Тайный суд Кейсаку Акаги

Акт I: Тяготы Суждения

(СЦЕНА: Совещательная комната Верховного суда города Токио. Судья КЕЙСАКУ АКАГИ, муж сурового облика, сидит за столом, вчитываясь в бумаги. АЙТО УМЕНО, судебный пристав, стоит почтительно у двери. ЧИНАЦУ ОСИРО, старая соседка, нерешительно входит.) КЕЙСАКУ АКАГИ: (В сторону) Весы Фемиды, хладны и верны, Душе моей неслышно тяжелы. Наброшу на плечо я плащ из горностая, От сплетен он всегда меня спасает. Как может тот, кто смертных судит рок, Общаться с теми, кто в миру живёт? Всяк жест, всяк взгляд, всяк звук, что изойдёт, Должны быть взвешены, чтоб суд не пал. Народный взор, как тысячи очей, Стремится правду вырвать из теней. И я, сосуд для воли строгих прав, Стоять обязан, от толпы отстав, Дабы не зрел во мне он плоть и кровь, Но лишь исток, где справедливость вновь Течёт рекой. Сей груз, сей тяжкий крест, Жить в одиночестве, без всяких мест, Где сердце нежно, разум чист и строг, Хранить от мира свой суровый рок. УМЕНО: Мессир, пришла к вам нынче гостья вновь, Душа простая, полная любовь. Старушка Оширо, с соседних улиц, С поклоном низким, с шагом, что сутулясь, Едва ступает... КЕЙСАКУ АКАГИ: (Вздыхает) Пусть войдёт тогда, Хоть долг зовёт, и близится беда. Лишь краткий миг, от тяжких дел моих, Могу я дать, сей миг, для душ простых. ЧИНАЦУ ОШИРО входит и кланяется. КЕЙСАКУ АКАГИ: Что привело вас, добрая душа, К моим дверям? Часы мои спешат, И мчатся прочь, ведь важные дела Законной правды ждут меня сполна. ЧИНАЦУ ОШИРО: Мой господин, простите сей приход, Но на базаре слух дурной идёт. О судах шепчут, о суровой доле, Как судия вершит людскую волю. Твердят, что вы один, без радости и сна, Идёте тропкой, что судьбой дана. Я принесла вам рисовых лепешек, Чтоб дух ваш не был в горестных огрехах, От шума толпы, от судящих очей, Что ищут в вас изъян, средь мрачных дней. КЕЙСАКУ АКАГИ: Ваш дар, мадам, пришёлся мне по сердцу, Его не зрел давно у створок дверцы, Но знайте, дух Фемиды, что столь строг, Таиться должен, избежав дорог Народной сплетни, праздного словца. Мой путь уединён, без лживого лица, Лишь плата это за святую правду, Держать весы, не зная зла и жажды. Что до лепёшек — вот вам мой поклон, Но от мирского я всегда вдали, как сон. ЧИНАЦУ ОШИРО: Я поняла, мой господин, хоть боль Пронзает сердце, видя вашу роль. Прощайте же, пусть дух ваш обретёт Покой в делах, что разум ваш зовёт. (ЧИНАЦУ ОШИРО выходит. КЕЙСАКУ АКАГИ возвращается к бумагам.) КЕЙСАКУ АКАГИ: (Поворачивается к УМЕНО) Мир внешний — лабиринт, где путь неясен, И каждый шаг, увы, порой опасен. Но здесь, мой друг, закон ведёт мой взгляд, И в нём одном я истинно богат.

