Ненастоящее

      Версо всегда наблюдал за ней.       Изредка возвращаясь в Люмьер — тот самый, который остался от «настоящего» (хотя что здесь вообще было настоящим?), выброшенный аксоном куском земли в море.       На темных берегах — спасая её из-под града световых ударов срисованного Алиной Ренуара, пришедшего за тотальным уничтожением всех участников очередной Экспедиции.              До присоединения к Экспедиции 33 — следовал по пятам, через шаг, наступая на чужие протоптанные следы невидимой тенью до тех пор, пока не пришла пора принять непосредственное участие в судьбе группы.       Он смог спасти её снова, но не смог (не собирался — четко твердит подсознание) спасти Гюстава, и тогда пришлось не просто наблюдать, но и искать подход. Пытаться поддерживать, что у настоящего Версо с настоящей Алисией выходило на порядок лучше, чем у них с Маэль поначалу.       И в этом была разница.       Маэль была собой, несмотря на копну длинных рыжих волос, уложенных почти как у Алисии; несмотря на голубые глаза, в которых в отличие от Алисии, плескалась вовсе не беззаботная радость, полагающаяся шестнадцатилетней девчонке в небедной семье известных Художников, а тяжелый груз пережитых потерь и глубокий страх за завтрашний день.       Версо отчаянно пытался совместить до боли привычное с абсолютно незнакомым, но ему удавалось выловить лишь едва знакомые черты. Маэль была незаконченной песней, в которой Версо знал только музыку, где-то по пути к инструменту растеряв слова.       Они, если честно, были совершенно разными.       Там, где Алисия смолчала и подчинилась бы родительской воле или излишне завышенному авторитету старшей сестры, Маэль не преминула бы отстоять свою точку зрения, доказать, что она что-то умеет, даже если это касалось ничего не значащих мелочей вроде темы еды на ужин у костра или споров о том, кто сможет убить больше невронов за отведенное время — она, Люнэ или «старый странный жестраль»?       Маэль была бойцом до мозга костей, закаленным не одними битвами, но и жизнью в Люмьере до попадания на Континент. Лишившись родителей после Гоммажа и сменив не одну приемную семью, она не сломалась. Хотя могла. Особенно после смерти Гюстава.       И это Версо в ней восхищало.       Восхищало то, как иногда она отторгала любые его попытки наладить с ней контакт, четко идя по наученному пути. Восхищался боевыми навыками, когда она всухую уделывала Моноко, а затем восхищался ее добротой — после блистательной победы Маэль всегда приносила тому пару-тройку ног невронов в качестве утешительного приза, которые Моноко, пускай и с привычным ворчанием, но принимал.       Алисия… была почти полной противоположностью.       Молчаливая и замкнутая в себе, очевидно, ушедшая в себя еще сильнее после смерти настоящего Версо, она всегда была тяжелой на подъем. Алисия прекрасно рисовала, но постоянно принижала собственные достижения (в основном из-за критики Клеа, которая никогда не могла угомониться в отношении младшей — как будто они всегда были детьми, и Клеа просто обязана лишний раз подергать сестру за волосы). Версо постоянно пробовал сгладить углы в общении между ними, но и он не был всемогущим. Он честно старался отвлечь Алисию от собственных демонов, однако они всегда возвращались.       Даже нарисованный кистью Алины Версо хотел бы, чтобы настоящая Алисия многому научилась у Маэль.       Потому что ненастоящей назвать её точно было нельзя.       Версо продолжал наблюдать за ней даже после того, как стал частью Экспедиции, и через некоторое время случайно заметил, что это незначительное действие стало обоюдным.       На Версо смотрели во время боя, когда тот с нескрываемой искренней яростью вскидывал меч и клинок, а после удара быстрым движением ладони откидывал налипшие от пота на лоб волосы; наблюдали за поздним ужином, заинтересованно, но украдкой смотря поверх языков пламени, находясь друг напротив друга. На нем задерживали взгляд дольше допустимого, думая, что он не чувствует его спиной, когда тот снимал плащ для чистки и обнажался до рубашки.       