мужества и честности перед собой. Далеко не каждый на это способен, особенно в вашем возрасте. Ее слова поддержки, ее принятие, ее способность видеть его таким, какой он есть, со всеми его страхами и уязвимостями, были для него дороже золота. Он чувствовал, как с каждой такой беседой его интерес к психологии – и к ней самой, к ее личности, к ее тайнам – только растет, становясь почти всепоглощающим. Они говорили о когнитивных искажениях, и Артем с юмором, хотя и немного смущенно, находил у себя «катастрофизацию» и «черно-белое мышление». Он рассказывал, как однажды не сдал зачет по второстепенному предмету и несколько дней ходил сам не свой, уверенный, что его вот-вот отчислят и что он никогда не сможет добиться чего-то в жизни. Полина Евгеньевна не смеялась, а серьезно, но с присущей ей деликатностью, объясняла, как эти иррациональные мысли влияют на самооценку, на настроение, на принятие решений, иногда приводя примеры из своей практики, разумеется, без имен и узнаваемых деталей, но Артему казалось, что она говорит о чем-то очень личном, о тех битвах, которые ей самой приходилось вести со своими внутренними демонами. Она рассказывала о том, как важно научиться отделять одну неудачу от глобальной оценки себя как личности, как важно видеть полутона, а не только черное и белое. — Важно научиться ловить эти мысли за хвост, Артем, — говорила она, постукивая ручкой по блокноту, словно подчеркивая важность своих слов. — И задавать себе вопрос: а действительно ли это так? Какие есть доказательства «за» и «против» этой мысли? Есть ли другие, более реалистичные, менее катастрофические объяснения? Это как тренировка для ума, как развитие внутреннего наблюдателя, который помогает нам отделить факты от наших страхов и интерпретаций, от тех искаженных линз, через которые мы привыкли смотреть на мир и на себя. Попробуйте вести дневник мыслей, это очень помогает. Психология действительно становилась для них мостом, перекинутым через пропасть возраста, статуса и жизненного опыта. Через обсуждение абстрактных концепций, через анализ чужих и собственных переживаний, они все больше узнавали друг друга, открывая друг в друге новые, неожиданные грани. Артем поражал ее своей способностью не просто запоминать термины и классификации, а интуитивно улавливать суть, проводить неожиданные, порой парадоксальные параллели, задавать вопросы, которые заставляли ее саму по-новому взглянуть на привычные вещи, на устоявшиеся теории. Он не боялся показаться наивным или смешным, его любознательность была искренней и обезоруживающей, и это подкупало ее, заставляло ее забывать о своей роли преподавателя и видеть в нем просто интересного, глубокого человека, с которым можно было говорить часами. Он мог, например, сравнить теорию Фрейда о бессознательном с айсбергом, а потом неожиданно перейти к обсуждению того, как эта метафора отражена в каком-нибудь современном фильме или книге, и Полина Евгеньевна с удивлением обнаруживала, что его интерпретации бывают очень точными и оригинальными. А Полина Евгеньевна, сама того не всегда осознавая, все больше раскрывалась перед Артемом, позволяя ему заглянуть за фасад строгого ученого, за броню профессиональной отстраненности, и увидеть там ранимую, ищущую, сомневающуюся женщину, со своими слабостями, страхами и несбывшимися мечтами. Она видела в нем не просто студента, а родственную душу, человека, с которым можно было говорить о том, что ее действительно волновало, не боясь быть непонятой или осмеянной. Его неподдельный интерес к ее предмету, к ее мыслям, к ее личности, был для нее как глоток свежего воздуха в затхлой, полной интриг и формальностей атмосфере академической рутины, где каждый был сам за себя и где искренность была не в почете. Иногда, увлекшись разговором, она забывала о времени, о том, что перед ней студент, и начинала говорить с ним так, как, возможно, не говорила ни с кем другим – о своих разочарованиях в науке, о своих сомнениях в правильности выбранного пути, о своем одиночестве, которое она так тщательно скрывала от посторонних глаз. Но чем глубже становилось их интеллектуальное и эмоциональное сближение, тем сильнее, почти до физической боли, нарастало между ними невысказанное напряжение. Их взгляды встречались все чаще, задерживаясь на долю секунды дольше, чем это было бы уместно между преподавателем и студентом, и в этих взглядах читалось столько всего – любопытство, интерес, симпатия, страх, надежда, какая-то мучительная, сладкая тоска. Случайные прикосновения – когда она передавала ему книгу или он указывал на строчку в тексте, и их пальцы на мгновение соприкасались, – вызывали