Акт II: Тяготы Детства

(СЦЕНА: Скромный дом в Токио, много лет назад. Юный КЕЙСАКУ, не старше семи, стоит перед отцом, КЕНДЖИ АКАГИ, который также является судьёй, выглядит строгим, но добрым. Юный МАСА, друг Кейсаку, стоит смущённо в стороне.) ЮНЫЙ КЕЙСАКУ: (Со слезами на глазах) Отец! О, Отче! Совершилось зло! Мой друг, Маса, под солнцем, что взошло, Меня ударил, по этой нежной щеке! Он на меня напал, и я так слаб теперь! Толкнув меня, забрал мою игрушку, И громко ржал, как злобная зверушка! Молю тебя, Отец, всем сердцем, что болит, Суди его сейчас, пусть мир его сгорит! Произнеси приговор, суровый и по правде, За предумышленное злодеянье! Нарушил он закон, что ты учил меня, Что мир и честность быть должны всегда! КЕНДЖИ АКАГИ: (Мягко улыбаясь) Мой сын, мой сын, я вижу пыл в тебе, Судья грядущий, в малой сей судьбе. Но стой, мой дух, законный наш предел Не постигает детских мелких дел. Хотя и злу должно быть мщенье, Закон сам по себе, имеет снисхожденье. В стране нашей, мудростью веков, Деянья детские не судят из оков. Статья сорок один, великий наш устав, Гласит с ясностью, что легче нрав, Несут те, чьи года ещё малы, Чьё разуменье ясно, без золы. Суд не осудит нежного юнца, Чей разум чист, как белая река. Их промахи, рождённые игрой, Не для судейства, в день сей роковой. ЮНЫЙ КЕЙСАКУ: Но Отче, мне же больно! Он напал! Смеялся надо мной, за клок волос он брал! Его закон хранит, но мне куда пойти? Где справедливость в жизни мне найти? Зачем терпеть сей гнев, сей горький яд, Неужто он совсем не виноват? КЕНДЖИ АКАГИ: (Опускаясь на колени к сыну) Мой милый сын, закон — могучий дуб, С корнями вглубь, с ветвями, что не груб. Он слабых защитит, сильных направит в путь, Но детские раздоры — иная суть. Прощенье, пониманье — вот орудья, Могущественней всех судебных правил, чудных. Иди, поговори с Масой, скрепите нить, Ведь дружбы узы — ценность, что хранить Дороже гнева, что в ребёнке вспыхнул вдруг. Закон подождёт, для более серьёзных мук. (Поворачивается к МАСЕ) А ты, юнец, хоть нет тебе оков, Учись друзей встречать без злых грехов. Рука нежна, и слово доброты, Ценней сокровищ, чем вражды черты. ЮНЫЙ МАСА: (Глядя на КЕЙСАКУ) Прости, Кейсаку. Я не хотел тебя Так сильно ранить, или видеть, как скорбя, Ты плачешь. Я отдам твою игрушку, Не буду больше злобною зверушкой. ЮНЫЙ КЭЙСАКУ: (Всё ещё в слезах, но смягчаясь) Клянёшься, Маса? Искренне, душой? Не будет больше драк, что дружбу рушат злой? ЮНЫЙ МАСА: Клянусь, Кейсаку, солнцем, что встаёт. КЕНДЖИ АКАГИ: (Вставая) Вот, сын? Мир, пониманием рождён, Урок усвоен, в мудрость облечён. Закон — лишь путевод. Любовь сильней, Чтоб исцелить обиды детских дней.

