Lost in Rome

Рим, лето 1890 Да уж, отличие Рима от Лондона было просто колоссальным. Вечно угрюмый, мрачный британский город, навевающий тягучую тоску одними своими густыми непроглядными туманами, и рядом не стоял с солнечной и приветливой столицей Италии. Даже летом, кое и стояло сейчас (ну а точнее говоря — самый-пресамый конец мая), когда жаркие лучи солнца и без того щедро грели кожу, а высокая температура била ключом, Рим был словно бы особенно тёплый и полный ярких, жизнерадостных красок. Эта суета в городе так и заряжала энергией, придавая сил на новые свершения, поднимая настроение, заставляя чувствовать себя таким… Живым. Жители резвые и торопливые, словно пчёлы в свои нескончаемые будни, носятся по улочкам, лишь изредка позволяя себе немного расслабиться и покормить голубей, или выпить кофе. Да, все куда-то торопятся, но в то же время — никто не отправит тебя к черту, если ты вздумаешь спросить у него дорогу, никто не нахамит. Люди такие необычайно добрые и вежливые, отзывчивые, душа радуется разговаривать с ними, даже если элементарно просто спросить у них дорогу. Роберт Спидвагон пребывал на редкость в отличном настроении. Около часа назад он прибыл в Рим — родной город своего доброго друга, барона Уильяма Цеппели. Он давно звал его погостить, ещё с того момента, как между ними наконец завязались куда более тёплые отношения, нежели при первой встрече — когда они узнали друг друга получше и по-настоящему зауважали, и теперь дорожили своей дружбой так, как, например, Дио дорожил каменной маской. Или даже как юный аристократ Джостар дорожил своей дорогой супругой, готовый ради неё хоть в огонь и воду… Возможности прибыть в родной город барона у бывшего бандита не было долго — откуда ему взять денег на билет? Конечно, он мог бы и украсть деньги или как-нибудь изловчиться и отправиться в Италию зайцем, ведь нередко так делал, когда путешествовал по миру. Но… Чёрт знает почему, но при разговоре с этим обаятельным, таким до ужаса тактичным и правильным (несмотря на его некоторую придурковатость) мужчиной Роберт быстро понял одно — он хочет навестить его, сделав хоть одну честную вещь за весьма продолжительное время — из глубокого к нему уважения. Иными словами — добраться до чужой страны, как и полагается джентльмену — заплатив деньги. Откуда же у него взялись честно заработанные деньги? Ответ очень прост. Ещё пару лет назад он устроился на какой-то завод, чтобы иметь постоянный доход. Вскоре руки дошли до покупки билета в Италию, и даже остались ещё деньги на непродолжительное там проживание. Иными словами — Спидвагон облагородился, перестав промышлять жалким грабежом и убийством, устроив себя и друзей на хоть какую-то работу. Правда, теперь, когда он совсем один (пусть и ненадолго) в незнакомой стране, где все говорят на непонятном ему языке, Спидвагон столкнулся с одной проблемой. Ему надо было заказать до улицы, на которой и проживал Цеппели, карету, и как-то объяснить кучеру на итальянском, куда ему надо. Что ж, пусть мужчина и волновался немного, боясь, что что-то может пойти не так, а все же понимал, что на зря подучил некоторые базовые итальянские фразы, чтобы хотя бы спокойно добраться, куда ему нужно. По каменной брусчатке застучали копыта, и вот — из-за угла показалась карета. Роберт замялся, чувствуя себя, совсем как школьник, которому сейчас отвечать у доски. Пусть он и в школу-то не ходил и порой даже испытывал трудности с элементарными арифметическими, а иногда и орфографическими знаниями, но в этот момент он ощущал себя именно так. — Buonagiornata, signor, — произнёс кучер при виде Спидвагона, остановив лошадей, что с громким фырчанием подняли густые клубы дорожной пыли. — Buong… Buonagiornata, — отозвался с до смешного отвратительным акцентом тот, крепко сжимая в руке на удивление не сильно потрёпанный кожаный чемодан, с изображенным на нем флагом Англии. Кажется, кучер моментально догадался, что Спидвагон иностранец, посмотрев на него будто бы даже с неким удивлением — хотя оно и не удивительно, с таким-то акцентом. С полным отсутствием того игривого и бодрого, точно терпкая искринка в глотке вина, итальянского говора, который как раз присутствовал в голосе его приятеля. Этим голосом, мягким и будто бы отдающим некой шаловливой хитростью, итальянец владел слишком уж ловко… Совсем как