feel guilty?

Мир перед глазами расплывался, растекаясь в цветные бесформенные кляксы. Клякса серая, тучная, угрюмая — небеса. Чёрная, колыхающаяся, злобная — пламя Аматэрасу. Ита отталкивается от стены, чувствуя — не видя — что плащ её разорвался. По рукам, покрытым тонкой чакропроводящей сеткой, резвился огонь. Неважно. Ничего неважно. — Мои глаза, — она мутно моргает. Зрение, медленно падающее последние годы, разом растерялось; Саске изрядно её вымотал, тянет подсознание с неярким удовлетворением. С губ, вопреки, срываются жадные, жадные слова: — Мои глаза, Саске. Алый скелет Сусаноо окутывает её, греет, словно давно позабытые отцовские объятия. Фугаку иногда обнимал её, ещё в раннем детстве, чего никогда не делал с Саске. Что бы он подумал, глядя на них сейчас? На сестру, убивающего брата? Ита ничего не видит. Она идёт, вытянув в бессловесной мольбе свою-чужую руку. — Отдай мне мои глаза. Даже сквозь дым, сквозь кровь, заливающую ей глаза, сквозь боль и агонию, терзающую её тело... Она видит, с какой животной яростью на неё смотрит Саске. Пусть загнанный в угол, пусть наполовину обнажённый и несчастный... Он горел ненавистью. — Глаза... Она не успевает договорить. Рука не дотягивается до лба — вместо этого Ита смазанно проводит пальцем по голой груди, начертив кривую и рваную кровавую линию. А затем она падает.

ХхХхХхХ

«Ита двигалась не так, как обычно». «Похоже, она уже была ранена до начала боя». Когда Ита была моложе, никто не воспринимал её всерьёз. Первая дочь. Не сын, наследник и воин, а скромная дочь, которая вряд ли пробудит шаринган и должным образом поучаствует в делах семьи... Микото поздравили, а затем спросили, когда она родит в следующий раз — «главе ведь нужен наследник». Никто не воспринимал Иту, кроме Фугаку. Фугаку был тем, кто взял её на войну в её скромные четыре года. Его не волновало, что говорили о милой маленькой химэ; Фугаку хотел воина, и дочь подходила не хуже сына. Талантливая, как оказалось позже, дочь. Вундеркинд Учиха. Ита была очаровательна, а ещё она была смертоносна. Спокойная, тихая девочка, чьи глаза горели красным, тёмным, словно венозная кровь с глубин мёртвых телес. Она повзрослела рано, и никому её безучастный взгляд не нравился — «улыбнись, детка, ты такая милая!». Но Иты не достаточно. Её никогда не было достаточно. Поэтому на свет является Саске. Последнее её воспоминание — растресканный скелет Сусаноо, последняя её мысль — кожа у Саске мягкая. Милый, милый Саске. Не дамским угодником он вырос. Ита искренне считает, что умерла. Её силы были на исходе, лёгкие горели, и болезнь, прогрессирующая в её лёгких годами, в любой момент могла её убить — до Саске, до того момента, пока он сможет отомстить. Она держалась лишь ради него. Саске заслужил лишить её жизни собственноручно. Но Ита открывает глаза. Мутными тенями мерцают огоньки. Мурашки-муравьи ползают по её векам, скулам и губам. Устало она думает: не где я, не что произошло, не где Саске. Почему я жива? Тяжестью на плече щекочется голова. Темноволосая, умильно-белокожая, с нежными-нежными чертами и теряющими пышность щеками. Очертания её мутные, и угадывает их Ита лишь благодаря воспоминаниям, лёгким и воздушным, сладким. Саске всегда был красивым мальчиком. Красивее, чем она. Сейчас он смотрит на неё немигающим, чернильно-чёрным взглядом. Венозная кровь в нём вспыхивает и гаснет. Лежит щекой на голом плече Иты и смотрит, не моргая. Ита вдыхает. Раз. Второй. Облизывает губу. — Отото. Чакра в теле почти не циркулирует. Она обнажена, и ей холодно. Почему она обнажена?

