Моя прелесть...

У Мун Джо стоит. Жёстко так стоит. Он растерянно смотрит вниз на собственную вздыбленную ширинку, а потом переводит взгляд на причину своей невиданной «радости», меланхолично хмыкнув. Похоже, вылазка за провизией закончится тем, что они с Лапулей сами станут чьей-то провизией. Потому что блядский любимый со своей дурацкой привычкой лезть на рожон в гордом одиночестве, при этом сверкая ублюдски грязной физиономией с выделяющимся линией Жизни шрамом и поджарым торсом, скрытым липкой от пота и крови футболкой, выглядит как грех. — Блять, не стой истуканом! Нас окружают! Стреляй, дебил! — прелесть глухо рычит ему в ухо, попутно всаживая нож в голову метнувшемуся к ним зомбаку, разрезая гниющую плоть с мягким чавкающим звуком. Мун Джо послушно поднимает свой перезаряженный пистолет и делает несколько «контрольных» выстрелов, попадая куда придётся. Ведь, сука, всё его внимание принадлежит размахивающему мачете Лапуле, отрубающему головы и швыряющему их на землю, превращая в мерзкое месиво.

«Кровь, мертвечина, грязь. Отвратительно!»

— Со, будь любезен уносить ноги! Мун Джо куда-то тащат. Он кому-то всаживает пулю в лоб, кому-то подстреливает обе ноги, мельком наблюдая за ползущим упрямым гадом, даже что-то злорадно орёт бегущей за ними толпе мертвецов, но всё происходит будто в наркотическом дурмане. Единственное, что осознаёт чётко: прелесть спасает его, помогает добраться до убежища, рискуя жизнью. А ещё… — Сука! — Мун Джо реагирует, выстрелом лишая вцепившегося в парня гада головы. Ошмётки гнилых мозгов разлетаются по всей округе, кровь брызжет фонтаном. Прелесть продолжает бежать, утаскивая Со за собой. Он стонет от боли, но старается не поддаваться панике. Укрытие близко. Мун Джо тревожно. Кровь стучит в висках, возбуждение пополам с ужасом не отпускает, а лишь усиливается. Понимает, что сходит с ума. И боится, что останется один. Прелесть укушен... *** — Чего пялишься? — рявкает Ю. Они второй час отсиживаются в заброшенной аптеке. Двери заперты и задвинуты стеллажами. Окна, на счастье, наглухо заколочены. В пустом помещении тишина бьёт по мозгам ощущением безысходности. Повсюду воняет кровью, спиртом, мазью Вишневского и бинтами. Мун Джо изумлённо моргает и лениво тянет: — Есть силы огрызаться — значит дольше протянешь, Чон У! — упомянутый глубоко вздыхает, заканчивая перевязывать запястье. Откладывает окровавленные ватки, инструменты и испорченную одежду в корзину. В одних брюках направляется к рюкзакам, долго роется в них и приносит две добытые банки каких-то консервов, усаживаясь рядом и кидая одну из них товарищу по несчастью. — Всё, что успел захватить. С таким напарником-растяпой зомби кажутся цветочками, — Мун Джо фыркает, ловко работая ножом. Он не собирается спорить, ведь Лапуля действительно бросил всё и помчался на выручку, едва заметив, что возлюбленный «разинул пасть и смело смотрит в лицо опасности». Только такая смелость нахуй не нужна. Едят они молча. Мун Джо осторожно наблюдает за парнем, бездумно тычущим ложкой в отвратительно выглядящий ком, с тревогой подмечая покрывшую бронзовую кожу бледность. — Поешь, Чон У. — Что-то не хочется, — дело плохо.

«Бледность тебе к лицу, прелесть. Сука!»