и техникой того же самого хамона. Кажется, Спидвагон был готов слушать его голос хоть часами. На удивление без труда он назвал необходимый ему адрес, почти ни разу даже и не запнувшись, будто овладел новым языком в совершенстве, после чего залез в карету — и после сигнала кучера лошади тронулись с места. Поездка предстояла не ахти какой долгой, но и не самой быстрой. Мужчина устроился поудобнее, позволяя себе расслабиться, предвкушая дальнейшую встречу с иностранным приятелем. Терпкое красное вино, призывно поблескивающее в бокалах на длинной ножке, разговоры по душам, совсем как у давних друзей, что не видели друг друга сто лет, и весёлые, порой даже глуповатые шутки, греющие душу и сердце — как же он по этому скучал. Работяга не знал, чем ему себя занять, помимо тёплых мыслей о сильном и изящном бароне средних лет — подобные размышления почему-то вызвали постепенно на его щеках блеклый, но отчётливый красный румянец, будто бы он уже успел порядком испить того самого вина. Растерянно почесав голову, не заметив на собственном лице глупой счастливой улыбки, он хотел было полюбоваться видами из окна, но… Вспомнил про кое-что. Вещь, с которой Роберт не мог расстаться, будто то была какая-то ценная реликвия, украденная им-бандитом. Которая и сейчас лежала не в чемодане, вместе с остальными вещами (кроме денег), а во внутреннем кармане его плаща. Занурив туда руку, Спидвагон с искрящим благоговением, умудряясь не замечать собственного восторга и уважения, отчаянно граничащего с обожанием, достал сложенный два раза лист бумаги. Расправив его, он принялся читать, а точнее говоря — в очередной раз перечитывать: «Дорогой Спидвагон! Buongiorno. Как поживаешь, мальчик? Не сильно ли устаешь на работе? Я немного беспокоюсь за тебя, так надрывать спину ради копеек. Конечно, я тебе не отец, чтобы пробовать изменить твой выбор, да и всеми руками за физические нагрузки, но всё-таки будь с этим поаккуратнее. А как там твои друзья — Татту, Кемпо, Оскар? Я сейчас в своём родном городе, в котором провёл все детство и юность, вплоть до смерти отца. Даже спустя два года после того, как я сюда вернулся, я до сих пор не могу насладиться этим волшебным ощущением — переполняющей меня ностальгией и любовью. Станешь старше — поймёшь, каково это чувство, но просто хочу тебе сказать, что я ужасно счастлив. Даже будто помолодел лет так на десяток. Передавай привет ДжоДжо и Эрине. Как там поживает малютка Джордж? Как же быстро летит время, не могу поверить, что совсем скоро ему будет уже два годика… Обязательно навещу ваш грустный городок в следующем же месяце, очень по вам всем скучаю. Ах, да… Раз уж заговорили о том, кто к кому приедет. Хотел бы, чтобы, как у тебя появится возможность, ты немного погостил у меня. Рим — дивный город, яркий и солнечный, думаю, твоя вечно угрюмая мордашка должна это увидеть, чтобы ты улыбался почаще, мальчик. Если надумаешь — на конверте ты узнаешь мой адрес. Буду очень рад тебе в любое удобное для тебя время. Напиши мне, per favore, ответ.

Твой верный друг, барон Уилл А. Цеппели»

Роберт внимательно вчитывался в каждое слово. Пусть это и были всего лишь чернила на бумаге, изящные, пусть и кривоватые и даже немного смешные закорючки, а все же он чувствовал почти физически, какой родной теплотой они пропитаны. Будто бы Уилл стоит совсем рядом с ним, болтая взахлёб и без умолку, рассказывая о себе, а он молча, не перебивая и внимательно, слушает его голос. Эти чёртовы прозвища… «Дорогой Спидвагон», «мальчик»… Буквально грели его благородное внутри, но серое и по-стальному холодное снаружи, получившее в своей жизни так мало ласки и тепла, сердце. Он чувствовал себя по-настоящему хорошим человеком, сердечно ценимым и добрым, на которого можно положиться, и которого любят его друзья. А не просто жалким бандитом, который существует в своём грязном мрачном городке лишь для того, чтобы держать его в страхе, грабить, убивать и нюхать. Сложив обратно письмо, на котором уже были отчётливые следы в согнутых местах, Роберт лишь чудом каким-то заставил себя убрать его в карман. Улыбка не желала сходить с его лица, такого обычно сурового или несчастного, пусть скулам и было немного больно. Словами не передать, как он жаждал встречи с глубокоуважаемым другом, как хотел, почти мечтал сжать его тело в приветственных