Армия Лафайетта

25 июня британцы приближались к Монмут-Корт-Хаус. Как только Вашингтон узнал об этом, то позвал в свою палатку Ли. Он хотел дать ему поручение возглавить наступление с четырьмя тысячами солдат. Но Ли так и покраснел от злобы, перебирая пальцами серебрянные пуговицы своего тёмно-синего мундира. — Простите, сэр, но я должен буду отказаться. — И увидев неприятный взгляд Вашингтона, добавил; — Дабы сохранить свою часть. — Неужели? — Я готов принять любое трудное задание, сэр, лишь бы оно приносили пользу континентальной армии. Но подобные поручения пусть выполняют... Ах, простите, я не должен давать вам советы! Но простите, пусть подобные поручения выполняют юные добровольцы. Командир подумал с минуты и приказал: — Позвать бригадного генерала Лафайетта. Тот явился через пару минут. Глаза его горели. Нет, не только глаза – горел он весь, потому что предчувствовал, что ему хотят доверить хоть что-то. Ли стоял спокойно, убрав руки за спину. Вдруг ему в голову пришла какая-то мысль, Из-за которой он закусил нижнюю губу. Лафайетту передали командование, и француз ушёл, раскрасневшись от удовольствия. Ли отправился было следом, но у входа из палатки остановился и вновь обратился к генералу: — Сэр, я должно быть, ошибся. — Неужели? — Это слово звучало спокойно, а Вашингтон начинал раздражаться и не хотел говорить что-то, кроме этого. У него на носу бойня с британцами, так ещё и подчинённые вертят носом - вот это не хочу, вот это не надо, а это ниже моего достоинства. — Это сражение должно стать если не решающим, то важным. Стоит обращать внимание даже на мелочи. Так что позвольте вновь взять ответственность за командование. — И он поклонился. Пока Ли говорил, то весь побледнел. Никто не сомневался в способностях француза. Ему просто не доверяли. А все видят, кроме любимого командира, что этой гадюке только волю дай – и она всех сломает, над всеми возвысится. Вот например, на семилетней войне хочешь-не хочешь, а опыта наберёшься. Но вот доверять... И вот, доверили – француз скоро расправил крылья и покажет, на что способен. А что делать им, простакам? Этот то никуда не денется, уедет в свою Францию, и ничего. А они кровью и потом своих должностей добавились. Хотя стоит признаться, что ко всем Лафайетт относился уважительно, и не постеснялся побыть в подчинении у бывшего кузнеца... — Неужели... — Придал Вашингтон удивление своему голосу, хотя сам обо всём знал. Но теперь встала трудная задача. Отказать Ли – значит, что придётся с ним поссорится. Отказать Лафайетту... А мальчика так не хотелось обижать... В общем, сделал так. Дал Чарльзу ещё тысячу солдат, а Лафайетт должен был командовать частью его войск. Но несмотря на то, что Вашингтон нашёл хороший путь к решению проблемы, ссора всё равно состоялась. Ли захотел сделать по своему, и поплатился. Он намеревался найти удобную позицию для обороны. Когда Вашингтон прибыл на поле боя, это отступление выглядело как беспорядочное бегство, и это возмутило главнокомандующего. Хорошо хоть, что Лафайетт не подвёл. Увидев, что ход битвы отходит от изначального приказа, он сразу же написал Вашингтону. Вашингтон стоял бледным, ругался, а Ли пораженно хлопал глазами. Он-то думал, что герой, и удивлялся тому, что его ругают. А все поражались тому, что ругается Вашигтон – обычно спокойный, холоднокровный командир. Когда тот успокаивался, то упокаивался. Но не тут то было. Даже Лафайетт не ожидал, что его командира так расстроит это поражение. Дело происходило после битвы. Вашингтон приказал своим