Любимый цвет страдания — кровь на белой вуали.

На Небесах, как всегда, безмятежно и тихо. Утро начинается с первых ярких лучей солнца, пения птичек, разговоров Ангелов о своей прошлой жизни и увлеченных игрой ребят, бегающих по улицам с радостными криками. В этот день Нанами проснулась от ужасной жары, лучей, пробивающихся через прозрачное окно, освещающих комнату светом, дикого желания залезть в холодную купель и никогда оттуда не вылазить, и от неуверенного стука в свою дверь. Утром Нанами была поглощена мыслями о том, «нормально ли Ангелам чувствовать жару настолько остро?», а если не находила ответа на этот вопрос, то задавала следующий: «а может, это со мной что-то не так? Может, я не до конца прошла реинкарнацию?». Получить правдивые ответы было не так-то просто, некоторые Ангелы приняли бы ее за ненормальную, а некоторые просто перестали бы общаться, хотя в этом вопросе не было ничего такого. Поэтому успокоить свое любопытство не получилось так просто. Все, что у нее было, это догадки и неоконченное представление о Небесном Мире, в котором ошибка карается длительным сроком пребывания в Аду. Девушка до сих пор не понимала, что поспособствовало этому жестокому наказанию, но открывать рот по этой теме не спешила, мало ли, какая участь постигнет ее после таких слов. За ночь крылья натерли мозоли на спине, Момодзоно почувствовала дискомфорт практически сразу после пробуждения, и это была единственная проблема, которую можно решить быстрее всех остальных. Да, может, Нанами и попала в Рай, но это не значит, что все ее проблемы исчезли сами по себе за секунду. Да и вдобавок, как не странно, но на небесах все еще осталась земная боль от натертых мозолей. Думая обо всех предстоящих дневных делах, девушка собиралась с силами и настраивалась наконец оторваться от мягкого летающего облака, называющегося у Людей кроватью, как вдруг снаружи постучались. Стремительно встав и запнувшись об свою же ступню, Момодзоно уж было полетела на пол, но вовремя зацепилась рукой за «тумбочку» и устояла на ногах. Побежала открывать, но благо вовремя вспомнила, что не одета, и поспешно крикнула: — Сейчас! Подождите минутку! — С этими словами Нанами подбежала к, так называемому в Земном Мире, «шкафу», и быстро стала натягивать на себя белоснежно-золотистое одеяние, похожее то ли на «платье», то ли на длинную «тунику» с разрезом у бедра, в общем, те одежды, которые предназначены были ей после смерти. Знаете, а ведь если бы другие Ангелы увидели, как она одевается, то, опять же, приняли за сумасшедшую, ведь Нанами могла просто представить на себе одежду или щелкнуть пальцами, тогда бы одеяние незамедлительно оказалось на ее теле, но людские привычки до сих пор дают о себе знать, даже после тринадцатилетнего прибывания на небе. На ее тунике золотыми нитями были вышиты разнообразные узоры, напоминающие египетские орнаменты или какие-то нечитаемые символы, постоянно переливающиеся на солнце. Драгоценные камни были вшиты в это одеяние, они придавали девушке изящность и элегантность. Каждый узор ложился на ткань неописуемо прекрасным рисунком. Белый цвет одеяния символизировал чистоту и легкость. У всех Ангелов были похожие одежды. Отличался лишь рисунок. Который, если верить приданиям, вырисовывается золотой не рвущейся нитью судьбы, описывая жизненный путь и трудности каждого небесного жителя. Эту мозаику может прочитать лишь Бог, простые Ангелы не наделины такой способностью. С одной стороны, это хорошо, так как никто не прознает больше, чем ты расскажешь или захочешь, но с другой, иногда настолько надоедает из раза в раз повторять всю свою подноготную, что хочется дать прочитать любопытным все по одеянию. Ангелы часто распрашивают