объятиях. Наконец карета остановилась, о чем работягу оповестил возглас кучера и негромкое, короткое ржание лошадей. Крепко схватившись за ручку чемодана, вновь по-глупому улыбнувшись, словно дитя, он открыл дверь и вышел на улицу. Дал кучеру денег, поблагодарил его и распрощался с ним на итальянском, и тот уехал восвояси. Сердце приятно трепетало, в груди и чуть ниже возникло мягкое, нежное тепло, словно глоток чая в морозную зиму — бабочки…? — Ну что ж? Жди меня, старик! — произнёс Спидвагон весело и бодро, и при этом как-то даже бойко и озорно, опять-таки словно маленький мальчик — шаловливый хулиган, вернувшийся домой после очередной шутливой проделки. Естественно, он произнёс это на своём родном английском языке, из-за чего никто вокруг не понял, чему так радуется этот молодой человек под тридцать, а две низкорослые дамы в углу взглянули на него с удивлением. Не обращая внимания на окружающих его людей, бывший бандит отправился в путь. Пусть мужчина и торопился встретить своего друга, точнее говоря, ему не терпелось, но всё-таки теперь, когда он сам шел по улице, а не ехал в закрытой карете, он не мог не полюбоваться красотами итальянского города. Высокие и низкие дома, выглядящие до того уютно, с красочными цветами на балкончиках, так красиво контрастирующими с бежевым цветом самих домов, излучающим олимпийское спокойствие. Фонтаны, гордо бьющие словно бы в самое небо, бесподобно блестящие под солнцем, словно монеты на дне пиратского сундука, отдающие приятной водянистой свежестью и влажной прохладой. Разнообразие магазинов и других заведений — баров, аптек, булочных, ресторанов, кафе и прочих, прочих. Все они выглядели до того опрятно и так же уютно, что одним лишь своим видом вызывали желание посетить их. Спидвагон не удержался. Он зашёл в ближайшее кафе и заказал там большую чашку своего любимого кофе, горького, но вкусного, придающего столько сил, бодрости и энергии — будто у него не было подобного в избытке. Это ему было сделать проще простого — указал на нужный напиток, узнал из ценника стоимость, дал необходимое количество денег и, собственно купил. Улыбчивая пожилая бариста даже не взглянула на него с удивлением из-за его чудовищного произношения, как тот же кучер. Купив кофе, Роберт пил его и любовался красивым приветливым городом. Вокруг фонтана носились совсем маленькие дети, гоняя голубей и смеясь, болтая о чем-то непонятно, но очень весело. Солнце приятно грело кожу, лучи как застревали в непослушных и жёстких, лохматых волосах, ласково прогревая каждый его светлый локон. Насладившись любимым напитком, поставив почти сухую чашку на свой столик, работяга с удовольствием вдохнул свежий бодрящий воздух и продолжил свой путь. *** Однако… Прошло незнамо сколько времени, минут пятнадцать точно, Спидвагон долго шастал и петлял по римским улицам — а дом Цеппели что-то все не хотел никак попадаться ему на глаза. Он знал, как он найдёт его дом — по номеру и нежно-розовым, почти белым милым цветам, но главным образом — по балкону с занавесками с характерным узором из чёрно-белых ромбиков. Что и отличало его от всех остальных, полных цветов балконов. Вначале мужчина был спокоен — подумаешь, может, зашёл куда-то не туда, трудно не заблудиться среди этих вертлявых улочек, этих домов, как один похожих друг на друга. Походит ещё немного, задирая голову, высматривая повнимательнее нужный балкон, и точно его найдёт. Но такой балкон ему не попадался. Спокойствие предательски испарилось — Роберт сам и не заметил, как. На смену ему пришло беспокойство, ещё пока не самое сильное, но уверенно растущее в его груди. Оно было, словно горькое лекарство или таблетка, оставшееся неприятным послевкусием на языке, не предоставляющее возможности избавиться от него, сколько воды ни пей. И… Кажется, с каждой минутой, с каждым новым домом, оказавшимся вовсе не тем, что ему был нужен, это беспокойство росло лишь больше и быстрее. И… Достаточно насытившись его непониманием и растерянностью, беспокойство превратилось в тревожную панику. Спидвагон уже невесть сколько шлялся по чёртовым улицам, порой срываясь на бег, не замечая на себе непонятливых и даже напуганных взглядов прохожих. Многие дома встречались ему уже не по первому и даже не по второму кругу, цветы на балконах смешались в одну цветастую кашу, кружащую его голову — но