Версо делал вид, будто ничего не замечает, в надежде, что эта… ситуация разрешится как-то сама собой, без его ведома, и продолжал жить как умел, игнорируя все возможные вещи, приходящие ему на ум будто из ниоткуда.       Ему хотелось, чтобы она на него так смотрела. Не Алисия — Маэль.       И это, с точки зрения любого Версо, была ужасная мысль.       Сегодня у него было то-самое-настроение, но на этот раз он не стал звать на свое «выступление» ни Маэль, ни Эскье, ни кого-либо другого. Хрома податливо прогнулась под его рукой, забурлив на кончиках пальцев: рояль из особняка Дессандров материализовался на траве, точно всегда на ней и находился.       Опустившись на скамью и вслепую пробежавшись по черно-белым клавишам, Версо моментально об этом пожалел. Вдохновение — вещь противоречивая, и уходит так же быстро, как и появляется — волнами. Он окинул взглядом Монолит вдалеке и сидящую под ним Художницу, ощутив новый прилив нескончаемой тоски.       Пальцы по инерции потянулись к клавишам слева, так их и не коснувшись.       — Почему не играешь?       Голос Маэль, по-особенному оживленный сейчас, вызвал мурашки по загривку Версо. Он ощутил себя оголенным, прерванным в какой-то интимный момент, и это словно изначально было частью какого-то искусного плана, про который он ничего не знал. Версо натянул на себя усталую, но искреннюю улыбку — как, в самом деле, Маэль можно не улыбнуться в ответ?       Особенно когда даже от мимолетного проявления эмоций ее лицо светится ярче, чем все умело нарисованное полотно из звезд.       — Не чувствую вдохновения, — непринужденно ответил Версо, поворачивая голову вбок на чужой голос. — Откуда ты знаешь, что я не играл до этого? Следила за мной?       Версо пытается отшутиться, чтобы скрыть истинные эмоции и отчего-то колотящееся сердце, как он это делал всегда. Маэль не хватает опыта: она не видит его замысла полностью, хотя, возможно, догадывается — и только.       — Может быть и следила, — она лукаво опускает глаза вниз, не решаясь сесть рядом, просто находясь поблизости. — Да и вообще… Половина Континента слышит, как звучит твой рояль, когда ты играешь.       — Звучит как что-то не очень хорошее, — Версо посмеивается, нажимая несколько раз на одну и ту же клавишу, точно проверяя её слова. — Мне уже чувствовать себя виноватым перед всеми невронами, которым я мешаю спать?       — Вовсе нет. Мне нравится твоя музыка.       Версо неприятно ведет. Ему кажется — нет, он уверен, — что в этой фразе заложено нечто большее, чем было сказано.       — Я присяду?       Он кивает не сразу, заблудившись в своих возможных «если» и «вдруг». Когда они с Маэль оказываются практически плечом к плечу, Версо чувствует непонятно откуда взявшийся жар, приливший к щекам, будто школьник, увидевший красивую девочку из параллельного класса на празднике, а не юную девушку с лицом его сестры.       — Сыграй мне.       Не просьба и не приказ — простое утверждение. Простое, как смена дня и ночи. Как ежедневный ритуал по ведению записей в журнале Гюстава. Как объятия с Эскье. Маэль знает, что Версо не сможет ей отказать, и пользуется этим, смотря за тем, как из-под чужих пальцев рождается почти что волшебство.       Он играет что-то из незнакомого для Маэль, и она молчаливо смотрит сначала на его руки, испещренные мелкими шрамами за столетие пребывания на Континенте, а затем на лицо, жутко сосредоточенное — слишком сосредоточенное, и оттого вызывающее подозрения. Она останавливается на его глазах, и когда Версо сдается, не в силах игнорировать этот физически ощутимый взгляд, его пальцы путаются в клавишах, сбиваясь с ритма, вынуждая рояль исторгнуть отталкивающий звук.       Не для Маэль.       — Я думала, что тебя ничем невозможно отвлечь, — она почти шепчет, быстро подаваясь вперед, чтобы не дать себе возможности передумать.       