солдатам спать прямо в поле. Сам он расстелил своё шерстянное одеяло, и они ещё некоторое время разболтались с Лафайеттом насчёт поведения Ли. — И так, что вы думаете, маркиз? Маркиз же удивлённо распахнул глаза и поморгал, не веря, что обращаются к нему, к юноше, ещё к ребёнку, с подобными вопросами. — Я думаю. — Начал он, стараясь быть как можно более уверенным. Ему льстило такое обращение, безусловно. Но всё же он подавался детскому энтузиазму. — Я думаю, если уж вы изволили спрашивать меня... Я думаю, что Генерал-майор поступил не правильно. В первую очередь то, что он ослушался вашего приказа и не сообщил об измененных событиях. — Но не желая показаться хвастуном или пытаться затмить другого, Лафайетт поспешил добавить: — Но прошу вас, не будьте жестоки. Ли сейчас взбешён, пожалуй, не меньше вас. На его месте мне было бы стыдно. В скором времени он принесёт извинения. — А, если бы только его извенения вернули мне солдат и дали разгромить британцев! — Он нащупал на своём темно-синем мундире с красными лацканами карман, из которого достал белый платок. Хотя нет, скорее серый, потому что белый цвет давно смешался с грязью и потом. Вашингтон оттер капли с лба и щёк, а затем продолжил браниться. — И черт бы побрал этого наглеца! Знаете, Лафайетт, я так не доволен. Сначала восхваляют вас, а потом сами же плюют в лицо. Вот например, возьмём конгресс. И что мне взять с их сопель? Сопли–не деньги. Пусть ругают меня сколько хотят, обзывают, я стерплю. Только лишь бы от этого прибавлялись деньги. О, деньги, деньги, мой маркиз! Нет, ни одного цента за последние года я не потратил на себя. Все в армию. Мой Маунт-Вернон разорен из-за войны. А солдаты ходят как оборванцы. Ахх, да черт бы их побрал! И он снова вытер капли пота со лба. Лафайетт одарил его одной из своих чарующих улыбок, которые добавляли ему больше симпатичности к и так приятной внешности. А слова звучали ещё слаще. — Вы не волнуйтесь, сэр. Денег добудем. Знаете сколько маркиз Де Ла Ривьер оставил!... Вашингтон помолчал с минуты, но не удержался – рассмеялся. И кому это будет не смешно – слышать от столь итиллигентного маркиза такие речи? Простые... Слишком простые, благородные... — Э, нет уж, маркиз. Вы человек молодой. Оставьте себе хоть пару долларов... — Он быстро поправился. — ливров. Подраться на свою жену, на себя, в конце концов. Я слыхал, какие баллы сейчас даёт Мария... Он не договорил. Где-то вдалеке послышался выстрел и лай голодных собак, у которых животы были обтянуты кожей, а из этой плёнки виднелись кости. Но Лафайетт всё понимал. Кивнул. Да и он, Вашингтон, выглядел не лучше. Старел, с зубами одно мученье. Под глазами–синяки. О Марте давно думать перестал, хотя пользу своими проездами та приносила. И ещё как! Одно только счастье–это маркиз. Может, действительно стоит ему больше доверять? Он среди всех заснувших солдат, от которых несло до британской армии, выглядел, как солнце. Возможно, Людовик выбрал себе не тот титул, а взять его девиз стоило Лафайетту? Да, он более подобен солнцу, появлявшемуся во тьме. И как светит!... — А у меня знаете, сэр... Адриенна скоро второго ребёнка родит. — Он довольно поковырял носком сапога землю рядом с собой, со спущенной улыбкой уставившись туда. — И приносит ли твоя жена тебе удовольствие? — Ага... Ещё как! Мы с ней хорошо дружим. — Дружите? — Так точно, сэр, дружим. Если бы мне дали волю–так я бы не женился. Посвятил бы всю жизнь командыванию, подчинённую, войне... Благотворительности, в конце то концов. Не хочу себя