Хамелеон

      Мое имя — Антон Чехов. Я не просто выходец из рода врачей и лекарей, но, на свою голову, одаренный.        Способность: Хамелеон.        Дар или проклятие? Ответ не нашел до сих пор, за все двадцать семь лет. Способность оказалась весьма востребована. Благодаря ей у меня большой круг людей, к которым я могу обратиться с абсолютно разными запросами. Благодаря ей — я не бедствую.       В юном возрасте — я был маленькой частью чего-то большого. Этим нельзя было не гордится. С высоты сегодняшних дней, я понимаю, что этого стоило бояться. Что-то большее выковало из меня то, кем я являюсь.       Своего прошлого бессмысленно стыдится или пытаться убежать от него. Оно всегда ждет от нас лишь принятия.       Несколько лет назад, когда на теле было меньше шрамов, а волосы были длиннее, я принадлежал организации, от которой время от времени поступали заказы. Добыча информации, провокаторская деятельность, кражи или устранение лишних людей приносила прибыль, увеличивая суммы на моих счетах. Любой каприз — за ваши деньги. Применяя способность, я изменял свой облик на любой другой, который только мог прийти мне на ум. Или чьей-либо ещё, но это несло за собой некоторые сложности, поэтому заказчики предоставляли мне карт-бланш собственных действий.        День сменялся новым. В зеркале мелькали разные отражения. На камерах слежения проходили другие люди. Меня называли разными именами.        Время протекало сквозь пальцы. Я начал забывать себя. Чьи это тёмно-карие глаза пялились на меня по утрам из зеркала в ванной? Кому принадлежит этот аромат парфюма с нотами вишни? Почему чужие тощие пальцы рук поправляют незнакомые светлые волосы на собственной голове? Голос начинал пугать — стал меньше говорить.       Я бродил по этим улицам днями и ночами, шугаясь отражений. Я молил дверь в собственную пустую квартиру не открываться. Просыпаясь — не узнавал белый потолок с трещиной в виде созвездия гончих. Почва под ногами стала рыхлой, грозясь обвалиться. Стук соседа вечерами по раздолбанной «Волге», что стояла в убитом гараже, звучал, словно гвозди, которые вбивались в крышку моего гроба.        Все мы — потерянные дети бездушной матери-жизни, воспитанные болью. Я не был в этом одинок, но скрывался в персональной норе, не впуская никого. Так бы всё и оставалось, если бы не Она.       Нет. Она — не гром среди ясного неба поздней весной. Она не пронзила меня блеском светлых голубых глаз. Она валялась в бессознании в тёмном переулке, готовая встретить смерть. Уверен, то была её запланированная встреча, пока эту подругу не обогнало моё чёртово небезразличие. Я не из тех, кто увязывается за каждой юбкой, но тот, кто подкармливает свору дворовых псов, даже если не даются почесать за ушком. Люди на тот момент казались выдуманными существами, но израненное совсем юное тело в синяках и запекшейся крови было осязаемо.       Квартира под номером шесть в двухэтажной сталинке на окраине городка выглядела так, словно в ней никто не жил. Единственное, что наталкивало на присутствие хозяина — неубранная постель, забитый сервант разными безделушками, фарфоровым сервизом и грязная кружка в раковине с протекающим краном на кухне. Входная дверь, обитая тканью, закрывалась легко на защелку, но не любила ключи. Проковырявшись с замочной скважиной на плече с обмякшим телом, Чехов всё-таки смог попасть в свою обитель. Положив аккуратно девушку на старый диван и оценив состояние, пришел к выводу, что до такого печального вида её довело не только жестокое обращение чьих-то грязных рук. Причина крылась явно в некоторых веществах, которые не позволили ей прийти в себя даже при транспортировке из одной точки города в другую. Ровное дыхание успокаивало и значило лишь то, что она проспит до утра. Он не мог оставить её в таком состоянии. Это было бы невоспитанно. Заканчивался четвёртый час ночи, когда все видимые ссадины были обработаны спиртом. Накрыв единственным тонким покрывалом, которое служило и одеялом, а иногда и халатом, он устроился в кресле неподалеку, созерцать рассвет, ведь ранние солнечные лучи уже совсем скоро проникнут в большое окно.       