ХхХхХхХ

Она возненавидела Саске в день, когда он родился. Ита никого не ненавидела до него. Она в целом испытывала мало эмоций, и ненависть не входила в их число. Но Саске? О, он был отвратителен — весь из себя миловидный и ласковый, всеми любимый. Младенец с круглыми щеками, хлопающий восторженно в ладоши. Её, Иты, подрастающая замена. Глава клана, когда она выйдет замуж и родит слабому тщедушному мужчине сильных детей с шансом пробудить мангекьё. Беспомощный младенец, грозивший отобрать у неё всё. Четырёхлетняя Ита ненавидела его со всей мощью, на которую было только способно её маленькое чёрное сердце. Они в пещере, понимает Ита. Здесь темно — лишь горящий факел разгоняет тепло и свет. Она лежит на футоне, а поверхность под ним твёрдая. Приходится опираться на текстуру и запах, чтобы понять обстановку. Ита не видит — лишь смутные фигуры да тусклые цвета. Когда она успела так ослепнуть? Как ей любоваться лицом брата? — Что, духу не хватило? — она не забывает, кто она. Ита, гнусная убийца родичей; девочка, в четырнадцать перебившая родителей, девочка, свёдшая с ума младшего брата. Грёбаная психопатка. Предательница. Сошедший с катушек вундеркинд с нестабильной женской психикой. — Ты всё ещё такой милый, Саске. Как котёнок. Не комплимент, не ласка. Уродливый слабый котёнок с тупыми когтями — вот, что имеет ввиду Ита. Но Саске действительно как котёнок — не удостаивая её ответа, он лишь коротко трётся о плечо и утыкается в её грудь лицом. Грудь, едва-едва покрытую бинтами; заметно меньше, чем она натягивала обычно. Это... Странно ностальгично. Будучи маленьким он любил спать с ней, оплетая короткими пухлыми конечностями, крепко, словно корни дерева. Словно хотел врасти в Иту. — Я передам маме с папой, каким жалким ты вырос, — ласково мурлычет она, не пытаясь вырваться. Зачем? Ите нравятся его объятия. Она насладится Саске перед смертью от его руки. В том, что он её убьёт, сомнений не было — слишком ярко Саске её ненавидел. — Глупый отото. Должно быть, они в пещере под убежищем; слишком уж гладка земля под ней. Саске притащил её сюда? Видимо, хотел допросить. Или помучать. Ита — в душе — надеялась на лёгкую смерть, но она сама хотела, чтобы Саске её возненавидел. А те, кого ненавидели Учиха, легко не умирали. Он всегда был послушным для неё. «Нее-тян, нее-тян!» его высоким мальчишеским голосом. Тычки в лоб и обиженно поджатые губы. Очаровашка. Он вырос. Стал выше неё. Жаль, она не могла разглядеть его черт. — Ты не умрёшь. И родителей не увидишь.