Чон У ставит банку на пол, отодвигая подальше. И всем корпусом поворачивается к Мун Джо, возвращая пожирающий взгляд. Глаза скользят по бледному лицу, спускаются к дрогнувшим рукам, держащим еду из последних сил, и останавливаются на судорожно согнутых коленях, отчаянно покачивающихся из стороны в сторону. Со шумно сглатывает. Стыд ещё больше подпитывает возбуждение, вызывая новый всплеск адреналина. Лапуля склоняет голову на бок. Тонкая рука грубо вклинивается между коленями, не давая возможности стиснуть их. — Ты дурак? — коротко, беззлобно, даже удивления нет. Идеальный мужчина, чёрт возьми! — Скорее уж отчаянный! — с кривой ухмылкой отзывается Мун Джо. — Реагирую на стресс таким образом. Вдруг помру, а не потрахался. Тем более, рядом со мной такой шикарный мужчина! — кокетливо добавляет, бесстыдно раздвигая ноги. — Хм, я бы с удовольствием тебя трахнул. Но, к сожалению, тебе нужно перезарядить пистолет, чтобы в любой момент ты мог пристрелить меня. От Чон У исходит жар. Времени и впрямь остаётся впритык. Со Мун Джо впервые в жизни не желает убивать заражённого. Потому что Чон У… дорог ему. Столько раз спасал, делился едой и постелью, помогал выживать в мире, поверженном в хаос. Умереть так глупо? Нет! В охваченный страхом, возбуждением и болью мозг проникает сумасшедшая мысль. Необоснованная ни логикой, ни медициной, ни здравым рассудком. Лишь душащим желанием спасти. — Лапуля, ты доверяешь мне? — шепчет, глядя в ошеломлённо расширенные глаза. Ладони Мун Джо беззастенчиво поглаживают обнажённую грудь, пальцы нагло пощипывают торчащие соски, раздразнивая чувствительную кожу, заставляя дышать сквозь плотно стиснутые зубы. Чон У резко вздыхает, и этот вздох звучит обречённо. Готов умереть, не видит иного исхода. Но всё же обессиленно шипит, сияя призрачной улыбкой: — Дерзай, сумасшедший. Только здоровым будь! — Мун Джо дрожит от проскользнувшего в голосе искреннего беспокойства. Его любимый всегда заботится обо всех, а про себя совсем забывает. Пора исправить это недоразумение. Ю нещадно трясёт, тело покрыто крупинками пота. Ему хочется скукожиться на полу и попросить продырявить затылок, пока не поздно. Но он покорно сидит, прислонённый к стене, и, прикрыв уставшие воспалённые глаза, позволяет себе просто чувствовать жадные поцелуи, приятно охлаждающие разгорячённую лихорадкой кожу, и проворные руки, рывком стягивающие порванные штаны. Мун Джо любуется им. Гладит напряжённые мышцы, голодно целует припухшие, пересохшие от жара губы, смачивая слюной, покусывает шею, оставляет засосы на груди и животе, даже пробует на вкус полувставший член, проведя языком и жарко обещая: — Обязательно вылижу тебя всего, моя прелесть. Только живи, прошу, — а затем помогает повернуться задом, подкладывая под тяжелеющую с каждой секундой голову сложенную рубашку, чтобы не так жёстко было приземлиться ею на пол. Лапуля сдавленно мычит благодарности. Утыкается носом в подстилку, выпячивая задницу сильнее. Бёдра болят от усилий, разъезжаются в разные стороны. Но парень ловит себя на мысли, что желания вцепиться в глотку пока не возникает. Зато появляется странная концентрация всего существа на запахе. Секса, желания Мун Джо, собственного возбуждения... Непонятно, чего хочется больше? Вздохнуть поглубже или выползти отдышаться и проблеваться от его приторности? Мун Джо торопится. Так как видит: Чон У принюхивается, смотрит из-за плеча покрасневшими глазами и скалится. А потому Со натягивает на себя презерватив, ещё раз разминает пальцами пугающе расслабленные мышцы и легко входит, медленно размыкая жаркие стенки. — Прелесть моя, какой ты узкий! Так идеально принимаешь своего идиота. Сосредоточься на мне. Ничего не бойся, — голос мужчины мягкий, успокаивающий. Он останавливается, чтобы перевести дух. Под ним красиво выгибается тонкое тело, такое горячее, такое желанное. Внутри жарко, тесно и мокро. Прелесть запрокидывает голову, вжимаясь затылком в плечо. Медленно разводит ноги шире, плавно вращая бёдрами, и мягким рывком делает размеренное движение. Чуть вперёд, почти выпуская из дырочки член. Потом, также грациозно подаётся назад, насаживаясь и вызывающе рыча. Сам выбирает необходимый темп. Показывает, как нужно. И Мун Джо слушается. Второй толчок делает сам, держась крепко за бёдра. Двигается неспешно, тягуче. Зарывается рукой во влажные чёрные волосы, с каким-то детским восторгом сознавая, что они целы, не осыпаются. Лижет солёную кожу, целует стонущие блестящие от слюны губы, укрывает собой, греет, не даёт и минуты на тяжёлые мысли, каждую заменяя сжирающим мозг наслаждением, пульсирующим, неистовым, хаотичным. Обласкивает пылающие щёки губами и пальцами, водит ладонями по всему дрожащему телу, не упуская и миллиметра прекрасного. И говорит, говорит, говорит. О планах. О том, что будет заботиться о нём. О том, что Лапуле больше не придётся никого защищать. Он заслуживает отдыха. — Со мной ты можешь быть капризным ребёнком, моя прелесть. Не стоит стесняться своих слабостей, — воркует Со, умиляясь тихому бурчанию. Мужчина прижимается к парню, чувствуя незаметно подкрадывающийся пик. Кладёт руку на дёргающийся член, поглаживая и слегка царапая ногтем сверхчувствительную головку, доводя до трясучки. И непрерывно смотрит в прояснившиеся глаза, в которых читает… нежную, неколебимую веру. Чон У верит каждому слову. Каждому ласковому движению руки. Каждому мягкому толчку внутри, подводящему к краю пропасти. Каждому нежному поцелую на припухших губах. — Ты… псих, Мун Джо! — хрипит он с ухмылкой. — Но может поэтому ты до сих пор жив? И я тоже, — а потом обхватывает рукой шею мужчины, притягивая для страстного, дающего обещание, поцелуя, и с силой толкается до упора, сжимаясь и со стоном кончая, пачкая ласкающую его руку. Лапуля валится на пол, сразу же вырубаясь. Мун Джо едва успевает подставить под голову ладонь, дабы тот ни дай бог не ударился. Встревоженно ощупывает неподвижное тело, проверяет выровнявшийся пульс, трогает губами взмокший лоб и счастливо лыбится, когда понимает: Прелесть спит сытым сном. Прелесть отважно борется с заразой. Прелесть… хочет быть с ним... Мун Джо не знает, наступит ли для них завтра? Но точно знает, что, пока сердце Лапули бьётся в его руках, сегодня никогда не закончится.