нужного дома он так и не обнаружил. В голову пришла ужасная мысль, которая, как бы работяга ни пытался ее отрицать, а вероятнее всего была правдой — он назвал кучеру не ту улицу. Сердце встрепенулось, резко и отчаянно, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. В низу живота болезненно затянуло, в горле как встал ком. Вытаращив глаза в сторону очередного дома, Спидвагон опустился невольно на резную скамью, резко захлопнув рукой лицо. Его и без того бледные щеки стали лишь бледнее, он чувствовал, всей своей душой и несчастным нутром, как над ним сгущаются тучи тревожности. Что ему теперь делать? У него нет с собой конверта из-под того письма, на котором написан адрес его друга, благодаря которому он мог бы вызвать новую карету и на ней наконец добраться, куда ему надо — он назвал кучеру адрес по памяти, абсолютно уверенный в том, что правильно его запомнил. Можно, конечно, спросить у кого-нибудь из прохожих, знает ли кто, где живёт барон Цеппели, но бывший бандит сомневался, что у него это получится — от охватившей его паники он, кажется, забыл все иностранные слова. Черт, какой же он самонадеянный идиот… Почему, ну почему он не взял с собой конверт?! Спидвагон понимал, что просто сидеть на месте — не вариант, надо хоть что-нибудь придумать. Но после подобных мыслей, ужасающих, но таких очевидно правдивых, он почти и не мог заставить себя встать на ноги — будто бы все негативные эмоции сковали его разом. Тревога, страх, противная на самого себя злость, а главным образом — чувство гнетущего одиночества. Даже несмотря на то, что в случае чего он непременно смог бы постоять за себя, ведь имел за плечами большой боевой опыт, которому его научила жизнь… Спидвагон все равно чувствовал себя глупым потерявшимся ребёнком — таким безжалостно одиноким и беспомощным в абсолютно незнакомой ему стране, на языке которой он не мог и пары слов связать. А единственный знакомый ему человек, который без вопросов отвёл бы его к себе, утешил бы и обогрел, находится чёрт знает где… Кажется, застрял он тут надолго. В панике и сером, словно его родной город, одиночестве, душащим его плотным облаком, без знаний нужного языка, а только с чемоданом вещей и кошельком. А главное — без своего лучшего друга, так дорогому его сердцу, его объятий и мягкого, спокойного голоса. Сколько Роберт просидел на скамейке? Да чёрт его знает. Он сидел, согнувшись и схватившись за лицо, будто в молчаливом испуге, слишком непозволительно явственно ощущая весь ужас сложившейся ситуации. И только лишь одно чувство, на удивление, медленно и плавно покидало беднягу — шок. Пусть он по-прежнему был явно не в восторге со всего этого, но уже полностью смирился с тем, что заблудился и не знает, куда ему идти и что делать. Но… Быть может, инстинкт самосохранения, стальная решимость, коей щедро наделила его жизнь, а может и тёплая привязанность к своему другу — было что-то, что не позволило Спидвагону сдаться целиком и полностью. В одно мгновение он, будто бы что-то щелкнуло в его голове, решил — он непременно найдёт выход. Пусть отчаяние и скребло душу изнутри своими острыми когтями, а он обязан выбраться из этого дерьма, в которое сам же и вляпался. Ради себя, ради барона. Мужчина встал со скамейки — на немного поддрагивающих ногах, но все же почти так же уверенно, как он и хотел. Он решил — если он не может говорить с прохожими (ну, точнее, просто слишком боится, но не суть), он должен найти способ связаться с бароном. Быть может, старик подскажет, что ему делать? Ответ на вопрос, как ему связаться с Цеппели, очень быстро посетил Спидвагона — видимо, все благодаря его резко прорезавшейся решимости. — Надо найти телефон! — выпалил он вслух, сжимая свободную руку в кулак, а в другой лишь сильнее хватая ручку чемодана, будто опасаясь потерять его. Будто бы ничего не произошло, работяга продолжил шастать по улицам — но на этот раз только для того, чтобы отыскать где-нибудь телефон. Теперь, когда из его положения прорезался крохотный выход, а над головой как зажглось почти незаметно солнышко надежды, он обязан воспользоваться шансом все исправить. К счастью, найти телефон не составило ему особого труда — уже минут через пять мужчина обнаружил очередной бар, внутри которого и была крохотная коморка с телефонным аппаратом. Кинувшись туда, не веря своему