друг друга о своей прошлой жизни, почему-то каждому интересно узнать, как умер тот или иной человек. Они всем сочувствуют, пытаются понять, но ни черта они не понимают! Только душу травят этим своим «а что было потом?» или «Бедненькая, как же ты со всем этим справилась?». Как? Пришлось, вот как! Сначала, в своем первом году в Небесной Империи, Нанами рассказывала всем правду, она искала помощи у других, она пыталась донести до них свои переживания, свои чувства и эмоции, почти что просила поддержки, но на свою искренность получала лишь это неискреннее «бедняжка», «бедненькая» и т.д. Никто и не пытался понять ту самую «Бедненькую Нанами», поэтому вскоре правда стала сменяться равнодушным обманом. Если честно, Нанами никогда не считала себя Ангелом, и неизвестно, почему же вдруг она оказалась здесь, в Раю? Возможно, как раз в день Ее Вознесения смена распределения душ выпала Архангелу Отохико, который, прости Господи, ничего не смыслит в своей работе. Скорее всего, он и отправил Нанами в Рай по ошибке, пока ее душа безмятежно спала, восстанавливаясь после реинкарнации. Почему-то девушка задумалась об этом именно сейчас, именно здесь, стоя босыми ногами на прохладной плитке и сверля пустым взглядом дверь. Она очнулась через пять секунд, спохватилась и поспешно открыла дверь стучавшемуся, коим оказался Мидзуки. Этот парень был очень красив, он был добр и щедр по отношению к Нанами всю свою прошлую жизнь, да и эту тоже. В Земном Мире они с девушкой были хорошими друзьями, даже работали вместе в одном кафе. По правде говоря, там они и познакомились впервые. А когда Нанами уволили и в ее жизни наступила самая что ни на есть темная полоса, Мидзуки помог. Приютил, кормил за свой счет, не прося взамен ни копейки, даже предлогал выйти за него замуж, от чего девушка категорически отказалась, но ведь и после этого отношение к Нанами у парня никак не изменилось. Тогда Момодзоно поняла, что значит «настоящая любовь». Мидзуки не просил в ответ взаимности, а когда она предпочла ему другого, то не стал устраивать разборки или в голос орать, обзывая девушку разными мерзкими словечками, а просто принял ее выбор. Правда, не принял избранника. Однажды дело даже чуть до драки не дошло, благо успели разнять дерущихся дураков и отправить их на улицу, иначе бы без полиции не обошлось. Томоэ, возлюбленный Нанами, тогда так разгорячился, что чуть не врезал «влюбленному дружку» по лицу, хотя раньше пытался сдерживать свою злость ради Нанами, или собственного положения в обществе. Сейчас Мидзуки смешно махал крыльями от волнения, глядел вниз и что-то шептал про себя, чего Момодзоно так и не смогла разобрать. Увидев в дверном проеме девушку, «змей», как его прозвали в кафе за сплит языка, глупо сделанный по молодости кухонными ножницами, тут же поднял глаза на нее: — Нанами, доброе утро! — Незамедлительно выдал и лучезарно улыбнулся, разведя руки в стороны, будто репетировал эту фразу миллион раз, пока стоял за дверью обители. — Не разбудил? — Поинтересовался он, разглядывая Момодзоно с ног до головы, прищуриваясь, а когда приметил ее взлохмаченные волосы, то его улыбка тотчас же померкла во взгляде, полном сожаления. — Да нет, что ты, — Проследив за его взором, девушка быстренько принялась разглаживать белые пряди подушечками пальцев, не забыв неловко улыбнуться в ответ, — Что ты хотел? — А... — Мидзуки даже как-то растерялся, смущенно опустил глаза в пол и принялся что-то еле слышно мямлить, —Нанами, может быть... Нет, не так. Нанами, ты... Нет. — Сделав очередную паузу, змей все-таки смог набраться мужества и выпалить на одном дыхании: — Нанами, может быть ты сходишь со мной сегодня на Праздник Вознесения Душ?! — И замолк. В диком