Акт III: Суд над Мотобе

(СЦЕНА: Суровая судебная зала. Судья ЧИАКИ НИШИТАНИ председательствует. Прокурор МИДЗУКИ НАКАБАЯШИ и Адвокат РИКУТО УЕНО стоят перед ним. КИЁХИКО МОТОБЕ, грубоватый человек, стоит в качестве обвиняемого. Юный КЕЙСАКУ, теперь немного старше, сидит в галерее, внимательно наблюдая. КЕНДЖИ АКАГИ, его отец, присутствует как свидетель, явно раненый, с повязками на голове.) ПРОКУРОР НАКАБАЯШИ: Ваша Честь, и вы, почтенные мужи, Мы предстоим пред вами, средь лжи. Обвиняемый, Киёхико Мотобэ, встал, С руками в крови, что злобой начертал На свою душу! Он нападал, со всей Своей жестокостью, на судью, в поре Ночной! Мой Господин, его страданья, Ужасный вид, что вызывают разрыванье Души! Он злобен, полон дикой мести! Мы требуем суда, чтоб правосудье, чести Восторжествовало! Свидетельство его, Акаги Кенджи, ясно, без всего Сомненья! Мужчина, не боится ничего! АДВОКАТ УЕНО: (Спокойно вставая) Мой друг учёный, рисует яркий вид, Злодейства, злобы, что в душе сидит. Но страсти кисть, порой скрывает правду, И ослепляет взор, что ищет правды жажду. Клиент, Мотобе, нынче пред виной, Но доказательства, мой Господин, порой, Бывают ложны! Обвинение, с пылом, Не показало, с ясностью, мне, милым, Ни одного довода, вне всяких тех сомнений, Что связывают клиента с этим злодеяньем! И кроме жертвы, очевидца нет, Где, спросите, орудье? Тоже нет! Слухи и страсти — не законный повод, Чтоб человека в цепи заключить, как довод! Мы просим правды, не отмщенья злого, И оправданья, от огня сего! СУДЬЯ НИШИТАНИ: (Поворачивается к КЕНДЖИ АКАГИ) Коллега, ждём мы ваш рассказ о ночи. Рассказ ваш свет прольёт, когда захочет. КЕНДЖИ АКАГИ: (Голос напряжён, но твёрд) Он бил меня, удары были злы, Жестокой силой, что сжигала до золы. Он жаждал кошелька, и я сопротивлялся, Он бил меня, безжалостно смеялся. Я видел лик его, хоть тени были там, Его жестокий умысел меня пронзал. Киёхико Мотобе, клянусь, что это он, Тот человек, что бил меня, как слон! АДВОКАТ УЕНО: (К КЕНДЖИ АКАГИ) Мой Господин, со всем почтеньем, память ваша, Но в темноте, всё может быть не так, как чаша. Не мог ли кто-то, схожий по личине, Напасть на вас, совсем неотличимый? Нет доказательств, кроме слова лишь, Что может устоять, где разум, словно мышь! ПРОКУРОР НАКАБАЯШИ: Возможно ли такое? Оскорбить судью! Его слова — есть правда, я стою! СУДЬЯ НИШИТАНИ: Цыц! Тихо! Тишина в моём суде! (После паузы, он смотрит на доказательства) Хоть обвинение сильно в мольбе, Недостаёт улик, для всех в толпе. Орудья, отпечатков, иль другого глаза, Чтоб подтвердить все обвиненья фразы. Хотя сочувствие к коллеге глубоко, Закон быть должен строго высоко. Доказывать здесь должен прокурор, Но здесь он проиграл тяжёлый спор. А нынче, суд, с тяжёлою душою, Не бременит невинного виною. Киёхико Мотобе, ты оправдан! (Коллективный вздох из галереи. Юный КЕЙСАКУ, чьё лицо искажено мукой, бьётся головой о деревянные перила, глухой стук эхом разносится в тишине. Его отец бросается к нему.) ЮНЫЙ КЕЙСАКУ: (Шепчет, почти про себя) Где справедливость? Где? Закон — лишь ложь! Коль правда гибнет, и виновный прочь!