Она просыпалась с болью. Сдерживаемое мычание разбудило юношу. В глазах читался не просто испуг, а ужас, который вот-вот мог прорваться наружу в неистовом крике, но вместо этого она молча уставилась на парня, который с сонным интересом наблюдал за происходящим. Тишина повисла и никуда не уходила долгое время, пока не достала его. Он встал с кресла, дошёл до дивана и присел на корточки, вглядываясь в девичье личико.       Такие как она не пропадут, если будут иметь мозги. В нашем ужасном мире всё решают старые толстосумы с зудом в штанах и их любовь к малолеткам. Хитрые находят путь к раю, умные погибают в морях с камнями на шее. Главное в них — блестящие кукольные глаза и милые губки, маленькие нежные ручки и длинные гладкие ножки. И тысяча и один пункт требований к идеальной игрушке. Таких как она выбрасывают из дома за ненадобностью, если он у них вообще был. Им обещают сахарную вату за нетрудную работёнку. У них нет имени, есть только цена.       — Кто ты? — робко молвил тонкий голосок, с тенью страха, хотя она так пыталась казаться храброй.       — Гайка. — ответил юноша ровным безэмоциональным голосом и протянул тощую кисть.       Она была так мила. Наверняка обучена проглатывать все свои «не хочу». Ответив на рукопожатие, парень задержал хватку, чтобы осмотреть разбитые костяшки девушки и измученное запястье в свежих, пока незаживших, ранах.       — Стоит наложить повязки. — удостоверился он, встал с места и отошел в соседнюю комнату, но, когда вернулся, увидел, что девушка села и свесила ноги в синяках на пол, откинув покрывало.       Она не стала перечить, впрочем, старалась себя уверить в добрых намерениях, с которыми по жизни и не сталкивалась.       — Тебя ждут? — тем же тоном спросил юноша, перевязывая руку.       — Меня найдут. — мёртвым голосом ответила она.       Чехов не стал её больше держать. Он показал, где входная дверь, а сам направился на кухню, ведь с прошлого утра там лежала грязная кружка, которую стоило помыть, ведь она была одна во всём доме. Грохот за спиной спугнули его намерения и, обернувшись, он лицезрел жалостливую картину. Точно такая же, как скулящая собака, лапы которой переехала соседская «Волга».       — Почему? — еле сдерживая слезы, дрожащим голосом спросила девушка, стоя на костлявых коленях, придерживая его за низ штанины. Чехов выходил того пса. Сейчас он приходит со своей стаей время от времени, даётся погладится и даже выучил команду «фас». А сосед до сих пор не может починить свою «Волгу».       — Обычно говорят спасибо. — нахмурился парень, но прекрасно осознавал, что она после прощания встанет где-нибудь на парапет и рухнет вниз.       — Прошу… — заикаясь, проблеяла она, но так и не закончила мысль, потому как сама не знала, о чём именно ей просить, тем более незнакомого человека.       — Ты ведь не дворовая сука, чтобы скулить о косточке. — он присел рядом и приподнял её лицо за подбородок.       — Не отдавай меня им. — глядя прямо в глаза, не моргая, прошептала девушка. Степень её отчаяния раздражал и разбивал нечто не осязаемое в грудине.       Она осталась. Был уговор, что она сидит тихо, и не высовывается. Я решаю её проблему, а она остаётся у меня в долгу, зато свободная от поводка. Не знаю, каким образом мне бы понадобилась услуга мелкой девчонки.       Я решил её проблему. Она не ушла. Она разбила единственную кружку, но достала запылённый фарфоровый сервиз из серванта. Она будила меня запахом кофе, встречала приготовленным посредственным ужином. Она притащила в квартиру цветастый ковер и новое постельное белье. Она лезла ко мне с благодарностями, но мне они были не нужны. Не мог я даже пальцем тронуть зажившую нежную кожу. Она купила мне свитер, хотя не нуждался в тёплых вещах, но не носить его я не посмел. Главное — она очередной мираж. Без имени, зато с приятным голосом.       Она прочла всю художественную литературу, которую умещала квартира. Многие из этих книг хранились в чемоданах под кроватью, часть лежала на полках стеллажа в спальне. Она беседовала со мной по вечерам или в выходные, которые мы проводили дома. Привычка много гулять ей не нравилась, но она всё равно шла следом. Она перестала ждать от меня ответов, приняв мою молчаливую натуру. Романов и повестей было немало, но бóльшей коллекцией являлась научная литература, в основном по медицине. Меня часто не было дома, а она боялась выглядывать на улицу. Однажды я её застал за изучением анатомической карты, разложенной на цветастом ковре и в руках со справочником.       — Ты много знаешь обо всем. Мне тоже следует.        — Зачем?       — Поддерживать беседу с тобой.       Это прозвучало забавно, но в её больших светло-голубых глазах отчетливо прослеживалась уверенность. Я сел рядом, на кресло, и стал рассматривать её движения. Заметил, что когда она во что-то погружается с головой, то перестаёт замечать всё вокруг, иначе вся бы издергалась из-за наблюдения за ней. Изрезанные смоляные патлы со временем приобрели вид черного шелка, и сейчас были убраны в незамысловатую аккуратную прическу, открывая вид на шею. Раньше этого не замечал, но на ней был набит портак японского иероглифа.       — Почему собака?        — Потому что: «лаю, но не кусаю». — процитировала она и, отвлёкшись от своего занятия, посмотрела в потолок, погружаясь в воспоминания. — Была лисичка и голубка. Помню ещё была тигрица, но… — она запнулась и не стала продолжать, намекая, что и сам догадаюсь.       Я называл её Анюта, когда она попросила. Это случилось после того, как она прочла первую книгу, но вскоре ей надоело. Я предложил просто Анна, потому как видел, что она тяготеет к этому имени, и она согласилась, хоть ненадолго. Вариант Ведьма ей пришёлся не по душе, и она ударила меня своей подушкой. К сожалению, Тётка не понравилась тоже, как и Каштанка. Сказала, что это похоже больше на собачьи клички. Туше.       На какое-то время она стала Оленькой, хотя я настаивал на Душечке. Имя подходило её юному возрасту. Оленька не знала даты своего рождения, но, просчитывая на пальцах, называла возраст — пятнадцать. В свои пятнадцать я получил первую пулю, след от которой до сих пор красуется на левом плече.       У меня никогда нет чёткого плана действий, поэтому для начальства способы исполнения заказов никогда не известны заранее. Они платили много, награждая за безупречные результаты. Шрамы на собственном теле — мои промахи. Я был осторожен и брал не так много задач. Зато каких. Увечий было мало в мои двадцать, но я оставался к ним равнодушен. Одним больше, одним меньше. Главное — вовремя залатать, чтобы не истечь кровью.       Новый заказ не вызвал во мне никаких эмоций. Грядут выборы губернатора, а значит настал период информационных войн. Моя профессия: не иметь собственного мнения, поэтому я никогда не вникаю в суть происходящего. Все важные аспекты дела предоставляют мне на встрече в виде папочки с золотыми вставками. Безвкусица, но выглядит престижно. Всего лишь прошерстить личный компьютер одного из кандидатов. После того банковского дела или заказа на устранение главы правоохранительных органов, новое казалось невероятно лёгким, даже при учёте того, что нужный человек носит своё устройство зачастую при себе. Я недооценил риск.       Чехов не работает под покровом ночи, куда легче смешаться со средой средь белого дня. Несмотря на способность, он привык исполнять заказ чисто, хотя порой и приходилось жертвовать пешками. В этот раз за один день не получалось довести дело до конца, юноша оказался на грани разоблачения. Это должно было ему намекнуть на ещё более аккуратную работу, но он был слеп скорейшим возвращением домой. Пришлось во вторые сутки проникать в глубины политической норы, а оттуда Чехов мог уже и не вернуться. Подготовленным носителям от компании необходимо время на обработку информации или тот же взлом, поэтому пришлось выкручивать такие фокусы, которыми один свободолюбивый приятель, любил похвастать. Антон не столь виртуозен, поэтому пришлось включить таймер. После того, как цифры вернуться к нулю, он уже должен быть за стенами здания. Пешки падали одна за другой, на крупные фигуры не мог замахнуться, этого не простят. Чехов слышал, как вибрирует здание от нарастающей тревоги, но считывание информации было не окончено. Время заканчивалось. Выбора не было: всё или ничего. Он не был готов к подобной обстановке, сравнимой с крепостью. Нули таймера были ярче вспышек выстрелов из автоматов, которые ещё не подоспели. Пришлось затаиться.       