ожидании уставился на девушку и принялся следить за каждой реакцией, вот только на ее прекрасном бледном личике не задержалось ни одной эмоции. Она была равнодушна к этой просьбе, как и всегда. Все, что хоть как-то связано с Мидзуки, вызывает у Нанами лишь толику безразличия или не скрываемую жалость. Праздник Вознесения Душ был единственным его шансом хоть немного стать ближе к Момодзоно, и парень, как дурак, всем сердцем надеялся на ее утвердительный ответ. Этот Праздник проходил у них на Небесах каждый год, на нем парочками собирались все Ангелы и отпевали хором новоприбывшие души. Это было что-то на подобии людского «дня рождения», только день рождения всех душ сразу, их первый прошедший год в Небесных Глубинах. Как правило, у тех пар, которые отпевают новичков вместе, души постепенно объединяются, связывая их на века вместе. Хотя это только слухи. Конечно, за один такой праздник души обоих не могут соединиться воедино настолько, чтобы окончательно связаться, ведь тогда со стороны Мидзуки было бы очень жестоко требовать от Нанами чего-то подобного, но поспособствовать их отношениям за счет легкой связки возможно. Выбрать себе пару на Праздник можно, только если ни она, и ни ты сам, не состоите в отношениях. Тринадцать лет назад Нанами вознеслась, как потом выяснилось, погибла в автокатастрофе, с тех пор она так и не связана ни с кем любовными узами. Вот Мидзуки и подумал: «А что, если...», а ничем хорошим это не закончилось, только выставил себя полным идиотом: — Как-нибудь в следующий раз, — Подала охрипший голос девушка, виновато взглянув на змея, но когда увидела перед собой убитого парня, который только недавно светился, будто идеально оттертый нимб над головой, начала яро оправдываться, — Мидзуки, ты тут не причем! Я ведь даже никуда не собиралась идти сегодня, да и к тому же, Томоэ... — Я все понимаю. — Резко перебил он стальным тоном, продолжив пафосные речи уже перейдя на крик, — Томоэ, Томоэ, Томоэ! Будто вокруг этого паршивого лиса вся земля вертится! Да этот хитрый ублюдок только и делает, что пытается оказаться в центре всеобщего внимания за счет тебя! Что раньше, что сейчас, ничего не поменялось! На земле он все время пытался смешать тебя с грязью, возрости за счет издевок и коварных насмешек, а что ты? А ты и рада унижаться перед ним! Конечно, какая бы искренняя любовь к тебе у меня не была, лучше выбрать мерзавца Томоэ, который поспорил с друзьями, что поцелует официантку кафе на окраине города! — На одном дыхании выпалил Мидзуки, даже не задумываясь о чем говорил. Внутри парня ярким пламенем горела обида и не давала здраво мыслить, не давала свободно дышать и проглотить огромный ком тех гадких слов, которые давно крутились где-то в разуме, но ни на языке, ком, который теперь мешал так безмятежно жить и думать о Нанами, как, например, вчера вечером или сегодня утром. Змей никогда не мог смириться с этим выбором, он постоянно прокручивал в голове те обрывки фраз, запечатанные в мозгах навеки, тот ненавистный разговор, когда Момодзоно рассказала ему о Томоэ: как он поцеловал ее после смены, как они пошли в ресторан, как она проснулась с ним в одной постели. Все помнил. И никогда не мог понять, почему именно Томоэ? Никогда не мог смириться с тем, что не смог поцеловать ее раньше, не смог донести этой дурочке о своих чувствах до той судьбоносной встречи с бизнесменом-трудоголиком. А теперь глупо страдал от ее невзаимной любви. Корил себя, корил судьбу, корил Томоэ. Но когда из ее уст вырывалось невольно сказанное «Томоэ», это окончательно убивало. Давало отрезвительную пощечину, резало и без того нездоровое сердце. В эти моменты Мидзуки уже не мог сдерживаться. Как и сейчас. Только в те разы