легкую, но ощутимую дрожь и заставляли сердце биться быстрее, а кровь приливать к щекам. В их разговорах все чаще возникали неловкие, многозначительные паузы, наполненные каким-то смутным ожиданием, какой-то невысказанной нежностью, каким-то предчувствием чего-то важного и неизбежного. Эти паузы были красноречивее любых слов, они кричали о том, что оба пытались скрыть даже от самих себя. Иногда, во время такой паузы, Артему казалось, что если он сейчас не скажет то, что рвется у него из груди, он просто сойдет с ума. А Полина Евгеньевна чувствовала, как ее профессиональная выдержка дает трещину, как ей все труднее сохранять маску беспристрастного преподавателя. Они оба начинали смутно, почти на уровне инстинкта, осознавать, что их отношения выходят за рамки дозволенного, что между ними возникает нечто большее, чем просто профессиональный интерес и взаимное уважение. Это осознание было тревожным и волнующим одновременно, как хождение по канату над пропастью. Артем ловил себя на том, что все чаще думает не о ее лекциях, а о том, как морщинки собираются у ее глаз, когда она улыбается, или о том, какой беззащитной она кажется в моменты усталости, и это вызывало в нем острое, почти болезненное желание оберегать ее. Он представлял, как они могли бы гулять вместе по осеннему парку, говорить о чем-то простом и неважном, смеяться, держаться за руки. Эти мысли были одновременно и сладкими, и мучительными. А Полина Евгеньевна, к своему удивлению и некоторому испугу, замечала, что ждет его консультаций с каким-то особым, почти девичьим нетерпением, что его присутствие в ее кабинете наполняет ее жизнь новым, давно забытым смыслом, заставляет ее сердце биться чаще и вспоминать о том, что она еще молода и способна чувствовать, желать, любить. Она ловила себя на том, что выбирает одежду для их встреч чуть более тщательно, что поправляет прическу перед тем, как он должен войти, и эти мелочи пугали ее своей нелогичностью и неуместностью. Время шло, и это напряжение стало почти осязаемым, вибрирующим в воздухе между ними, как натянутая струна. Во время очередной консультации, когда они, склонившись над раскрытой книгой, их руки случайно встретились. Всего лишь мимолетное, легкое прикосновение кончиков пальцев, но оно было как удар тока, как вспышка молнии, осветившая на мгновение все потаенные уголки их душ. Они оба резко отдернули руки, словно обожглись, их взгляды встретились, и в этот момент, казалось, время остановилось, замерло, а мир сузился до пространства этого небольшого кабинета, до этого стола, до этих двух пар глаз, смотрящих друг на друга с какой-то отчаянной, запретной нежностью. В ее глазах он увидел смятение, испуг, растерянность и что-то еще, что он не мог расшифровать, но что заставило его сердце замереть отчаянной, безумной надеждой. А она увидела в его глазах такую откровенную, такую беззащитную, такую всепоглощающую нежность, что ей стало трудно дышать, словно из легких выкачали весь воздух. Ей захотелось коснуться его щеки, провести рукой по его волосам, сказать что-то теплое, утешительное, но она лишь судорожно сглотнула, чувствуя, как ее собственное тело предает ее, откликаясь на его близость. Пауза затянулась, став почти невыносимой, звенящей от невысказанных слов и нереализованных желаний. Первой нарушила молчание Полина Евгеньевна, хотя это стоило ей огромных усилий. Ей нужно было взять себя в руки, вернуть ситуацию под контроль, пока не стало слишком поздно. — Думаю… думаю, на сегодня достаточно, Артем, — ее голос прозвучал немного сдавленно, хрипло, совсем не так, как обычно. Она старалась смотреть на бумаги, а не на него, чтобы не выдать своего волнения. — Вам нужно… отдохнуть. И мне тоже. Артем молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как горит его лицо, как бешено колотится сердце, как дрожат руки. Он быстро, почти судорожно, собрал свои вещи и, неловко попрощавшись, почти выбежал из кабинета, боясь обернуться, боясь снова встретиться с ней взглядом, боясь, что если он останется еще на секунду, то сделает или скажет что-то непоправимое, что разрушит это хрупкое, только-только зарождающееся между ними чувство. Оставшись одна, Полина Евгеньевна долго сидела неподвижно, прижав руки к пылающим щекам, глядя на закрытую дверь. Ее руки дрожали. Она понимала, что они подошли к очень опасной черте, что еще один такой взгляд, еще одно такое прикосновение – и они оба сорвутся в пропасть. И что дальше так продолжаться не может. Нужно что-то решать. Срочно. Пока не стало слишком поздно. Она чувствовала себя как канатоходец, балансирующий над бездной, и одно неверное движение могло привести к падению.