Не любил Чехов использовать оружия, ведь гордился тем, что всегда обходился малой кровью. Это не означало, что на руках никогда не было пороха. Это не означало, что он не знал холод лезвий. Юноша был так самонадеян, что не взял ни одного, ни другого. Пришлось импровизировать.       Не всякий входящий замечал иную обстановку, а самых смекалистых приходилось глушить беззвучно, пропитанной одним из Чеховских средств тканью. Это сыграло на руку. После того, как цель заказа была завершена, парень смог слиться с окружением, одолжив вид одного из кучки складированных в укромном уголке от обзора камеры людей. Он уже видел выход из этого драконьего логова, если бы не маленькая деталь, выпавшая из поле зрения. Одна крохотная ошибка поставила на кон его жизнь. Чехов свисал над пропастью, мизинцем цепляясь за тонкий канат. Ферзь грозился снести голову офицеру, если бы не ход коня, с которым существовала своя договорённость. Пробегая к спасительному кругу, который бросил безумный приятель, юноша вспомнил какого это, когда горячий металл прижигает плоть, проникая глубже. В малословных благодарностях рассыпаться Гоголю он стал позднее.       У Чехова не было возможности подлатать бок, поэтому поодаль от происшествия, стянув майку из-под свитера, он разорвал её и затянул потуже талию. Чудом добрался до квартиры. Возможно, в позднюю ночь парень поднял слишком много шума, но не оставалось сил, чтобы аккуратно подготовить всё к несложной операции. Оленька была встревожена, и, кажется, даже не спала до его прихода. Пролив рану спиртом, Антона почти покинуло сознание, поэтому держать пинцет оказалось сложнее. Всё-таки вытащив пулю, сквозь скрипение зубов, он не смог удержать иголку. Она подняла её и вновь обработала спиртом. Оленька заметила, как юноша тянется за тонким металлическим инструментом, поэтому легонько шлепнула по пальцам.       — Незачем. — только это и смог выговорить на выдохе сбившегося дыхания.       — Почему? — она старалась сохранять невозмутимый тон голоса.       Ответа дать Антон уже не смог после очередного жжения спирта о кровоточащую рану.       Чехов очнулся поздним утром, когда свет пасмурного неба просачивался сквозь неплотные пыльные шторы. Взгляд вперился в потолок. Юноша нахмурился, то ли не узнавая трещины на потолке, то ли вспоминая последние события. Боль в боку напомнила о заказе и о том, что ему необходимо сделать сегодня. Он уже намеревался встать, как заметил сопящую голову и пряди черных волос, спадавшие на постель. Девушка, которая опёрлась о старую прикроватную тумбу, поджав к груди ноги и обхватив себя руками, мирно спала, но, почувствовав шевеление на кровати, открыла глаза.       — Живой. — тихо протянула она, искренне улыбаясь.       Чехов не мог ей ничего ответить, но приподнял уголок губ. Как она его перетащила с кухни на кровать, оставалось для него загадкой. Сама же девушка гордилась проделанной хирургической работой, так как ранее ей не приходилось иметь дело с подобным. Вид своего спасителя в эту ночь её напугал, и она была готова отдать всё, чтобы вновь увидеть его ясные глаза. Уперевшись о неё, Чехов дошел до кухни. Он бы справился сам, но Оленька настояла.       — Знаю, что ты не любишь каши по утрам, но сейчас она будет кстати. — девушка начала хлопотать по кухне, развлекая непринужденным разговором. — Пища мягкая. Ещё в ней есть эти… элементы, они помогут в скорейшей ререниции твоего организма.       Поправлять Чехов не стал, а лишь оперся щекой о поднятую руку. Голода не чувствовал. Сейчас он только хотел спать. Оленька говорила верные вещи, ему ли не знать — организм должен восстанавливаться, а значит потребуется энергия, которую одним сном не поднимешь, тем более день предстоял длинный и на ногах.       Когда завтрак оказался в двух тарелках на столе, на кухне воцарилась тишина, которую вскоре прервал звонок телефона. Девушка принесла сотовый Чехову. Тот, увидев имя звонящего, начал вставать из-за стола, но Оленька лёгким прикосновением беззвучно попросила его остаться, а сама вышла из комнаты.       — Готово? — без приветствия начал разговор коллега, который по бюрократическим путям являлся очередным начальством.       — Где? Во сколько?       — Там же. В час.       Послышались гудки на проводе. На экране высвечивалось без пятнадцати двенадцать, поэтому стоило уже собираться, ведь дорога ожидалась немаленькой.       — Ты не пойдешь. — с приказным тоном на кухню вернулась Оленька. Откуда и когда в ней поселилась эта уверенность?       — Ты пойдешь? — изогнул бровь Чехов, выражая не удивление, а неверие.       — Я пойду. — уверенно вздернула носиком девушка. — У меня была разная работа. Передать что-то кому-то я уж смогу.       Намёк Чехов уяснил, но так и не понял: это то, с чего всё началось или то, что стало издержкой работы. Оценив состояние тела, парень пошёл на сделку с совестью. Человек, с которым он должен встретиться, не представлял опасности для него, соответственно и для неё.       Время шло мучительно долго. Спать хотелось, но Чехов не мог. Он поглядывал то на настенные громко тикающие часы, то на телефон-раскладушку, из которого сегодня нужно вытащить симку. В 13:07 поступил звонок:       — Кто такая? — голос звонящего Володьки, с которым и назначена встреча, бы явно бодр и весел.       — Знакомая. — бросил Чехов.       — Держи её близко. — тон голоса стал более холодным. — Сам знаешь.       Сам знал. Но прислушался.       Оленька вернулась домой с пакетами из продуктового. Вскоре после этого случая в газетах писали о смерти чиновника. Как связана добытая информация с суицидом, Чехов догадывался, хоть и не вникал в суть дела. Оленька попросила в тот день придумать другое имя, все также отвергая вариант «Анна». Он вернулся к «Душечке», несмотря на надутые розовые губы.       Душечке было душно и скучно в четырех стенах. У собак и то больше пространства, хоть она и не была у него на поводке. Некоторое время спустя, Чехов нашел место, где она сможет получить школьное образование. Он видел, как она тянулась к знаниям, и такое не мог оставить в стороне.       Душечка не лезла ко мне в душу, но я был не осмотрителен. Время шло своим чередом. Дом, заказ, дом, работа. Я не заметил, как далеко она зашла. Она научилась понимать меня без слов. Она знала о моей работе. Она попросила научить её стрелять. У меня был кольт, который я использовал время от времени, но часто пылился в серванте под стеклянным куполом. Он не был старинным раритетом, но выглядел далеко не современно: матовый серый металл и черные вставки, ствол из дорогого дерева, покрытого лаком. Она чудесным образом возвращала меня в реальность одним своим присутствием в квартире, которую я начал называть домом. Я был на грани. Я был обязан отпустить её. Я так бы и поступил, и не позволил ей остаться рядом.       Три года промчались незаметно. Она меняла имена, пребывая в вечном поиске того, что откликнется в её душе, начала носить каблуки и женственную одежду, стараясь выглядеть старше. Для меня она оставалась Анютой с неугасаемой искрой интереса к жизни в глазах. Я оставался Чеховым — рядовым сотрудником теневой стороны большого бизнеса. Не смотрелся в зеркала, доверял ей выбор одежды, перестал вечно молчать выдавливая время от времени слова, игнорируя собственный голос.       — Зачем она тебе? — спросил меня однажды мой грустный клоун, но тогда я не нашел для него ответа.       Что творится у неё в голове, одной Ведьме известно. Однажды я возвращался домой поздним вечером, предупредив её, чтобы та ужинала одна. В квартире развалился в кресло, вслушиваясь в тиканье часов и в треск электричества старого торшера. Укрыл нахмуренное лицо в ладони и не заметил, как она оказалась рядом. Потрепав меня по волосам, нежная ладонь проскользила от уха к шее. Я схватил Ведьму за запястье, когда девичьи пальцы рук проникли под горло заштопанного свитера. Она дернулась от неожиданности, но приняла молчаливый укор, выдержав мой сердитый взгляд.       Поздней весной отцветала вишня. Душечка радовалась собственным результатам на стрельбище и пыталась уговорить меня обучить её ближнему бою.       — Я хочу чувствовать себя в безопасности.        