змею приходилось выворачивать душу либо перед самим Томоэ, либо в мужском туалете перед умывальником из которого почти всегда бежала леденая вода, пытаясь успокоиться, а в этот раз он сорвался на испуганную Нанами, впервые увидевшую истинную реакцию Мидзуки на своего земного мужа. Нанами ошарашенно осталась стоять, то бледнея, то зеленея на глазах. У нее просто в голове не укладывалось поведение своего давнего знакомого и по совместительству друга. Почему-то девушке всегда казалось, что он смирился, что принял ее решение и не держит зла. Да, было слишком глупо наивно полагать, что Мидзуки смирился, но Момодзоно верила ему, доверяла ему. Она надеялась, что когда-нибудь змею удастся понять, что он простит, что он перестанет ревновать ее к собственному мужу! Да, пусть мужем и женой они были тринадцать лет назад, в Земном Мире, но Нанами все еще считает Томоэ своим мужем, а он ее — женой. Да и тем более, это она отказывается от венчания уже который год подряд, но Томоэ ведь хочет этого! Хочет, чтобы она и он стали мужем и женой по небесным меркам, по божественным правилам. Винить лиса, как прозвал его Мидзуки за вечно прищуренный и высокомерный, по словам змея, взгляд, за неискренность его чувств, было бы равносильно тому, если бы в семье, изменщица упрекала мужа за измену. Их отношения были очень сложными, слишком натянутыми и было это далеко не из-за чувств Томоэ. Немного собравшись с мыслями, Момодзоно начала: — Он никогда не унижал меня, он заботился и оберегал! Томоэ всегда любил меня, и плевать, что ты думаешь совершенно обратное! Да, однажды он поспорил с товарищами по работе, что поцелует одну официантку нашего кафе, но еще тогда Томоэ испытывал ко мне чуть больше, чем просто хорошее отношение! Он рассказал мне про их спор сразу, еще когда мы сидели в дорогущем ресторане и пили вино, стоящее больше моей месячной выручки. А вот ты, откуда знаешь про спор? Тебя в тот день на смене не было! И не думай, что я вышла за него только потому, что он богатый бизнесмен! И вообще, как ты мог забыть про Акане?... — Нанами резко замолчала, а из глаз ее стали невольно течь прозрачные капельки. Она очень редко упоминала это имя за все тринадцать лет обитания в небесных чертогах. Казалось, девушка уже давно благополучно отпустила свое земное прошлое и стала жить тихим, умиротворенным настоящим, но это было далеко не так. Знаете, иногда очень трудно бросить и забыть то, что остается на земле, когда твоя душа улетает наверх, и этим «тем» для Нанами оказалась единственная дочь, Акане. Девушка никогда не вспоминала о ней вслух, потому что душа разрывается только от одного звука родного имени, придуманного сразу после первого взгляда на девочку в роддоме, что уж говорить об остальном. Нанами даже спустя столько лет не могла окончательно смириться с потерей. Акане в два года лишилась и отца, и матери, чудом выжила и выросла в детском доме. В этом году дочурке должно было исполниться пятнадцать. И если Нанами бескрайне переживала за дочку до сих пор, то Томоэ вообще практически не заморачивался. Да, он каждый год спускался повидать Аки на Праздник фонорей, но парень никогда не корил себя за бездействие и невозможность побыть рядом, обнять, поцеловать, передать ей какой-нибудь жизненный опыт. Томоэ смирился со своим положением, но Нанами еще нет. Да и вряд-ли когда-нибудь смирится. Момодзоно никогда не хотела побыстрее увидеть Акане в образе Ангела, тут, на небе, но она очень сильно скучает по дочери. Она постоянно спускается к Земному Миру и наблюдает за девочкой часами, что категорически запрещено Ангелам, ведь возвращение на землю сулит непоправимые последствия. Возвращаясь туда снова и снова, Ангел грозится потерять не