Акт IV: Открытый Суд над Хёдо

(СЦЕНА: Верховный суд города Токио. Судья КЕЙСАКУ АКАГИ (взрослый) председательствует. Прокурор ТАКЕХИКО КОИЗУМИ и Адвокат МАСАТО НАКАГАВА присутствуют. ТЕЦУЯ ХЁДО, человек леденящей неподвижности, сидит на скамье подсудимых. Сержант ХИДЕЁШИ САТО стоит в качестве свидетеля.) ПРОКУРОР КОИЗУМИ: Ваша Честь, и вы, почтенные здесь, Мы предстоим пред ужасом, что есть! Наш обвиняемый, Тецуя Хёдо, встал Пред сим судом. Он руки кровью запятнал Невинных! Семья, четыре души, светлы, Погашены жестоко игом мглы! Отец, и мать, и дети, юны и чисты, Убиты жадностью, мотивом для хулы! Через грабёж он жизни их забрал, И погрузил всех в вечную печаль! Молчит он, но молчанье кричит Лишь про вину, что злым, порочным мстит! Мы требуем последнего, мольбы, Что правосудье требует: казни, без борьбы Сомнений или милости, для этой злой руки, Что скорбь несёт во все дома страны! АДВОКАТ НАКАГАВА: (Вставая, с размеренным тоном) Мой Господин, деянья ужас признаю, Кровь стынет в жилах к сердцу моему. Но правосудье, хоть стремится зло исправить, Ведомо заповедям древним, что тут правят. Клиент мой, Хёдо, молчалив и тих, Перенося всю боль, средь взглядов столь чужих. Молчанье не докажет нам вины, А в обвинениях без правды нет нужды. Нам всем здесь нужно соблюденье правил, Что защитят права тех в том числе, кто правил Злодейством. Справедливости мы ждём, Не местью, но законом. Вас лишь ждём. КЕЙСАКУ АКАГИ: (Поворачивается к ХЁДО) Тецуя Хёдо, будешь говорить Или молчанье, сквозь сей суд, таить Без слова правды, без мольбы, без слов? Суд ожидает твоего ответа вновь. (ХЁДО остаётся молчаливым, его лицо бесстрастно.) КЕЙСАКУ АКАГИ: (Вздыхает) Пусть свидетель, сержант Сато, клянётся. Его показанья, мы сравним, как солнце. СЕРЖАНТ САТО: (Вставая на место свидетеля) Мой Господин, клянусь, по чести, по душе, Сказать всю правду, без лжи и без клише. Мы обыскали Коганэя тёмный лабиринт, И нож нашли, в мусорном баке, как принт. Кровавый нож, в соседнем баке, там, То самое орудье, что нанесло каждый шрам! Изъял его я, ведь нужда была Спасти улику, нас ждала б беда! АДВОКАТ НАКАГАВА: (Вскакивая) Услышьте мой протест! Здесь тяжкий грех! Внушает та улика мне лишь смех! Без ордера, судебного указа! Изъят был нож без всякого приказа! Мы требуем, чтоб всё по правде было, Не так, чтоб святость правил погубило! Я исключить прошу немедля нож Из дела данного, он правду, словно ложь, Порочит, оскверняет сам исток, Откуда справедливость мчит, как ток! ПРОКУРОР КОИЗУМИ: (Возмущённо) А как же спешка? Нам был нужен шанс! Где меры в роковой последний час, Дабы спасти невинных от беды? Закон стремится большей избежать резни! КЕЙСАКУ АКАГИ: (Размышляя, затем ударяя молотком) Посовещавшись здесь, на этом месте, Постановляет суд, ради закона чести, Ходатайство принять об исключеньи, И удалиться для дальнейших размышлений.