Мне так хотелось спросить: «разве ты сейчас не в безопасности?», но осекся. Я не мог её этому научить, и не только потому, что сам был далеко не мастером. Пообещал, что найду способ, если она поступит в университет.       — Знаешь, я в детстве завидовала актрисам. Они все такие красивые и талантливые. Я бы хотела быть одной из них. — лепетала она, пока мы шли по тёмной аллее. — Но подамся я в юридический. Ты спросишь: «зачем?» — она посмотрела на меня. Мне стало неловко оттого, что этот вопрос действительно возник в голове. — Это ведь полезно, не так ли?       Я кивнул. Она бы стала прекрасной актрисой, к которой были бы прикованы многие взгляды. Не только внешность, но и талант продвинули бы её к вершине пантеона. Быть правовой акулой в нашем мире — выгодно, не столько для своего кошелька, сколько для собственной спокойной жизни. До меня не сразу дошел посыл её вопроса. Когда осознал, то резко открыл глаза, прогнав весь сон посреди ночи. И снова эти гончие. Однажды они точно снесут голову офицера.       Сказал ей ехать в Москву поступать – она наотрез. Сложила руки в бока и смотрит так сердито в проеме кухонной арки. Я вытер насухо последнюю тарелку и положил в настенный шкаф с соответствующим шумом. Оленька приводила разные аргументы, чтобы остаться здесь и продолжила бы, если бы не просвистел чайник.       — Ты не останешься со мной.       Присев рядом за стол и подвинув к себе кружку, она ещё несколько минут переваривала услышанное. Я не стал бы гнать её силком, поэтому надеялся на благоразумие.       — Почему?       В светло-голубых глазах отчетливо проявлялась закаленная сталь. Ей пришлось сталкиваться с трудностями, которые угрожали её жизни. В этом моя вина. Однако они всё также сияли, словно ясное летнее небо, пропитанные беззаботным блеском и наивностью.       — Ты всегда задаешь этот вопрос. — незаметно для себя нахмурился, пытаясь составить воедино огромный поток мыслей в целостное выражение. — Я никогда не могу найти на него ответ.       Она приняла мое решение. Я связался с дядей Ваней, который был мне вовсе не родственником. Он отплатил мне долг, устроив Анюту в университет в Москве, хотя помогать ему особо и не пришлось, учитывая её результаты. Она уезжала в последние дни августа. Я принёс полевых цветов, потому что она их любила и часто плела венки, надевая мне на голову. Анюта не выпускала меня из объятий, из которых я не мог, да и не хотел вырываться. Она махала мне рукой из окна купе, в котором отражалась чья-то потерянная физиономия. Поезд начинал набирать обороты, я не мог шелохнуться, а гипнотизировал вагон, в котором она сидела. Я так и не осознал своего решения. Вернулся в квартиру под утро.       В Москве её звали Аня или Анна Сергеевна Павлова. Ей пришлось делать документы, поэтому, какую бы бурю эмоций не вызывало имя, она настояла именно на нем. Девушка почувствовала разительный контраст на фоне маленького города и начала хвататься за все возможности. Аня выдумала себе историю и делилась ею при случае с новыми приятелями. Она сделала себе абонемент в библиотеку и каждый вечер будних дней пряталась за книгами. Не возлюбила метро за его шум и толпу, наслаждалась тихими природными парками. И главное — не звонила больше Чехову, несмотря на то что очень хотелось.

      Он не обещал мне ничего, а сделал всё и даже больше. Он не прогнал меня ни в тот день, ни после, хотя мог. Никогда не отвечал на мой вопрос, сколько бы не прошло времени. Он был рыцарем из того романа, но с мечом, которым оборвал подвесной мост, после того как я оказалась по ту сторону. Принять его последнее слово — меньшее, что я могу сделать.

      Я уходила с головой в учебу, вешая на свою шею студенческие обязанности, растворялась в толпе новых приятелей, заглушая их разговорами свои мысли. Вопреки рационализму, я ходила в тир каждую субботу, и нашла место, где меня обучат бить, а не бежать. Вздрагивала, когда посреди ночи соседи хлопали дверьми, и всматривалась каждому человеку в лицо, в надежде опознать Его. Чехова не было. Я могла лишь надеяться, что он хорошо позаботится о себе сам. И всё равно, переходя улицу в час-пик или стоя в очереди у кассы, я кожей ощущала его пронзающий взгляд тёплых карих глаз.