ХхХхХхХ

Так же быстро, как она его возненавидела, Ита брата... пожалела. Он был милый. Ласковый. Слабый. Фугаку не нужны были умильные улыбки с выпавшими молочными зубами и слюнявые поцелуйчики. Фугаку хотел воина, и так уж получилось, что из двоих детей лучшей уродилась дочь. Сильней. Удобней. Так же быстро, как Саске стал центром внимания, его выбросили на обочину. И тогда, когда Саске стал никому не нужен, Ите стало... легче его любить. Ведь какую угрозу представлял беспомощный ванильный ребёнок? Он никогда не стал бы сильнее неё, не превзошёл бы в глазах клана, не отодвинул бы её в сторону. Саске был горазд лишь на любовь, и Ита быстро полюбила его, безопасного, стоило лишь это осознать. «Помни, Саске, ты всегда будешь хуже меня». Что он имел в виду? Их обнажённые торсы соприкасались. Саске так и не удосужился одеться с их боя, а от её незатейливых сетчатых одежд к концу остались лишь тряпки. Разве? Ита отчётливо помнила, что порвался один плащ Акацуки... Значит, Саске её раздел. Раздел и обнял нежно, прям как в детстве. Невольно Ита почувствовала искры привязанности. Обними меня, отото. Чувствуешь, как бьётся моё сердце? Это значит, что я жива. Что я жива и всё ещё сильнее тебя. — Я не убью тебя, — озвучил он вслух то, о чём уже догадалась она. — А как же месть, младший брат? «Я отомщу за клан!», — передразнивает она пренебрежительно, неуклюже поведя плечами. Болят. Всё тело ломит, но особенно горят глаза — на щеках засохли тропинки крови. Она редко использовала Сусаноо именно по этой причине: слишком губительно для её организма, и без того ослабленного мерзкой болезнью. — Может, мне вновь погрузить тебя в гендзюцу и напомнить, каким жалким ты был? Каким жалким ты являешься? Второй половине тела, той, которую не греет Саске, холодно. Она подавляет желание съёжиться. Ей странно уютно. Жаль, что она умрёт, но хорошо, что Саске обнял её перед этим — она скучала по его тёплому счастливому дыханию на своих грудях. — О, нее-тян, — выдыхает Саске. Отото. Нее-тян. Отото. Они молодые и счастливые. — Ты так напоминаешь маму. Ита не видит его взгляд, но чувствует: сумасшествия в одном его чернильном глазу больше, чем в ней накоплено за жизнь. К тому же, это неправда — из них двоих на маму больше был похож Саске, тогда как Ита пошла в отца: от мягких кончиков каштановых волос до тяжёлого беспристрастного лица. Это последнее, о чём она должна думать. Зачем Саске, собиравшийся её убить, лежит на её груди, словно оторванный от матери младенец?