Акт V: Разговор с Умено

(СЦЕНА: Личные покои Кейсаку Акаги. КЕЙСАКУ АКАГИ стоит у окна, глядя наружу. АЙТО УМЕНО входит.) УМЕНО: Мессир, весть разлетелась, как пожар, По всем палатам, как ночной кошмар. Судачит чернь, с неверием в глазах, На правосудье, в древних сих стенах. "Свободен Хёдо, хоть вина ясна!" И ставят под вопрос всю вашу власть сполна. КЕЙСАКУ АКАГИ: (Отвернувшись от окна, лицо его мрачно) Пускай себе судачат и кричат. Закон суров, но редко звучат Против страстей, толпы людской. Но я, судья, оставлю это за собой. Тот нож был взят без ордера, фатально. Покорен суд закону досконально. Закон, увы, у нас начертан кровью, Хоть зло растёт, не может быть он сломлен. Ему противоречить ради правой цели, Равно разжечь опаснейший огонь, что еле Погасишь. Ибо коль закон себя Предаст, то быть беде, а, истина, скорбя, Укроется. Так я, с тяжёлою душою, Не облагая никого ненужною виною, Публично оправдал его, чтоб чистота Закона сохранилась. Пусть идёт пока, Свободный, под щитом закона, как стена. УМЕНО: Ужель, мессир? Тогда наш труд напрасен? Чудовище на воле, путь его опасен! Моё сердце болит, что зло такое, Гуляет враг беспечно пред толпою! КЕЙСАКУ АКАГИ: (В его глазах мелькает мрачная решимость) Беспечно? Нет, не угадал, Умено! Закон публичный - та ещё гиена, Но справедливость, истинна, глубока, Находит путь, когда темнеет око. Публично Хёдо суд не осудил, Но он предстанет пред судом, что в тайне был, О коем знаем мы с тобой наедине. Он ходит к воле, но - давно в беде. УМЕНО: Та речь, мессир, чудную мысль будит. Незримый суд, что просто так не судит? КЭЙСАКУ АКАГИ: О да, мой друг. Он мнит себя умней, Он под законом, чистым, как ручей. Но есть иной мой суд, иные есть указы, Что шепчут правду, как поэта фразы. Он ищет мест, где зов утех звучит, Район развлечений, где ночь молчит Над всей беспечностью. Там он найдёт покой, Не зная, что столкнётся он с бедой. УМЕНО: Есть план, и вне публичного суда? Поймать злодея раз и на века? КЕЙСАКУ АКАГИ: Всё так. Он должен быть взят снова под арест, Покуда зло на людях не поставит крест. Ни публики, ни стражи городской, Чтоб не нарушить в ночь мирской покой. Умено, я удачи пожелаю, Ты мне всегда и был, и есть лоялен. Готовься. И да будет ночь нам другом, А правда вылезет наружу без испуга. УМЕНО: Мессир, служу я вашей праведнейшей воле. Пусть дело чёрное, оно наполнит мою долю Таким же смыслом. Ему больше не гулять. И мы исправим сие зло, что не унять.

Акт VI: Захват Хёдо