только свои способности, но и душу. Нельзя просто так перейти из одного мира в другой, нельзя нарушать небесный порядок. И единственные, кому завидовала Нанами по этому поводу, так это Демоны. В Аду все наиболее проще, в какой-то степени даже мягче, когда дело касается правил. Каждый Демон может приходить в свой мир и уходить оттуда по собственному желанию. Каждый может без ограничений обитать и в Раю, и в Земном Мире, а потом приходить в Ад как ни в чем не бывало. И никто не ругает их за это, никто не отчитывает. Они свободны, в то время как Ангелы должны соответствовать системе и выполнять правила. «Несправедливо!» — Каждый раз думала Нанами, но тут же проглатывала обиду, ведь она не могла их упрекать. Между тем, воспоминания о дочери захлестнули девушку с головой, и Момодзоно окончательно разревелась, тихо опустившись на порог. Мидзуки все это время крутился вокруг, места себе не находил, корил себя за то, что довел ее до такого состояния, гладил по голове, что-то ласково рассказывал, но Нанами от этого было не легче. Вина, обида на судьбу и желание увидеть дочь стальным кольцом обвивали бледную шею с каждой секундой все сильнее и сильнее, готовясь убить девушку во второй раз, но вдруг пришло осознание, и она в миг утихла, оставив змея в полном шоке и неведении смотреть в ее прозрачные глаза. Собрав всю силу воли в кулак, она нашла в себе силы подняться, успокоиться и выдавить из себя безжизненным хриплым голосом: — Прошу, уходи к себе. Нам больше не о чем разговаривать, мы и так прекрасно побеседовали, — На последних словах Нанами горько усмехнулась, но эта усмешка не задержалась надолго на ее прекрасном лице и в миг растворилась в полном равнодушии ко всему настоящему, — Я хочу побыть одна. Это было последнее, что смог расслышать Мидзуки, он даже не успел ничего возразить, как послышался громкий хлопок «двери» обители и Момодзоно исчезла за ней, оставив змея одного, позволив медленно покарать себя за длинный и непослушный язык. В тот день Нанами вечером не вышла на улицу, когда большинство Ангелов собралось на главной площади в предвкушении будущего праздника. Кругом царило веселье и радость, каждый второй от души смеялся и благодарил Всевышнего за их счастливую вечность, но лишь одна Нанами в это время сидела в замкнутой комнатке своего обители и тихо рыдала, только она задумывалась о своей жестокой и жалкой жизни, только она молила Бога о второй реинкарнации и шансе повидаться с дочкой в «живую», хотя и была уверена, что сейчас ее никто не услышит и не захочет услышать, только она безнадежно ругала судьбу и только она всю ночь старалась успокоиться, но никто об этом так и не узнал. Также никто не узнал и о том, что в ту ночь девушка последний раз явилась дочери во сне и попросила у нее прощения, последний раз улыбнулась, когда сонная Акане смешно высунула язык, и последний раз в ее разуме возникла искренняя мысль: «Как же я люблю ее, свою Аки». Дальнейшие события ночи прошли мимо Нанами. Кажется, она вернулась в Небесную Империю, и черт знает для чего, пришла на главную площадь и бесцельно ходила по красиво украшенным улочкам на Празднике Вознесения Душ, который был тогда в самом разгаре. Девушка пустым взглядом рассматривала прилавки с одеждой, едой, слабым алкоголем, вдруг наверху послышался шумный взрыв, сопровождающийся радостными возгласами других зрителей, и она лениво подняла взгляд кверху, когда яркие цветные огоньки разлетелись почти по всему темному небу, показывая всю свою красоту и живость, но Нанами это совершенно не затронуло, и она поспешно закрыла свои отцветшие серые глаза, только бы не видеть всю эту жизнь вокруг. Потом к ней пристала группа знакомых, они уговаривали Нанами пойти на «Гору Света», но она была категорически против, поэтому через полчаса после долгих уговоров Ангелы ушли, не добившись совершенно ничего, а Момодзоно продолжила тупо ходить по площади. Пока она шаталась там, среди счастливых Ангелов, у Нанами складывалось впечатление, будто сейчас она гуляет не по столице Небесной Империи, а по Токио. Вот они, такие же, как и на земле, прилавки, такая же праздничная атмосфера, как и там, такие же веселые Люди, то есть Ангелы, но все равно чего-то не хватает, кого-то не хватает... Девушка проходила рядом с прилавком, на котором стояло слабовыдержанное саке, когда неожиданно наткнулась на Томоэ, который при виде нее отшатнулся на несколько метров от прилавка и невнятно пробормотал что-то, приблизившись и потянув ее за собой. Усталая Нанами даже не возразила, позволив ему утащить ее куда угодно, лишь бы подальше от этой восторженно дотошной процессии. Как потом оказалось, Томоэ привел жену к себе в обитель. Они о чем-то долго беседовали, точнее, Томоэ беседовал, а Момодзоно ему без ярого энтузиазма что-то отвечала. А потом муж вдруг снова поднял тему венчания, опять настаивал на женитьбе, и Нанами, почему-то, согласилась. Согласилась, спустя целых тринадцать лет. В тот миг она не думала ни о чем, отвечала на автомате, девушка была слишком загружена тяжелыми мыслями, будто транквилизаторами, поэтому не соображала, что делает и что говорит. Но, не передать словами, как счастлив был тогда Томоэ. Уже на следующее утро они вдвоем стояли на пороге Храма Верховного Бога и ожидали разрешения войти. Былая уверенность Нанами мигом улетучилась, ведь на утро она стала мыслить более здраво, грусть в сердце немного притупилась, и только проснувшись от нежного голоса лиса, в его кровати, она поняла, что допустила еще одну огромную ошибку в своей вечной жизни. Хотя, почему же? Нет, она сделала все правильно. Она наконец-то решилась на свой второй брак, на венчание с единственным любимым человеком, который теперь до конца жизни останется с ней, который будет верен только ей. Это то, чего она хотела всю жизнь, то, о чем мечтала всю вечность, но почему тогда так больно дышать? Почему на душе так тревожно, так больно? Нет, только рядом с Томоэ, с любимым мужем, она наконец-то станет счастливой. Пора бы уже дать этому счастью случиться. Томоэ ведь постоянно твердил о том «счастье», но Момодзоно никогда его не слушала. — Томоэ, можешь войти, — Вдруг раздалось за высокой золотой дверью храма и парень, вздрогнув от волнения, мгновенно скрылся за ней. Нанами, пользуясь возможностью, принялась крутить в голове все происходящее за последние несколько часов. У нее не было ни времени согласиться со своими словами, ни времени опровергнуть их, у нее вообще не было времени сегодня на то, чтобы продумать все как следует. Только девушка открыла глаза, как Томоэ притащил ее сюда, а Нанами не успела даже слова сказать. И вот, долгожданная возможность побыть наедине с собой, но знакомый голос прервал весь этот мыслительный процесс: — Нанами, — Ласково позвал ее Всевышний, жестом приглашая тоже войти в Обитель. Высокая дверь, ныне закрывавшая весь внутренний обзор, растворилась в воздушном потоке и девушка смогла разглядеть этот жест. Смогла разглядеть и то, с каким мечтательным лицом стоит Томоэ рядом с Богом, как влюбленно смотрит ей в глаза, как не может сдержать улыбку, от которой так и хочется отвернуться в приступе отвращения. Нанами несколько минут сомневалась, топталась около входа, но вскоре сдалась под гнетом мягкого взгляда Томоэ и просьбы Оокунинуши. Момодзоно медленно перешагнула облачный порожек и ступила на белоснежный мраморный пол. Она все еще жалела о своем решении, тревожилась и корила себя, что