        Чехов оказался в Москве по делу. Могли отправить и другого, но с хамелеоном было быстрее. Работа не пыльная, выполнил за отведенные себе семь часов. Володька, тот который был из очередного начальства, сам давненько обосновался в городе, сменив шило на мыло, не без угрозы в виде табуретки и петли, накинутой на его тонкую шею. Предложил отдельный заказ и хорошую плату. Пока командировочные не сгорели, Чехов принял такой поворот сюжета.       До назначенного вечера, юноша не мог пропустить иную встречу, о которой он не предупредил никого, даже её. Он увидел её, спускающуюся по крыльцу, с кучей старых книжек. Девушка ступала аккуратно, выглядывая ступеньку, делая очередной шаг, и искренне смеялась то ли над шутками молодого парня, то ли над ним самим. Цокот каблучков отзывался в ушах ярче, чем гомон шумной улицы. Чехов точно встретился с ней взглядом, и в тот момент, когда она застыла на месте, моргнула — никого не заметила. Её отдернули и она продолжила путь, в то время как дубликат одного из знакомых Чехова проходил мимо, будто бы шел по своим важным делам.       Принимая заказ Володьки, парень не думал наткнуться на наточенные копья. Каждый раз шагая по острому лезвию, Чехов, изранив стопы, спускался на твердую почву, не свалившись при этом в пропасть. Везение. Володьке заплатили за устранение, конечно, ведь он такой же работник, как и Антон, но теперь в другой организации. Вот только в этот раз целью оказался он сам одарённый. Окруженный несколькими стволами, ему было некуда деваться. Безумная идея родилась в голове в тот момент, но она довела бы его до той же смерти, от которой он хотел убежать.       Способность «Хамелеон», позволяет ему обращать визуально одного человека в другой облик на любое количество времени: себя или другого, но в поле его зрения. Использование на двух грозило ему тем, что тот испачкает свою одежду кровавым кашлем, на трех — серьезным помутнением. Здесь их пятеро и посреди маскарада — толстый и тонкий в лице двух самонадеянных идиотов Володьки и Ионыча.       Пяти секунд хватило, чтобы испортить планы беспринципным знакомым. Пяти секунд хватило, чтобы хамелеон смешался с пятью точно таким же. Чехов рванул вслепую, опираясь лишь о стенку. Погоня была бы невероятно длинной — ему повезло вывалиться с открытого окна и пробраться под террасу, которая держалась на невысоких сваях. Ему повезло, что кровавый кашель прекратился до того, как его могли услышать. Чехов отключился. Из кармана выпал на влажную траву его кольт. Невыносимая боль, которая ломало тело изнутри утихла.

      Восемнадцатой весной на пике стресса от сессии меня шутливо обзывали невротичкой. Я не могла спать, не могла есть. Тёмные круги под глазами пугали в отражении зеркала. Дело было не только в учёбе. Чехова не было дома. Я смогла вырваться из объятий Москвы на пару дней. Двухэтажную сталинку на окраине городка начали сносить. Грубый сосед, который вконец раздолбал свою машину и переехал жить в гараж, плевался в его адрес, надеясь на то, что тот помер. На следующий день ему пришлось собирать вещички, ведь его жилище по правилам, о которых некто напомнил в управлении, также попадает под снос. 

      Я не могла смириться с тем, что никогда с ним больше не встречусь. 