И целует его. В губы, по-детски неумело, но усердно — стремления добиться желаемого у нее хоть отбавляй. Закрывает глаза, как в романтических книжках, которые ей иногда подбрасывал Гюстав в качестве отвлекающего чтива, ощущая не что иное, как пресловуто описанных «бабочек в животе». Слишком быстро смелеет, проводя языком по потрескавшимся сухим губам.       Версо, застыв каменной фигурой, не отвечает, лишь позволяет себя целовать, разрешает схватить за плечи, а затем обвить руками шею, хотя разум давно бьет во все возможные колокола. Надо это остановить, прекрати, что ты делаешь…       Это же Алисия.       Но она — Маэль!       Он ловит себя на противоречивой мысли о том, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался, и жалеет мгновенно — ему становится чертовски стыдно.       Версо отстраняет Маэль от себя аккуратно, но с нажимом, впившись пальцами в плечи, чтобы не навредить ей и одновременно дать понять, что дальше этого ничего не зайдет. Она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, с бешено бьющимся под униформой сердцем поднимает на Версо полный непонимания взгляд.       — Маэль, — строго начинает он, однако интонация выдает его, — я не могу так… Мы не можем.       — П-почему? — она снова на поле боя, сразу в защитной стойке. — Это из-за разницы в возрасте? Или моего возраста? Версо, по меркам Люмьера мне уже нужно заводить детей, чтобы они прожили хоть немного до своего Гоммажа.       У Версо начинает болеть голова. Мягкость чужих губ все еще фантомно ощущается на его и манит, манит, манит…       — Дело не в этом… — он пытается подобрать слова, однако получается откровенно плохо. — Прости. Это сложно. Ты всё поймешь позже.       Он вскакивает со своего места, точно в него прилетела молния от Люнэ, и собирается поспешно ретироваться. Едва ли ни единственное, что он мастерски научился делать за прожитое столетие — исчезать, когда того требует ситуация.       Маэль хватает его за руку, не давая сделать шаг. Он оборачивается.       — Версо, прошу… — за фразой следует громкий всхлип. — Я не понимаю…       Он думал, что познал все виды боли за проведенное на Холсте время, но это было даже больнее, чем быть разрезанным напополам.       Версо никогда не хотел быть причиной чужих слез, в особенности — её.       И тем не менее Версо осознавал — начни он объяснять, это породит еще больше вопросов, на которые он не даст ответов. Не мог Версо объяснить и то, как относился к ней на самом деле, и что делает это ради ее же блага, не желая — в который раз? — цитировать Ренуара.       С тяжелым сердцем он, громко выдохнув, прерывисто шепчет, с трудом игнорируя ком в горле:       — Прости.       И вырывает руку.       Они проводят в томительном молчании около недели.       Версо не предпринимал попыток заново наладить контакт, искренне считая, что так будет лучше, а Маэль делала вид, словно ничего не произошло, пускай все остальные члены Экспедиции понимали обратное.       Она пришла к нему сама, когда Версо, почти отдавшись во власть Морфею, почувствовал легкий толчок в спину, и сразу после — теплоту чужого тела, отвернутого от него.       Он медленно перевернулся с правого бока на спину, разглядывая через полуприкрытые глаза фигуру рядом с собой: почти в позе эмбриона, Маэль выглядела… уязвимой. Для Версо это был самый искренний жест беспрекословного доверия, несмотря на их — он надеялся — временную размолвку. Кто, как не Версо, знал, что такое подставлять другому спину?       — Сиэль заняла Эскье, — все еще отвернутая лицом в сторону Монолита бесцветно признается Маэль, заслышав шуршание травы. Лагерный костер давно погас, оставив после себя тлеющие угли. — А мне холодно. И одиноко, — добавляет совсем уж тихо.       Она не спрашивает разрешения прилечь рядом, ставя его перед фактом; да и не нужно ей это — они оба знают, что Маэль поступит так, как считает нужным, даже если Версо будет против. Она не извиняется за то, что разбудила: все еще злится, не понимает, несмотря на то, что черная дыра из чувств, оставленная Версо, успела хоть немного затянуться.       