уже долгое время не может повенчаться с единственным и любимым мужем! Сейчас она душила эти грешные думы еще в зародыше, пыталась понять, отчего же так сомневается, но ответа на этот вопрос так и не нашла в глубине своего сознания. Выхода назад уже не было. Тяжело сглотнув, Нанами скрепя сердце подошла к алтарю. Руки тряслись, ноги дрожали, пока она проделывала этот бесконечный, как ей показалось на тот момент, путь. Нанами, практически всю свою жизнь, прожитую в людском мире, человеком, желала лишь одного единственного, — Томоэ. Она просто хотела жить счастливо, жениться, родить от него ребенка, повенчаться, в прошлой жизни этому не суждено было осуществиться, зато в этой, мечта могла сбыться, так почему же девушка пытается отгородиться от их общей цели? От мечты? От их счастья?.. Почему она прождала тринадцать лет, а теперь согласилась, и то не по своей воли, ведь если бы Томоэ предложил ей повенчаться на трезвую голову, она бы тоже не смогла согласиться. Нанами коротко подошла к мужу, сохранив приличное расстояние между ними. Парень протянул ей свою ладонь, но девушка устало закрыла глаза, давая ему понять, чтобы не просил о большем. — Моя жена просто не выспалась, — Принялся оправдаться перед Богом Томоэ, а Оокунинуши лишь понимающе кивнул, ласково оглядывая Момодзоно, будто пытался разглядеть что-то между строк, что-то, чего сама Нанами не могла разглядеть внутри себя уже долгие годы, чего она просто не могла допустить, во что не хотела даже верить, но Владыка увидел и понял все за место нее, раньше нее. А Томоэ будто бы и не понимал вовсе, что творится в мыслях жены. Ну или не хотел понимать. А между тем, после короткого, но очень неловкого молчания, Оокунинуши как бы невзначай спросил: — И почему же вы хотите повенчаться? — На удивление, Бог не спрашивал, почему же вдруг Нанами все-таки решилась на помолвку, казалось, ему и вовсе все равно. — Это наконец-то принесет нам то счастье, о котором мы мечтали всю жизнь. — Мгновенно ответил муж, отчеканивая каждое слово. В последнее время он постоянно повторял эту фразу, уговаривая жену наконец согласиться. Он не понимал, почему вдруг Нанами стала такой категоричной и нерешительной, ведь в Земном Мире она всегда поддерживала это мнение. Всевышний на секунду задумался, будто собирая все пазлы воедино, а потом резко выдал: — Томоэ, можешь, пожалуйста, выйти на минуту? — Увидев протестующие выражения лица, Оокунинуши поправился: — Это обряд венчания, по традициям, я должен благословить жену и мужа порознь друг от друга. — И посмотрел на Томоэ во второй раз, терпеливо заглянув в его прозрачные глаза. Муж долго сомневался, с опасением поглядывая то на Нанами, то на Оокунинуши. Но потом все же вышел, напоследок оповестив: — Нанами, если что, я буду ждать здесь на крыльце. — И с тихим хлопком огромная золотая дверь храма захлопнулась, оставив Момодзоно и Бога наедине. Выдержав небольшую паузу, последний ласково начал: — Нанами, но ты ведь не считаешь это счастьем, правда? — Оокунинуши нежно улыбался, будто-бы уже знал ответ, он всем своим видом показывал, что ему можно открыться, можно рассказать свои самые сокровенные и тяжелые тайны, Владыка заглядывал в ее глаза, будто вычитывая и переваривая новую информацию, которую, оказывается, уже давным-давно знал, только забыл, или пытался услышать ответ от самой Нанами. Сейчас он хотел именно этого, чтобы она все ему рассказала. Но девушка так не считала, или просто сама не понимала, что хочет от нее Верховный Бог, поэтому опустив двухметровые крылья, Момодзоно решительно ответила на задаваемый вопрос, показывая, что никогда не упомнит его и даже не подумает об этом имени: — Я правда не считаю венчание великим