ХхХхХхХ

Саске постоянно разочаровывал отца и бежал к ней за утешением. Радовал её этим. Продолжай пытаться, отото. Ты в безопасности, пока ты слабее меня. Пока Ите ничего не угрожало, она была готова любить его искренне и безвозмездно. Обожать его щёчки и трогательные глазки, трепать торпошащиеся волосы на затылке и обещать тренировать в свободное время.. «Я училась этому самостоятельно. Зачем тебе я, бесталанный мальчишка?». Она никогда не озвучивала эту мысль вслух. Вдохнув полными лёгкими, он оторвался от её груди и навис. Закрыл собой свет, сделав происходящее загадкой для Иты. Какое у него было выражение лица? Горел ли в глазницах шаринган? Она не знала. — Будет немного больно, — безэмоционально сообщил он, и нахмурившейся Ите послышался звон стекла. Она перевела взгляд, но ничего, кроме мутных теней, не увидела. Осознание слепоты не ударило по ней так, как она думала. Зачем видеть, если она умрёт? Она не успела открыть рот, чтобы исторгнуть новую колкость... Лишь закричать, когда в глазницу впилась ладонь.

ХхХхХхХ

Она кричала, кричала и кричала, пока Саске вырывал один глаз, затем второй. По щекам побежали кровавые дорожки, густые, воняющие железом. Пустота в глазницах ощущалась отвратительно. Отчасти — сквозь болевой шок — Ита радовалась этой боли. Она означала, что её скоро убьют, что она освободится от тяжести отцеубийства, что Саске почувствует себя лучше. Она бы ушла в чистый мир со спокойной душой, зная, что сделала его сильнее, жертвуя своими глазами. Даже если она не жертвовала ими прямо сейчас. Их у неё отбирали. Ита бы заплакала от боли, не лишись она своих чёртовых глаз. Вместо слёз из них текла кровь, вместо рыданий она кричала, пока не охрипла. Саске держал её крепко: давил коленом на живот, наваливался всем весом, когда она брыкалась — рефлекторно, от агонии — слишком дико. Заткнул ей рот, когда руки освободились от скользких глазных яблок. Плюх — звон стекла — это была банка? Вытер ручейки крови, сползшие ей на грудь. Щекотно. Прохлада бежит по пустой глазнице. Необычно. Ита сейчас вырвет. «Отдай мне свои глаза, Саске!». — Спасибо, нее-тян, — выдохнул он в её покрытый пòтом висок. Ита тяжело дышала, стараясь не кривить лицо. Она была куноичи, она умела терпеть боль. Саске вытер кровь, стекающую из-под прикрытых век, и накрыл их плотным бинтом. Ита чувствовала его тёплое дыхание на скуле, пока он завязывал повязку на её затылке. Она застыла, но дрожь в обнажённом животе так и не утихла. Со скрипом Саске отодвинул банку. Ита зацепилась за этот звук. Он планирует пересадить их прямо сейчас? А когда он её убьёт? Когда всё это прекратится? Вопреки надеждам, он лишь лёг на неё обратно и обнял крепче, жарче, чем прежде. Палец его дотронулся до крови, стекающей ей в ложбинку меж грудей: бинты там давно ослабились от их агрессивной возни. Сначала он собирал кровь пальцем. Затем — дотронулся до кожи языком, слизывая её. Медленно Ита выдохнула. Умеретьумеретьумеретьумретьумеретьумеретьумеретьумеретьумеретьумереть. Как же я она хотела умереть. — Я так тебя ненавижу, — пробормотал Саске. Его руки болезненно сомкнулись вокруг её талии. Голос, словно он очнулся от дрёмы, густо сочился злобой: — Ты больная шлюха, нее-тян. В ответ её губы уже устало растянулись в ухмылке, обнажая зубы. — Правда? — голос не был таким провокационным, как обычно. Ей не хватало сил. — Я бы убил тебя, — дрожащим — от ярости — голосом признался он. — Пытал так долго, как только мог, а затем перезал горло, как обезумевшему животному. Тебе было больно, когда я вырвал глаза? Это мелочь по сравнению с тем, на что я хочу тебя обречь. Дрожь удовлетворения пришлась по её позвоночнику. — Какие сладкие слова, — выдохнула она. — Так почему ты ничего не делаешь, слабак? Духу не хватает? Его ноготь остро проехался по верхней части её груди, царапая нежную, покрытую мурашками кожу. Ита вжалась в футон, пытаясь уйти от прикосновения. — О, это было бы слишком просто, — в воображении живо представлялась ухмылка, исказившая тонкие черты его лица. — Знаешь... На днях я вспоминал о том, что сказал Хатаке, когда мы впервые представлялись друг другу. Я сказал, что хочу убить одного человека... И восстановить свой клан. На секунду он отстранился, а в следующую — Ита поморщилась от холодного метала на её груди. Саске резал бинты грубо, неаккуратно, и в ложбинке осталась длинная тонкая царапина. Порезанные бинты распались. Голую грудь опалил холод. — Но я не хочу этих женщин, — с толикой отвращения признался он. — И тем более мне не нужны отродья, рождённые от их чресел. Его рука накрыла её правую грудь, которая полностью поместилась в его ладони. Саске наклонился, горячо прошептав ей в губы: — Ты погубила наш клан, нее-тян. Ты его и восстановишь.