Он сдается без боя, разворачивается к ней всем телом и безмолвно обнимает со спины, крепко-крепко: даже если захочешь — не вырвешься. Маэль тотчас погружается в вязкий покой, словно прикосновения Версо лечебные, и напряженные после бесконечных боев мышцы должны расслабиться как по щелчку пальцев.       Каким-то образом она проворачивается в его руках, плавно, точно боясь спугнуть или испортить момент, и обнимает его в ответ так, как никогда не обнимала Алисия.       Зато так в последний раз его обнимала Жюли… до всего этого.       Её имя неприятно царапает разум у самого края, пробуждая воспоминания.       Где-то на задворках сознания у Версо снова возникает мысль о неправильности всего происходящего, но он слишком устал и расслаблен для очередного самоанализа. Неделя выдалась тяжелой. А сейчас ему просто… по-примитивному хорошо. Тепло. Спокойно. Безопасно. Он уверен, что Маэль ощущает то же самое.       — Почему ты спишь в спальном мешке?       Голос Маэль тихий, совсем уж приглушенный, растянутый и немного сонный, но даже так он кожей чувствует ее улыбку.       — Что?       — Почему ты спишь в спальном мешке, — она начинает пояснять, — если можешь достать из хромы почти любую вещь? Хоть кровать из особняка.       Версо не может противиться этой несуразной глупости и весело хмыкает, зарываясь ладонью в огонь рыжих распущенных волос.       — Не задумывался об этом, — признается честно, — может быть, я не хочу привлекать к лагерю лишнее внимание? Сомневаюсь, что в таком случае я остановлюсь на одной. Сиэль, Люнэ и ты явно захотите свои. А что, если и Эскье попросит? Нас тогда увидят с самого Люмьера, и вдобавок у виска покрутят.       Маэль прыскает, а затем заливисто смеется, представив огромную кровать для огромного Эскье.       — Нет такой кровати, которая бы его выдержала, — она продолжает задорно смеяться, обнажив зубы, и Версо подхватывает ее настроение, окончательно забыв про сон.       — Это точно, — в ответ он треплет ее по макушке, слишком мягко.       С сестрами так не делают.       И с не-совсем-сестрами тоже.       В какой-то момент они сталкиваются взглядами, находясь на одном уровне. Версо видит в глазах Маэль немой вопрос, который повис между ними еще неделю назад, и в его глазах появляется сложно объяснимая печаль. Она тянет ладонь к его небритой, ужасно колючей щеке и гладит кончиками пальцев жесткие волоски, пытаясь теперь со своей стороны забрать его боль. Вопреки ожиданиям, Версо не отстраняется и не отталкивает её — лишь шумно выдыхает и опускает веки.       Они проводят так, вдвоем, еще несколько слишком долгих минут, пока Маэль, движимая любопытством и желанием, не приподнимается на локте, теперь смотря на него сверху вниз:       — Версо… Я знаю, что ты сейчас скажешь, но… Можно я сделаю это? В последний раз. Пожалуйста.       Версо нехотя разлепляет глаза, мысленно коря себя за недальновидность. Знал же, что все к этому придет. Тогда какого черта он позволил ей остаться?       — Зачем? — простой вопрос, на который нет очевидного ответа, произнесенный без осуждения. Скорее с волнением, которое, как он знал, может вызвать.       — Я хочу понять… что чувствую к тебе.       Этого разговора, как и этих эмоций невозможно было избежать. Версо сделал ошибку, что вообще допустил подобное, и теперь будет расплачиваться за содеянное самым болезненным способом.       Она — всего лишь бездумно влюбленный подросток, а он бесконечно устал. Устал от нереальной жизни жалкого остатка некогда живущего человека внутри ненастоящего Холста, устал от бесконечного круговорота лиц и смертей, устал видеть чужие страдания и испытывать собственные. Такие, которыми не с кем было поделиться. Даже с Моноко. Он делал слишком много вещей, о которых в последствии жалел, но тот поцелуй недельной давности таковым не был.       Разве они не заслуживают хоть на несколько мгновений побыть счастливыми? Даже если это все неправильно?       Даже если это все — ненастоящее?       Посчитав молчание Версо за разрешение и не обнаружив никаких вербальных попыток остановить ее, Маэль наклонилась к его губам, надолго прижавшись к нему своими.       