счастью, понимая, что он на шаг ближе к завершению собственных страданий, он зашёл внутрь коморки и начал судорожно вспоминать номер телефона барона. Теперь Спидвагона поджидало новое задание — правильно вспомнить номер итальянца, чтобы позвонить ему, а не кому-то другому. Память на цифры у него, к счастью, была куда лучше памяти на названия непонятных итальянских улиц, в коих он ни черта не разбирался, но тем не менее — все равно ужасно волновался. Несмотря на надежду, поселившуюся в его сердце, с каждой секундой искрящуюся будто все ярче и ярче, он прекрасно понимал — если он не сможет вспомнить необходимый ему номер, то точно пропадёт. Тщетно пытаясь не обращать внимания на то противное напряжение, что будто медленно и мучительно сжимало его сердце своей огромной холодной лапищей, Спидвагон набирал номер. Его пальцы дрожали и потели, он аж закусил от волнения губу, прикладывая максимальное количество усилий для каждой чёртовой циферки — у него не было права на ошибку. Если он ошибётся, начнется так называемая цепная реакция — он расстроится и занервничает лишь больше, его паника слишком быстро вырастет, и он растеряет уверенность в себе… Спустя чуть больше минуты, может быть секунд семьдесят, номер был набран. Быстренько пробежав по нему глазами, внимательно вглядываясь в цифры, дабы убедиться что все правильно (ну, как подсказывала ему голова), Роберт нервно сглотнул, нажал на вызов и поднёс обе трубки к уху и рту. Сердце извивалось внутри, будто уж на горячей сковородке, стуча до боли о грудь работяги, но он на удивление ровно стоял на своих двух. Решающий момент настал. И вот… Мягкий, спокойный, такой до прекрасного знакомый голос, который он узнал бы из миллиона, послышался по ту сторону провода: — Buonagiornata, Will Zeppeli sta ascoltando. Спидвагон выдохнул, чувствуя, как вся былая тревога, уже доконавшая его, берет и наконец испаряется — почти резко лопается, как мыльный пузырь. Наконец он дозвонился до своего дорогого друга! Наконец он спасён! Ох, как же неописуемо он волновался, что и в этот раз что-то непременно пойдет не так, но нет — он все сделал правильно! Ну да ладно, ладно, позже отпразднует свою победу и так и сяк себя расхвалит — сейчас от него, как-никак, ждут ответа. Вдохнув и выдохнув ещё раз, собираясь с мыслями, пытаясь хоть немного на первое время прийти от счастья в себя, бывший бандит наконец заговорил: — Алло, мистер Цеппели… Это Спидвагон! Секундная пауза. — О, мой мальчик! — по-родному тепло воскликнул Уилл, словно заботливый отец, которого давно не навещал его молодой сынишка, — как я рад слышать твой голос! — И я Ваш тоже, очень… — признался Спидвагон уже устало, отводя взгляд куда-то в пол, сам не зная зачем. И, что не удивительно, говорил абсолютную правду — он был просто безумно рад наконец услышать голос лучшего друга, пусть и не по-настоящему, а в трубке телефонного аппарата. Да что там рад — кажется, ни одна музыка, самая прекрасная и волшебная, поселяющая в душе столько свободной лёгкости или тепла, не смогла бы сравниться по своей прелести с голосом этого немолодого человека. По крайней мере, для Спидвагона в эту минуту точно. — Ты уже в Риме? Когда ты приехал? — принялся засыпать мужчину вопросами Цеппели. — Сравнительно недавно… — ответил тот, решив хоть немного поддержать из вежливости разговор, ответив приятелю на вопросы, а не сразу голосить о том, что он, такой дурак и растяпа, потерялся. Это было бы чудовищным неуважением к барону. — Ну что ж, жду тебя у себя, amico, — отозвался старик, по голосу которого можно было бы уверенно понять, что он улыбается, пусть и совсем легко — конечно же, ему очень приятно болтать со своим молодым иностранным другом, и даже не важно о чем. Само собой, он ещё не понимал, в чем дело, что позвонили ему неспроста, — как добрался? Спидвагон немного помолчал в трубку. Как бы то ни было, а ему уже хотелось поскорее перейти к сути, поэтому он решил наконец признаться, что случилось. — Превосходно, спасибо, сэр. Но… — начал он, но опять немного помолчал, думая, как сформулировать суть проблемы. Шестерни в его мозгу активно крутились, он не хотел, чтобы Цеппели потерял из-за него массу своего драгоценного свободного времени, — тут, кхм… К-кое-что случилось. Опять секундная пауза. — В чем дело, Спидвагон? — спросил Уильям уже серьёзнее, мягкость