ХхХхХхХ

Маленький Саске так умильно гордился своей семьёй. Как Ита могла разрушить его иллюзию? Как могла она сказать, что обожаемый им великий клан Учиха — не более чем горстка горделивых безумцев, готовая ради власти на всё? Мелочные, желчные, озлобленные — Ите было неприятно соотносить их к одной ячейке общества. Деревне действительно было легче без них, а огонь — его воля — горел в Ите ярко. Саске же... был типичным представителем Учих. Заносчивый, глупый, эмоциональный — не будь он её братом, и Ита вырезала его, как любого другого мальчика или девочку. Визги. Мольбы. Напуганные чёрные глаза. В каждом убитом ребёнке Ита видела Саске. — Восстановлю? — подумав, что ослышалась, она наскоро облизала губы. Глазницы вспыхнули огнём и тут же погасли. — Родишь мне столько детей, сколько выносит твоё тело, — пояснил Саске небрежно, выводя круги на её нежном соске. Сам факт того, что это Саске прикасался к ней там, будил в Ите что-то очень неприятное. — Ты ведь не думала, что всё так просто? Что ты можешь убить всех, кто мне дорог, а затем умереть сама? Его другая рука пробралась под бедро, приподнимая и разводя его в сторону. Ита напряглась. — Нее-тян, — почти с жалостью донеслось от него. — Ты такая тупая. Точно так же, как он разрезал её бинты, лезвие опустилось на лобок. Ита впервые испугалась, лишь когда кунай прошёлся по чувствительной плоти её лона и остановился в промежности. Там, где копилась естественная смазка. Она не была возбуждена — её было немного. Но она была. — Саске? — еле слышно выдохнула она. Он не ответил. — Я твоя сестра, Саске, — почти мягко сказала Ита. — У нас не может быть детей. С нарастающей тревогой она понимала, что облажалась. Что маленький мальчик, которому она показала трупы их общих родителей, не оправился от этого так, как думала она. Что голое сумасшествие, разгорающееся в его глазах, не было типичным даже для Учих. О, Ита самостоятельно взрастила в Саске всё, что так искренне ненавидела. Безумие. Абсолютное, не поддающееся оценке безумие. — Конечно может, — его палец — один, затем второй — дотронулся до неё между ног. Покружил вокруг лона, собирая скупую влагу. Ита замерла, лёжа на спине. Её живот напуганно втянулся. Оторвавшись от её женственности, унизительно влажным пальцем Саске провёл до её пупка. — Вот тут, — завороженно произнёс он, — тут они появятся. Чистокровные Учиха. Самые сильные дети, которых порождала земля. Мурашки бежали по её телу. В ужасе Ита накрыла его ладонь своей, меньшей и не дрожащей лишь усилием воли. — Ты заблуждаешься, отото, — осторожно ответила. — Сестра не должна иметь детей от брата. Это противоестественно. Люди будут их ненавидеть. — Какое нам дело до людей, нее-тян? — тяжело возразил Саске. Голос его сочился ядом: — Разве ты, сумасшедшая шлюшка, волновалась о мнении людей, когда резала нашу семью, как какой-то скот? Разве ты была такой благочестивой, когда сбегала из деревни? — Это разное... — начала Ита. Глазницы горели. Она старалась не плакать, зная, что вместо слёз пойдёт кровь. — Нет, это было ещё хуже, — хлёстко перебил Саске. Его влажный палец надавил ей на живот, а зубы впились в сосок: — Ты выносишь мне детей, нее-тян. Столько, сколько сможешь. Ты дашь мне семью, которую отобрала девять лет назад. Как племенная кобыла. Как мясо, способное лишь на размножение. Как инкубатор, носящий в свет мерзкие плоды кровосмешения. Из всего, что мог с ней сделать Саске, это было худшим. — Отото, — тихо пробормотала она, часто дыша. — Я... Саске заткнул ей рот. Его тяжёлая шершавая ладонь плотно накрыла её губы, и вместо вразумляющих слов донеслось лишь мычание. Его тело накрыло её, уместилось между унизительно раздвинутых бёдер, притёрлось пахом о пах. Ита дёрнулась, попыталась высвободить чакру, оттолкнуть голым её импульсом... Ноль. Абсолютный ноль. Чакры в ней было так мало, что даже мысль о её использовании отзывалась обезвоживанием в тенкецу. Её промежность издала омерзительный влажный звук, когда твёрдое, тёплое естество Саске прижалось к ней. Не имея зрения, ощущения становились в сотни раз сильнее. И Ита чувствовала. Всё. — Всё хорошо, нее-тян, расслабься, — его руки сжали её мясистные ягодицы, приподняли над футоном, раздвигая их. — Лежи смирно, и я буду добр к тебе. Его член — это был член её младшего брата — проехался всей длиной по её влажности, собирая на себе всю смазку, на которую было способно её избитое, невозбуждённое тело. Тревожный ужас поселился в ней. Только что он вырвал ей глаза. Ещё до этого она едва не погибла, использовав Сусаноо. А теперь её собирается совокупить младший брат, тронувшийся, когда она убила их родителей. Его голое тело тёрлось об неё, он трогал её в самых интимных местах, в тех, о которых не должен думать брат. Но Ита не была хорошей сестрой, как и Саске не был обычным братом: он ненавидел её так сильно, что придумал самое жестокое наказание. Ита часто, неглубоко задышала. Но разве она не сама в этом виновата?