Этот поцелуй совершенно не похож на предыдущий хотя бы потому, что вместо ожидаемого холодного принятия своей участи, Версо на него отвечает. Не просто отвечает, а перехватывает инициативу, задержав ладонь в чужих волосах, чтобы было удобнее контролировать процесс, и приоткрывает рот в попытке его углубить.       Щетина жестко колет нежную девичью кожу вокруг рта, но Маэль плевать. Особенно когда их языки соприкасаются в не особо понятном ей, но приятном танце на пару секунд. В конечном счете Версо разрывает контакт и опускается частыми влажными поцелуями по слегка приоткрытой шее, вырывая из Маэль полноценный первый стон.       Теперь Версо не просто ведет — ему сносит крышу.       Стоп-кран, состоящий из принципов, по которым жил настоящий Версо, и кучи жизненного опыта, полученного уже его идеально срисованной копией на Континенте, оказался сорван, стоило Маэль опрокинуться на свою часть спального мешка и потянуть его за собой.       Он нависает сверху, словно исполин, и целует снова, но не в губы — покрывает поцелуями лицо: лоб, щеки, нос и подбородок. Возвращается туда, где закончил — на шею — и, повинуясь порыву, плотно прихватывает губами тонкую кожу, зная, что там проявится наутро.       Её желание, его слабость.       У Версо быстро сбивается дыхание — быстрее, чем у распластанной под ним Маэль, которая провоцирует только сильнее, забираясь короткими ногтями ему под рубашку, чтобы оставить на его спине победные следы своего присутствия. Версо бегло расстегивает несколько пуговиц на ее рубашке, увеличивая зону того, куда может опуститься губами, и делает это, одновременно заводя руку между ее ног.       Он ни за что в жизни не разрешил бы себе увидеть Маэль полностью обнаженной, и тем более прикоснуться к ней так, без всего. Наличие её одежды, напротив, дает ему иллюзорный моральный карт-бланш: он постарается сделать всё верно в этих условиях неправильности, не переходя границы, которые, в общем-то, и так уже были сильно стерты.       Дрожащими пальцами Версо опускается к низу её живота, продаливает несколько слоев ткани штанов пальцами там, где находится её естество, до тех пор, пока не ощущает исходящий жар и слышит чужое тихое постанывание откуда-то сверху.       Как же давно он не испытывал ничего подобного… Правильного и абсолютно неправильного одновременно.       Эмоции переполняют Версо через край, заставляя двигать ладонью быстрее и давить глубже; покрывать поцелуями шею и плечи, дышать рвано и хрипло куда-то в нагретую дыханием ключицу до тех пор, пока его руку не зажмут крупно дрожащие бедра Маэль, а губы не словят долгий протяжный стон так, чтобы ненароком не разбудить остальных.       После такого они оба — Маэль все же раньше — засыпают практически одновременно, забирая остатки теплоты друг у друга.       Под утро Версо уходит, снова оставляя Маэль в одиночестве, и избегает ее так долго, как может, за завтраком через костер разглядывая на шее предательски аляповатую, оставленную им же метку.       Никто из них не затрагивают эту тему до самого Гоммажа, когда в Люмьере остаются лишь трое: Версо, Маэль, восстановившая воспоминания Алисии, и настоящий Ренуар в окружении своих творений, грозящийся стереть Холст. Версо пусто сидит на лавочке под мигающим фонарем, не в силах поднять на Маэль-Алисию виноватый взгляд — теперь-то она все поняла. Как он ей и обещал.       Версо ожидал ее гнева. Ожидал осуждающей пощечины, которую тот, несомненно, заслужил; ожидал презрения и ненависти; ожидал чего угодно, кроме рук, взявших его за лицо, и развернувших к себе.       С белыми волосами Маэль выглядела еще лучше — хотя куда ей?       — Я вижу, что ты так отчаянно прячешь. Версо… Ты зря беспокоишься. Её… Мои настоящие воспоминания… они ничего не изменили. Хочешь, я докажу тебе это, брат?       Маэль настойчиво тянет его на себя, а Версо, не дожидаясь очевидного исхода, смиренно закрывает глаза, принимая собственное поражение и подставляя лицо красно-белым лепесткам.