пропала из его голоса, ну почти, сменившись лёгким напряжением, таким лёгким, что даже граничащим с обычным интересом. Кажется, он моментально догадался, что его друг вляпался в очередную неприятность, из которой ужас как хочет выбраться. Но, в любом случае, он все же не совсем ожидал такого, а от того немного беспокоился. — Я… Заблудился! — признался тогда работяга, понимая, что если не скажет этого сейчас, то сделать это в дальнейшем ему будет лишь труднее. Несмотря на внутреннее ликование, радость с того, что наконец слышит голос любимого друга, в этот момент временно забытый им стыд накрыл его лишь по новой — до противного неловко от одной мысли о том, какой же недотёпа, — я… Я, видимо, назвал кучеру не тот адрес! И очередная пауза. Но на этот раз — немыслимо напряжённая, нервная, так и искрящая колючими и неприятными искринками волнения. — Cosa, scusi? — непонятливо, будто даже не веря пока своим ушам, переспросил Цеппели. И… По его голосу Спидвагон как-то сразу догадался, что он в недоумении хмурится — и стыд пронзил все его тело будто бы лезвием острого меча. — Я… — продолжил он свою реплику, запинаясь, как последний заика, с чувством неизбежного страха, почти напоминающего ужас, ощущая покалывание в глазах — превосходно, только расплакаться, как маленькой девочке, ему не хватало… Стыд стал едва выносимым, щеки покраснели и неприятно горели, а голова сама опустилась вниз — будто старик стоял перед ним, а в глаза ему смотреть не хотелось, — я надеялся, что запомнил Ваш адрес, но… Н-но… Н-но теперь не понимаю, где я!.. Извините, пожалуйста, мистер Цеппели-и-и!.. Бывшему бандиту было очень плохо морально, точнее стыдно — этот самый, проклятущий стыд успел доконать его так же, как и та недавняя тревожность. Он не понимал одного — как можно было так позорно облажаться, попав не на ту улицу, да ещё и моментально после своего прибытия??? Только приехал, а уже попал в неприятности — как же на него это похоже… Цеппели молчал некоторое время. Бог знает, что было у него в голове, но, судя по всему, он просто пытался свыкнуться с мыслью о том, что Спидвагон просто взял и потерялся. Ну а точнее — прийти, грубо говоря, в себя после столь неожиданной новости. — Не ожидал, конечно, такого, дружок… — произнёс он немного тихо и отстранённо, очевидно, уже думая над решением проблемы, дабы спасти друга, — но ничего, успокойся, per favore. Я знаю город, как свои пять пальцев, точно смогу тебя найти. Но Роберта было тяжело успокоить, ведь он всегда был необычайно впечатлительный и эмоциональный. Да и учитывая его состояние, в котором он невыносимо страдал от собственного стыда, уже душащего его за горло, и уже потерял какую-либо надежду — даже этот мягкий голос, который он так жаждал услышать, пока ехал сюда, не смог его успокоить. — Да каким образом?! — выпалил он почти в отчаянии, крепко сжимая обе трубки в руках, скользких от его же пота, — я, чёртов дурак, завёл себя не пойми куда, и даже дорогу ни у кого спросить не могу, потому что не говорю на этом Вашем итальянском!.. Как Вы собираетесь узнать, где я нахожусь?! Пара людей в баре уже смотрели на него с удивлением или даже с осуждением, не понимая, чего так разорался этот англичанин средь бела дня. Но Цеппели, на счастье, был очень терпеливым человеком, способным не только найти выход из сложившейся ситуации, но и сохранять спокойствие, когда оно так необходимо, не поддаваясь панике — как и полагается хамон-юзеру, тем более в его возрасте. Даже если на него буквально орут в стыдливой истерике. — Успокойся, успокойся! — поспешил он, надеясь, что мужчина ещё в состоянии анализировать ситуацию. А если нет — то он непременно ему с этим поможет, — лучше оглянись по сторонам. Скажи, что ты видишь? Он побаивался, стоит сказать, что и в этот раз на него лишь наорут, но в трубке повисла на некоторое время тишина. Собрав жалкие остатки спокойствия, от которого уж почти ничего и не осталось, Спидвагон обратил свой взгляд к выходу из бара — стеклянной прозрачной двери, за которой было видно улицу. И… Увидел одно безумно знакомое на вид, огромное здание, точнее говоря построение, где-то вдалеке — большое, белое, широкое, созданное будто ещё в древности. С десятками крошечных окошек и будто бы… Недостроенное или полуразрушенное? Мужчина знал, что это, очень быстро догадался — ещё