ХхХхХхХ

В гендзюцу, в которое она его погрузила, мама с папой умирали более жестоко. Тогда как в жизни они подохли быстро, в иллюзии Ита резала их, пока они кричали, вырывала гортань, раздражаясь, сжигала их заживо в пламени Аматэрасу. Они визжали и проклинали её, кричали о мести и о наказании, о том, каким разочарованием является Ита... Саске смотрел. О, он много смотрел — она крутила гендзюцу по кругу, пока в нём не осталось ничего, кроме ненависти. Ита помнила, с каким предательством он на неё смотрел. Жалкий младший брат — вот, какая великая у тебя семья! Любуйся! Ита кусала его плечо, пока Саске двигался внутри неё. Их тела соединялись с хлопком, и всё в ней горело от горя и стыда. Он глухо стонал ей на ухо, словно назло показывая, как ему хорошо. Как ему тепло, узко и влажно, что сжимает она его крепко, и ему вовсе не неприятно трахать старшую сестру. Его пальцы впивались в ягодицы, массируя и сжимая, и он двигался, двигался, двигался... — Ещё не поздно, — бормотала Ита, срываясь на болезненный выдох. — Убей меня. Влажный щелчок — Саске медленно вышел и с силой погрузился вновь, и на сей раз Ита высоко вскрикнула. Он хотел оплодотворить её. Он хотел закончить внутрь, чтобы семя разрослось и поселилось в ней, чтобы живот её раздулся, а внутри пинался ребёнок — омерзительный настолько, что не должен существовать. Чтобы он взял его на руки и улыбнулся, нарекая отродье Учихой. А затем полез к ней снова, едва Ита восстановится. И снова. И снова. До тех пор, пока она не иссохнет, а чрево её не перестанет плодоносить. — Нет, — ответил он на последнюю мольбу, сорвавшуюся с её губ, и Ита беспомощно сцепила губы. Кровь текла по скулам. Глазницы — пустые — горели. Хватит. Хватит. Перестань. ХВАТИТ. Он отстраняется. Внутри остаётся лишь округлый кончик, щекочущий её там. Саске давит ей на внутреннюю сторону бёдер, прижимая их ей к груди, так, что она становится ещё более открытой, ещё более униженной. Раскрытой настолько, что стоит лишь толкнуться — член легко войдёт сам. Двумя пальцами он отодвигает внешние губы, влажные и опухшие. Ита хочет заплакать, когда он туда плюёт. Туда, где они ещё соединены. — Ты сухая, нее-тян. И вновь наполняет её всю. Взад-вперед, взад-вперед — трогает её в тех местах, о существовании которых Ита и не думала. Ей двадцать один год, и её трахает шестнадцатилетний безумец-брат. «Ей не стоило это делать», резко понимает Ита. Ей не стоило убивать свою семью и свой клан. Ей не стоило доводить Саске в надежде, что при встрече он убьёт её сам. Ей не стоило идти на поводу у старейшин, не стоило отворачиваться от отца... Ей не стоило делать ничего из того, что привело её к этому моменту. — Прости, — ломается она. В конце концов, Ите двадцать лет. Она молода, и она успела убить своих родителей. Её жизнь пошла наперекос, когда ей было тринадцать. Или раньше — когда умер Шисуи, её первая любовь? Или когда родился Саске, хотевший от неё детей? Или когда родилась она? Ита не знает. Она просто знает, что всё было зря. — Прости меня, — кровь, кровь мочит повязку на глазах. Тяжёлое дыхание Саске щекочет влажный висок. — Прости, прости, прости... Мне так жаль, отото. Её естество зудело, принимая его. Сжималось вокруг члена, потому что неважно, о чём думала Ита, её лоно гостеприимно принимало любого, кто ворвётся внутрь — от сокомандника до младшего брата. Оно хлюпало, засасывало и щедро покрывало Саске своей влагой. Взад-вперед, взад-вперед. Член Саске помещается в Иту идеально, словно она для этого создана. Для него. Для его члена. Для его детей. Выноси мне новую семью, нее-тян. — Ты не виноват, — впервые тихо, рвано заплакала она. Дыхание срывалось с каждым толчком, мысли рассеивались и терялись, и всё же она смогла договорить: — Ты ни в чём не виноват. Я сделала тебя таким. Это всё из-за меня, прости, отото, прости, я так виновата... Саске содрогнулся, обрывая её на полуслове. Горячее семя выплеснулось в неё, наполняя, покрывая собой, даруя новую жизнь её израненному бесполезному телу. С нитью слюны его зубы оторвались от её кровоточащего плеча, а пальцы — от ягодиц, красных и болящих от его агрессивных рук. Ита содрогнулась, когда член с влажным щелчком выскользнул из неё. Тут же палец всунулся следом, забил собой отверстие, не позволяя семени выйти вслед за ним. Почти нежно Саске пробормотал: — Вот и всё, нее-тян. Остаётся только ждать. Ита сама во всём виновата. И в крови, стекающей по лицу, и в истощённых тенкецу, лишённых чакры. И в жизни, зарождающейся у неё в чреве. Во всём виновата только Ита.