нахваливать, избавьте меня от этого, сэр! Но вот не женился–вот и всё. И может и жену не любил бы. Но она хорошенькая. Знаете... Как женщина, на которую даже ругаться нельзя. Умна и предана. А мы сразу договорились, что дружить больше будем. Лафайетт говорил расплывчато, но Вашингтона это не раздражало. Он улыбался. Улыбнулся, конечно, показав бы свои зубы, если бы у него они были... А так приходилось сдерживаться. — Иметь умную жену–всегда хорошо. Нет-нет, лучше трудолюбивую. Вы не представляете, маркиз, как мне Марта помогала во время войны. Без неё я бы давно уже... Он не закончил. Вновь залаяли собаки. Лафайетт подогнул одну ногу, сняв с неё сопог. Другую он вытянул. Уперевшись щекой об согнутую коленку, он любовался Вашингтоном. Сейчас можно и удобно посидеть, и не стесняться. Другого момента не поймаешь. Всем всё равно – все устали до чёрта, все хотят спать. Все тут стали братьями, и всем все равно на приличия. Ох, как хорошо не быть маркизом! Но маркизом быть надо–иначе кто будет покупать солдатам новую форму? А Вашингтон... Вот бедненький! Лафайетт улыбнулся сам от своей мысли, посчитав свою жалость не приличной и смущающей. А ведь всё таки – что такого? Вашингтону всего лишь сорок шесть, а он ещё твёрдо держится на ногах, громко говорит... Точнее говорит не громко, тихо, но когда командир открывает рот, то все замолкают, что даже слышно его дыхание. А все таки – что такого? Если Людовик Пятнадцатый, которого застал Лафайетт, ещё не те страсти вытворял, то что с того, что он, Лафайетт, ещё мальчуган, будет думать о своём командире? Да черта с два стесняться этого! Вашингтон закончил диалог про жену, снова вытер пот со лба, и помолчав, спросил: — Ну а все-таки... Правильно я с этим Ли? — Правильно, сэр, правильно. Вашингтон, успокоившись, постепенно стал закрывать глаза. — Ну ведь он не успокоится. Не успокоится, ей богу! — А всё таки я ни как не могу понять, сэр. Что это вы ко мне за советами обращаетесь... — А вы не удивляйтесь, маркиз. Вы когда пришли, то всё сразу на лад пошло. Почти всё. И на своих солдат хорошо тратитесь, и гоняете их хорошенько. Даже ногу в ноги без вас не умели ходить, а с вами!... Клянусь, ну не нахваливаю я вас, ну не отворачивайтесь вы от меня, Лафайетт. Единственная надежда–это на вас! Вам я больше всех доверяю. Тут все благородные, а вы благородней. Но Лафайетт все-таки отвернулся, потому что был благородным, а всем благородным присуще смущения и кроткость в таких разговорах. — Так и знайте, маркиз – любимчиков у меня никогда не было. Я просто хорошо вижу тех, кто справляется со своими обязанностями. Вы справляетесь хорошо, так ещё и армии хорошо помогаете. Я ваш должник, маркиз, и не как иначе. А могу пока что платить вам только своей благосклонностью. О, благосклонность! Да ему, маркизу, больше ничего и не надо! Вашингтон, не смотря на свою яркую речь, тут же закрыл глаза и уснул. Лафайетт, поглядев на темное небо, усеянное звёздами, пошевелил губами, что-то прошептав. Наверное, пожелал покойной ночи уже уснувшему генералу, а потом и сам закрыл глаза. Они спали, прижавшись друг к другу. Жильбер сначала облокотился об дерево, но его голова все равно упала на плечо Вашингтона. Где-то рядом прошла фигура Натаниэл Грина. Он остановился, посмотрел на двух спящих людей, и впервые за весь этот день улыбнулся. Затем он зашагал в другую сторону, время от времени возвращаясь обратно, проверяя, не захочет ли какой-то черт нарушить этот священный сон, эту идиллию. И при возвращении каждый раз на его лице играла улыбка.