(СЦЕНА: Тускло освещённый переулок в развлекательном районе Токио. Звуки веселья доносятся издалека. АЙТО УМЕНО, переодетый, крадётся в тенях. ТЕЦУЯ ХЁДО, выглядящий расслабленным и уверенным, выходит из оживлённого заведения.) УМЕНО: (В сторону, про себя) Вот змей ползёт, из золотого логова, Не зная даже, что охотник ждёт его. Он нежится в свободе, купленной ценой, Но тайный суд застал его, в ночной Поре. Слова мессира, как маяк во тьме, Ведут меня, дабы оставить след в земле. Район, где ищут грешники покой, Ловушкой станет, что сметёт его долой. (УМЕНО выходит из теней, преграждая путь ХЁДО.) ХЁДО: (Вздрогнув, затем усмехаясь) Что, добрый сэр? Моё лицо смутило вас? Иль милостыню просите, в сей час? Я человек свободный, по закону, Так отойди, и дай пройти, без стона! УМЕНО: (Голос низкий и твёрдый) Свободный, говоришь? Публичный суд, быть может, Тебе позволил на свободу, что тревожит, Пройти. Но есть иной закон, незримый, Что судят души, как зараза злые. Тэцуя Хёдо, путь окончен здесь. Весы Фемиды для тебя, как весь Твой рок. ХЁДО: (Смеётся, резкий, скрежещущий звук) Что мелешь? Чей же это крик? Не знаю я закона, что мой миг Свободы может отменить мгновенно! Ты говоришь о мраке и о тени? Я стражу позову! Ты смеешь мне мешать? Остерегись, иду я новый день встречать! УМЕНО: (Приближаясь, с непоколебимым взглядом) Твой новый день настал, по правде, здесь. Твои скитанья злые мы теперь пресечь Должны. Ни черни, ни руки властей, Но тайный суд, в тени среди теней. Четыре жизни взял, за бренный клад, И думал, что закон отмоет кровь, как град! Но силы высшие, с высот незримых, зрят, И требуют своё, как звёзды, что горят! (УМЕНО бросается, быстро и бесшумно, одолевая ХЁДО, прежде чем тот успевает среагировать. ХЁДО сопротивляется, но хватка УМЕНО железная.) ХЁДО: (Задыхаясь) Пусти меня, глупец! Ты что творишь? Ты пожалеешь, что в ответ молчишь! Твоё деянье противозаконно! УМЕНО: (Заглушая протесты ХЁДО) Твой крик потонет в пустоте бездонной. До слухов не дойдёт он посторонних. В мольбе нет смысла, поздний час настал. Иди со мной в злой рок, что сам избрал. (УМЕНО тащит сопротивляющегося ХЁДО в ожидающий, неприметный автомобиль. Сцена переносится в заброшенное, старое правительственное здание, его нижние уровни кажутся забытыми.) УМЕНО: (Ведёт ХЁДО по разрушающейся лестнице в огромное, гулкое подземелье) Зайди-ка, Хёдо, в этот мрачный дом, Что прозван в шутку Вавилонским дном. Мессир свернул ту башню в ада глубь, Где тайны старой истины нас ждут, А не театр. Солнце тут не светит, Но правды свет тьму в сердце твоём встретит. ХЁДО: (Сопротивляясь, голос полон ужаса) Как странно находиться в этом доме! Я ж был оправдан нынче по закону! Тебя ж за твой повесят произвол! Вы - не закон! Безумство! Вы - позор! УМЕНО: (Толкая его вперёд) Закон - лишь облик. Внутренность не та. Публичный суд на ложь из-за тебя Купился. Истина лишь в этом зале ждёт. Встать, джентльмены! Новый суд идёт!