задолго до прибытия он успел ознакомиться с достопримечательностями Италии. — Ьых… Колизей вижу… — слишком холодно для своего состояния, будто бы уже сдавшись в глубине души, доложил Спидвагон, — или как это называется. — Colosseo?! — переспросил по-итальянски Цеппели, чей голос вдруг заискрил радостью — яркой, теплой, неподдельной и такой уверенно крепкой, очень контрастной с отчаянием в голосе Спидвагона, — ну это же проще простого! Оставайся там, Спидвагон, я сейчас приеду. Пожалуйста, не пугайся, мальчик, никто тебя тут не съест, — попросил он мягко и заботливо, делая всё, чтобы хоть немного успокоить беднягу — кажется, его будто осенило, будто он наконец-то придумал, что ему теперь делать. Словно лампочка зажглась в его голове. Спидвагон хотел что-то сказать, но Уилл бросил трубку, оставив его одного. Роберт был ужасно растерян, конечно же, не успев ещё успокоиться так, как от него требовалось барону. Словно сердце нервно и как-то обиженно, изнемогая от какого-то непонятного, но очень неприятного горького чувства, дернулось в его груди, прежде чем тоскливо заныло, когда старик Цеппели бросил трубку. Вновь оставаться одному в городе, где он как муха в паутине (только, слава Богу, без пауков) — беспомощный и растерянный, напуганный и нервный, готовый хоть грызть ногти на нервной почве — ему вообще ни разу не хотелось… Но надежда ещё теснилась в сердце, а потом и уверенно выросла, как на дрожжах: в мозг резко вбилась фраза, как осветив его сознание изнутри — «оставайся там, Спидвагон, я сейчас приеду». Он прокрутил эту фразу в своей голове по нескольку раз, будто не веря услышанному, но быстро понял: совсем скоро его друг приедет к этому чертовому Колизею и наконец спасёт его. Счастье разошлось по всему телу мягкими и тёплыми волнами, согревающими его сердце долгожданной надеждой — вот-вот все закончится. Пусть мужчина и не понимал, как после приключившегося с ним он будет смотреть барону в глаза, но тем не менее знал главное — это заботы будущего. А сейчас, дожидаясь его прибытия, он наконец может позволить себе хоть немного расслабиться. Облегченная улыбка не полезла на лицо Спидвагона лишь потому, что он невыносимо устал — морально и, кажется, даже немного физически. Он чувствовал себя, как в тёплом доме после холодной улицы — наконец все позади, наконец он перестал так ужасно мучаться, сходить от одиночества с ума. Ему остаётся лишь ждать старика — и с каким же нескончаемым обожанием он заключит его в приветственные объятия, прижмёт его к себе и прижмется к нему сам, чувствуя себя в безопасности… Он ждал этого будто целую вечность. Что ж, пока Цеппели не явился, можно попробовать занять себя хоть чем-нибудь. Не особо думая, ведь не видел пока для себя других занятий, Спидвагон заказал в баре новый кофе. Попивая горячий напиток, наслаждаясь его горьковатым, но такой необычайно душистым и манящим вкусом и ароматом, он сидел и даже не думал ни о чем толком. Потягивая кофе, стараясь особо не торопиться, чтобы оттянуть время, бывший бандит то и дело стрелял взглядом по направлению к двери, высматривая там стройную фигуру барона или очертания кареты или лошадей. Но если второе то и дело мелькало на улице, то своего дорогого друга в нелепом цилиндре и белом пальто, чей силуэт он узнал бы из миллиона, он так и не видел. Пытаясь не нервничать, Роберт решил подышать свежим воздухом. Выйдя из бара, он насладился нежным прохладным ветерком, игриво растрепавшим его непослушную шевелюру, и будто в некой задумчивости оглядел начинающий вечереть Рим. На темно-голубом небе уже начали зажигаться первые звёзды, намекая на скорую ночь, уже где-то в самом конце горизонта возникла робко блеклая белая убывающая луна, терпеливо ожидая своего выхода. Карета с нужным человеком внутри все не появлялась. Чем дольше Цеппели не было, тем сильнее Спидвагон… Не то чтобы волновался, но безумно ярко, будто бы почти физически ощущал свою по нему тоску. Ему казалось, будто он не видел этого человека целую вечность, вечность не получал от него писем и не слышал его голоса — встреча с ним была слишком долгожданной. Слишком ему хотелось увидеть его, поняв в очередной раз, что он единственный знакомый ему в этой стране человек, только лишь рядом с которым он может чувствовать себя по-настоящему комфортно и уютно. Работяга присел на скамейку, задирая