счастьем, теперь это неважно. — Сделав небольшую паузу и увидев непонимание у собеседника на лице, девушка продолжила: — Для меня. Но не для Томоэ. Он всю людскую жизнь любил меня, когда-то это даже было взаимно, но не теперь и не тринадцать лет назад. Я понимаю, что согрешила, я до скончания своего века должна была быть ему верна, но я не смогла сохранить свою верность. Возможно, все, что я делаю сейчас — это неправильно, нельзя давать ложных надежд, нельзя губить ни себя, ни мужа, нельзя притворяться влюбленной, но я просто не могу. Не могу я открыть всю правду ему! Он меня возненавидит, да ладно меня, он возненавидит дочь! Все проклятия и ненависть падут на нее, а я не могу этого допустить. Я очень люблю Аки и хочу, чтобы она была счастлива. — На глазах начали наворачиваться слезы, но Нанами не обращала на это внимание, она просто пыталась найти в сосредоточенном взгляде понимание: — Я пытаюсь изо всех сил сгладить свою вину перед ней, пытаюсь терпеть, притворяюсь, даже вон, согласилась на венчание, правда не помню как. Я понимаю, что венчание — это что-то настолько искреннее и священное, что даже просто приходом в этот храм я оскверняю здесь все вокруг, но Томоэ не поймет отказа, он о чем-то сразу догадается! Раньше я могла оттягивать это событие, даже как-то продержалась тринадцать лет, но сейчас я просто не вижу другого выхода из этой ситуации!... — После этих слов у девушки будто кончились все силы и она медленно стала оседать на пол, но Оокунинуши вдруг щелкнул пальцами и откуда-то в воздухе появилось небольшое облачко, на которое Нанами и приземлилась. Девушка этого будто не заметила, она лишь закрыла лицо руками и начала бесслышно рыдать, коря себя за все беды мира. Сочувственно поглядев на нее и сев рядышком, Бог принялся успокаивающе гладить девочку по белоснежным волосам, приговаривая слова утешения. Когда Нанами чуть-чуть успокоилась, а наступило это минут через десять, то Оокунинуши сказал то, чего она никогда бы не смогла понять раньше, но поняла сейчас: — Нанами, не стоит себя изводить до такой степени. Да, Томоэ добрый и искренний по отношению к тебе, но в его судьбе тоже есть некоторые вещи, которых тебе лучше никогда не знать. Понимаю, ты боишься за дочь, хочешь обезопасить ее ото всех, но ведь необязательно настолько выходить за крайности. Ты ведь знаешь, что венчание способствует объединению двух любящих душ воедино, ты понимаешь, что тогда всю бесконечность тебе придется провести в кругу своего мужа? — Увидев, что девушка хочет что-то сказать, Всевышний тепло улыбнулся и едва ощутимо коснулся пальцем ее губ, прервав поток ненужных сейчас слов, — Нет, не отвечай пока. Подумай хорошенько, в этой ли роли тебе хочется провести всю вечность. Нанами, прислушайся к себе хоть раз, перестань думать о своей вине перед мужем и дочерью, подумай, чего хочется именно тебе? — Последнее слово Бог выделил с каким-то потаенным смыслом внутри, обратившись именно к «Нанами». Оокунинуши хотел, чтобы девушка сама задумалась и поняла свою суть, он пытался донести ей что-то очень важное, что-то, что можно назвать правильным. И Момодзоно задумалась. Да так, что даже когда дверь храма отварилась с оглушительным грохотом, девушка не обратила внимания на этот шум и продолжила сидеть без единой эмоции на изящном личике. Она не заметила, как к ней подошел Томоэ, она не поняла смысла слов «Томоэ, вы пока не готовы к венчанию, придите в следующий раз», сказанных Верховным Богом, она не ощутила на себе рук мужа, который под предлогом «Нанами очень сильно расстроилась» понес ее на руках до дома, она будто попала в далекое прошлое, от которого на сердце проступила лишь горечь и пустота, поглощающая все, без единого остатка...