Акт VII: Тайный Суд

(СЦЕНА: Подземелье старого правительственного здания, тускло освещённое. Судья КЕЙСАКУ АКАГИ сидит на импровизированной скамье. Прокурор ИНОУЕ САЕДЖИ стоит напротив, суровая фигура. Адвокат МАСАХИРО ЯНАГАВА (тот самый Маса) стоит рядом с ХЁДО, который связан. АЙТО УМЕНО стоит на страже.) ПРОКУРОР САЕДЖИ: Ваша Честь, пред ваши светлы очи, Был приведён злодей, что как-то ночью Закон попрал, себя же запятнал Невинной кровью, Хёдо, что мечтал Над правом посмеяться, и его поток Остановить. Суд публичный, строгий рок, Его освободил, по букве, не по духу, Чтоб он гулял по нашей земле, без слуха. Но здесь, где правда властвует одна, Мы будем требовать особого суда. В ту злую ночь убил он четверых, За жадность, за корысть, за стоны их! Он не явил ни жалости, ни боли! Я требую, мессир, последней воли! Казнить его! Чтоб Бог увидел, даром Что скрытно, правду без аксессуара: На преступленье будет наша кара! ХЁДО: (Сопротивляясь оковам) Какая-то двойная ваша кара! Я тем же самым был судьёй оправдан! Вас всех за ваш повесят произвол! Вы - не закон! Безумство! Вы - позор! КЕЙСАКУ АКАГИ: (Ударяя по скамье небольшим, тяжёлым камнем) Цыц, подсудимый! Права слова ты дождёшься, Когда к тебе из нас кто прямо обернётся! Закон безмолвен здесь, но правда говорит, Хоть скрытно ищет свой покой, как Вечный Жид. Позор лишь в том, что ты обрёл свободу. Но здесь узришь ты истины природу. Я возвращаю слово прокурору, Дабы он свет пролил на дело спора. ПРОКУРОР САЕДЖИ: (Поворачивается к ХЁДО) Признайся, злыдень! Правды жаждем мы О всех злодействах, страхом что полны! Зачем ты убил их? Ну же, признавайся! Скажи, чтоб Бог принял тебя на счастье! (ХЁДО остаётся молчаливым, его лицо бесстрастно. На губах САЕДЖИ играет мрачная улыбка. Он вынимает из рукава маленький, острый нож и, с леденящей хладнокровием, вонзает его в колено ХЁДО. ХЁДО кричит от агонии.) ХЁДО: (Крича) Ах! Пощадите! Стой! Я всё скажу! Боль! Агония! Я здесь в плену стою! Я сделал это! Да! За деньги, и за злобу! Мольбы их - тлен был супротив жестокой пробы! Я смеялся, когда они молили, плакали, умирали! Их ужас, как сладкая музыка, в душе играли! Я каюсь за свой грех, клянусь, Господь, прости! Груз сей вины я больше не могу нести! АДВОКАТ ЯНАГАВА: (Выступая вперёд, его лицо бледно, он держит небольшое устройство) Мессир, прошу у вас мгновенье, если можно. Ещё есть истина, что спрятать невозможно. (Он нажимает кнопку. Аудиозапись заполняет зал. Голос ХЁДО, ясный и насмешливый, дразнит его жертв, описывая их страх в ужасающих подробностях.) ЗАПИСЬ (ГОЛОС ХЁДО): Кричите, сопляки! Как ваши крики сладки! От мольб зависит мой триумф, и обо мне загадки! (Запись заканчивается. В комнате воцаряется оглушительная тишина.) АДВОКАТ ЯНАГАВА: (Голос дрожит от отвращения) Мессир, та запись, что из комнаты допросов, Являет душу, тёмных полную вопросов. Его раскаянье, и слёзы, и мольба, Всё маскарад очередной, как дважды два! Расчётливый, коварнейший обман! Сей муж, мессир, насмешлив, как туман! Прошу самоотвода! Как теперь понять, Что он хотел на самом деле нам сказать? Его притворство, или жестокий смех? Кем был поистине той ночью человек? Обманом суд запятнан столь глубоким, Что правосудие не может быть столь строгим! ПРОКУРОР САЕДЖИ: (Триумфальный блеск в его глазах) Мессир, ведь истина сейчас яснее дня! Теперь в сём зале нет и места для вранья! Всех жертв он бил ножом, но наш - ещё точней. В тот вечер он бесспорно был злодей! КЕЙСАКУ АКАГИ: (Его взгляд прикован к ХЁДО, затем к ЯНАГАВЕ) Самоотвод не нужен. Истина проста, При свечном солнце, это полная луна. Мы вскрыли через боль обманное нутро. Ваше участие, друзья, теперь завершено.