голову навстречу мягкому ветерку, ласкающему его лицо, правда не зная, чем ему себя занять, как отвлечься от собственной, лёгкой тоски за бароном. Забыв о том, что выпил кофе, да и не одну чашку, Спидвагон прикрыл глаза и решил подремать — Бог знает что им вело, видимо, он правда не знал, как ему скоротать время. Однако… Едва перед его глазами пропал огромный амфитеатр, заженный сотнями золотых окон-огоньков, как вдруг… — Спидвагон! — окликнул Роберта голос — голос, который он так отчаянно жаждал услышать вновь. Где-то издалека, но уверенно громкий, явно с расчетом на то, что его услышат. Спидвагон вскочил. Разлепив глаза, опять же будто бы не веря своим ушам, он глупо вытаращился на стоящую вдалеке высокую стройную фигуру. Тот самый клетчатый цилиндр, то самое белое пальто, украшенное снизу элегантными розовыми цветами… Это был он! Счастье окатило мужчину густой волной, такой непозволительно непроглядной, разом вытесняя из настрадавшейся головы весь чёртов негатив. Теперь в нём поселилась лишь лёгкость и будто бы даже какая-то детская радость — он был словно ребёнок, что потерял, но потом нашёл свою маму. — МИСТЕР ЦЕППЕЛИ! — воскликнул он, вскакивая со скамейки, конечно же, забыв про свой чемодан. Никогда в жизни Спидвагон не бежал настолько быстро. Никогда он не стремился так к человеку, чтобы обнять его, понять, что он наконец стоит перед ним. Что можно выговориться ему, нажаловаться на случившееся. Не раздумывая, он накинулся на мужчину с приветственными объятиями, крепко-накрепко, будто бы не желая отпускать ни в коем случае, обвившись руками вокруг его талии и шеи. Барон вытаращил молча глаза, будучи немного удивлённым настолько яркой реакцией, а вместе с этим, признаться, заинтересованным, почему его друг вдруг пристроился спать на скамейке. Но подобное волновало его в самую последнюю очередь. — Гхм… Amico, ты меня задушишь… — выдал он тихо, ни разу не холодно, а очень даже тепло и мягко, просто куда более спокойно, чем бывший бандит. Но Роберт будто и не услышал его. Ему не хватало объятий, счастье и душещипательно сладкое облегчение переполняли его раз за разом — он не знал, как ему продемонстрировать их в полной мере, чтобы старик понял, как же ему благодарны. — Простите, простите… — принялся трепетно извиняться он, утыкаясь в чужое крепкое плечо. Сердце сладко щемило, будто желая разорваться от катастрофического избытка чувств, — просто… Я, я так по Вам скучал! Цеппели улыбнулся с умилением. Сердце радовалось при виде такой картины — этого эмоционального, немного глупого, но очень милого англичанина, который жмется к нему. Он похож на маленького котёнка, который заждался с работы своего хозяина — ни с чем больше не сравнить такую к нему привязанность. Кажется, вот-вот начнётся: Спидвагон будет говорить, какой же он дурак и недотёпа, что он взял и лишил своего приятеля столько свободного времени, а он, Цеппели, будет его утешать, уверяя, что в этом и заключается дружба, и ему совсем не сложно прийти ему на помощь. Что он никогда не бросит его в беде, даже если случилось что-то до смеха глупое и нелепое. Желая предотвратить это, а точнее — ненадолго отложить, барон заговорил: — Лучше давай выпьем чего-нибудь холодного и освежающего, может прогуляемся немного, а потом вернёмся домой? — его рука мягко нырнула в длинные светлые волосы, нежно их перебирая, успокаивая мужчину, — расслабься, мой мальчик, все позади. От накатившего на него счастья Спидвагон аж зажмурился, будто вот-вот расплачется. Его сердце продолжало сладко трепетать в груди, от слишком непривычной для себя, нежности и заботы. Каким образом он, такой рассеянный и нервный дурак, заслужил столько поддержки и душевной любви, так и искрящей мягко своим непоколебимым теплом?! Он ничего не смог ответить, только лишь молча кивнул, демонстрируя своё согласие, и друзья направились к оставленному им чемодану. Может, прибытие Спидвагона в Италию и выдалось немного необычным, но одно он знал точно — теперь, когда рядом его горячо любимый друг барон Цеппели, он может наконец ощутить себя счастливым. По-настоящему счастливым и лёгким, понимая, что всегда может довериться этому человеку, что может быть с ним максимально открытым и искренним — что бы ни случилось, он всегда его поддержит и утешит. Нет гнетущему одиночеству, терзающему его душу.