Акт VIII: Повешение

(СЦЕНА: Та же подвальная камера, теперь темнее, освещённая единственным фонарём. В центре стоит грубая виселица. КЕЙСАКУ АКАГИ и АЙТО УМЕНО стоят мрачно. ТЕЦУЯ ХЁДО, бледный и дрожащий, ведётся к виселице.) КЕЙСАКУ АКАГИ: Тецуя Хёдо, свой услышь последний рок. Мой тайный суд земной впечатал твой чертог. За преступления, что не были судимы, Ты встретишь кару непреодолиму. Своей ты жизнью платишь за чужие, И не решётки ждут тебя стальные, А смерть в петле. Сей приговор, суров, Ты слышишь за невинных мертвецов. Пришла пора. Ты слышишь бой часов, Последний бой, до первых петухов. ХЁДО: (Голос хриплый от ужаса) Нет! Я молю вас! Пощадите! Дайте жить! Я раскаялся! Мне ещё есть что подарить! Я изменился! Я боюсь, друзья! Я умоляю: пощадите же меня! У вас нет на это права, кровопийцы! Вы двое - не судья, не пристав, а убийцы! Вы пачкаете кровью ваши руки! Вы незаконно обрекли меня на муки! УМЕНО: (Выступая вперёд, лицо его решительно) Как смеешь говорить ты о законе с нами, Когда глумился ты над ним, над страхом, над мольбами, Когда погибли мать, отец, и сын, и дочь, Но ты упился гибелью их в ночь? Ты думал скрыться за щитом закона, Покуда гибли те, кто точно не виновны! Тебе? Пощады? Тому, кто в ней невинным отказал? Тому, кто ради денег семьи вырезал? КЕЙСАКУ АКАГИ: (Его голос, как холодная сталь) Коль мог ты убивать, с таким жестоким злом, И думал, что деянья твои, как добрый сон, Тогда прими свой конец, как муж, коль муж ты есть, И встреть сей мрак, что ждёт тебя, как весть. Твой приговор уже не подлежит кассации, Да будет долг уплачен, согласно строгой санкции. Рассвет в пути, уже четыре и ноль-два. Последний миг, чтоб чистой стала жизнь твоя. ХЁДО: (Крича, яростно сопротивляясь) Нет! Нет! Пощады! Не я хочу умирать! Пустите, сволочи, и дайте мне бежать! Это кошмар! Я точно в страшной антисказке! Злодейство ваше я ещё предам огласке! УМЕНО: (Толкая ХЁДО к виселице, его хватка непреклонна) Твой крик потонет в пустоте бездонной. До слухов не дойдёт он посторонних. За то, что ты чужие жизни воровал, Тебя суд справедливо покарал. (УМЕНО накидывает петлю на шею ХЁДО. ХЁДО сопротивляется, глаза его широко раскрыты от ужаса.) КЕЙСАКУ АКАГИ: (Кивает УМЕНО) За справедливость! (УМЕНО дёргает рычаг. Тошнотворный глухой удар. Тело ХЁДО бьётся в конвульсиях, затем замирает. Фонарь отбрасывает длинные, пляшущие тени на стены. КЕЙСАКУ АКАГИ и УМЕНО стоят в тишине, их лица отмечены мрачной решимостью.) УМЕНО: Всё, мессир. Уплачен долг. Весы в покое, хоть и скрыты за полог. КЕЙСАКУ АКАГИ: (Глядя на неподвижную фигуру) И впрямь, Умено. Горький, тяжкий труд. Но истина порой скрывает свой маршрут. Закон публичный может и споткнуться. Но грани истины в конце концов найдутся.

Акт IX: Монолог Кейсаку на Рассвете

(СЦЕНА: Тот же подвальный зал, теперь залитый слабым, холодным светом рассвета, проникающим сквозь высокое, грязное окно. КЕЙСАКУ АКАГИ стоит один, глядя на пустую виселицу. Тело Хёдо убрано.) КЕЙСАКУ АКАГИ: (Монолог) Рассвет встаёт над миром обновлённым, И с этим светом, дух мой - озарённый Спокойной целью. Дело закрываю. О тайный суд, столь горьковато-сладкий. Как много слышал я в суде Верховном О правде ясной, о порядке строгом, Но я узрел, как хитрый ум способен Ткань исказить движеньем столь неробким. Шагать его заставить против правды, И отвергать её, как злые бюрократы, Оправданными чудища гуляют, И суд публичный тайно оскверняют. Но есть иной закон, иная правда, Незримый путь чрез точку невозврата Немногим тем, кто смеет в ночь ступить, Иную справедливость получить. Отец уж мёртв от травм, разбойник был оправдан. Я с детства сам себе не знал покоя и пощады. Закона буква, хоть должна быть строго чтима, Слёз не уймёт, что льются столь неумолимо. И так познал я: чтоб в мир вернуть гармонию, Я должен сотворить второзаконие. Те, кто играл с законом, словно в карты, Кто попирает власть его бестактно, Кто взял его как щит для преступлений, Они заплатят, каждый в своё время. Кто покусится на закон в судах открытых, Тот испытает пламя Тайного суда. Вот истина, что я теперь воспринимаю. Вот мое бремя, что я как судья скрываю. Восходит солнце, с ним - моя решимость, Хранить баланс, и правду развивать. Открыл секрет не для распространенья, У справедливости есть тайные теченья, В тени второй закон я сохраню, И тайны, ради правды, сберегу.