      Первый курс заканчивался с тяжелым скрипом. Аню полюбили преподаватели за её тактичный активизм и присуще молодой девушке скромность. Сколько бы она не учила билеты, запоминать информацию с каждым днём было всё сложнее. Мысли о нём начинали заполонять сны. Она видела его сидящего в автобусе, когда сама стояла на остановке, он придерживал дверь преподавательнице и скрывался в аудитории сам.       Ей стоило обратить внимание раньше, чем это стало реальной проблемой. Некто всегда был рядом: подглядывал из тёмных переулков, взирал из окон зданий, протягивал книгу в библиотеке с верхней полки. Преследование худощавого мужчины, возле которого вечно тёрся огромны бугай, не было паранойей. Одного Анюта точно помнила. Это был тот человек, что единожды встретился ей три года назад. Встреча нос к носу определенно поставила всё на свои места. Владимир пригласил выпить и обещал рассказать, что случилось с Чеховым.       Антон говорил с первой встречи не делать глупости. Анюта и не делала, правда. Согласие провести вечер с его коллегой могло, в теории, считаться за нелепый поступок?       — Душечка всё также юна и красива. — сладко-приторно льстил он. — Не могу поверить, что он тебя бросил, как щенка.       — Он не бросал. — его слова не были правдой: они не вязались с благородными поступками.       — Ну как же? — состроил невинное и удивленное выражение лица тощий молодой мужчина. — Нашел тебе новую будку, а сам покинул свою усадьбу. — он разлил по бокалам игристое вино.       — Мне неприятны подобные метафоры. — Аня хотела сказать тоном, который соответствовал бы уверенной в себе женщине, но без фамильярности она бы не смогла получить от него новостей.       — Прошу прощения, милая. — он явно прощупывал почву. — Насколько мне известно, после той командировки в Москву о нем ни слуху ни духу.       — Командировка в Москву? — от его слов ей стало не по себе.       Так это были не галлюцинации. Почему он не встретился со мной? Мне стало дурно, как только я явилась сюда, а теперь эти россказни. Антон, и как прикажешь это понимать?!       — Он не встретился с тобой? — Владимир был хреновым актером, но что ему нужно было от неё, Аня так и не догадывалась. Он решил использовать девушку, как рычаг давления? Тогда он должен быть уверен, что Чехов жив, а это уже хоть что-то. — Как же так?       — Если он был здесь по работе, то зачем ему искать встречи со мной? — наигранно улыбнулась девушка.       — И то правда. — он принял её ответ, но не остался им доволен. Тощей рукой приподнял бокал и подождал, пока она повторит его жест. — За старых знакомых.       Володька, как его называл Антон, пригубил бокал, но из-под спущенных век поглядывал на девушку. Разница напитков в двух бокалах была разительна. Анна не могла поверить, что он считает её настолько глупой.       Так и не сделав глотка, девушка отвела бокал от лица и демонстративно вылила его в горшок с большим растением у торца стола.       — Не вежливо так отказываться от угощений, «собака». — не убирая с рожи приторную улыбку, тихо протянул он. Анну покоробило от обращения, которым её наградили в детстве.       — Не этично мешать наркотики даже с дешёвым пойлом. — спокойной ответила она, вставая из-за стола.       Вокруг было много людей, но на улице было тихо. Анна не смогла бы далеко уйти. У входа стоял огромный тип в объёмной одежде. Она скрылась в коридоре, ведущем к уборным, но прошла дальше к чёрному выходу. Её неуверенность в своих действиях подвела: поторопись она чуть-чуть — все бы обошлось.       Они уже стояли там. Толстый и тонкий. Анюта была время от времени замешана в опасной работе Чехова, но один на один столкнулась впервые. Даже если позовет на помощь — никто не придет.       — Могла бы не показывать клыки. — непринужденно пожал плечами Володька. Его слова прозвучали так, словно команда «фас» для его дружка.       Толстый подступал медленно, словно к рычащему животному в капкане, зловеще. Мысленно прощаться с жизнью не позволила дурная голова, которая надеялась на божественное спасение. Шаг за шагом. Толстый надвигается. Девушка отступала к двери. В один момент он оступается. Толстый будто провалился ногою в люк, хотя асфальт ведь должен быть ровным.       — Фирма́? — послышался чей-то хохот слева. Ошарашено повернувшись, Анюта увидела чудесато одетого парня с интересным гримом на лице. Он вытащил большую ступню в ботинке из раскрытого плаща, обращаясь к толстому. Заметив, как тонкий дрожащими руками направил дуло пистолета, проговорил сквозь улыбку. — Это я заберу. Это тебе не нужно. — он вытянул из своего плаща ещё и пистолет, который держал тонкий, и протяну мне. То был не пистолет. Кольт из матового серого металла с черными вставками и стволом из дорогого дерева, покрытого лаком. — Держи. Окончание пьесы должно быть фееричным. 

      Я помнила этот кольт. Знала, что Чехов не любит использовать оружие, но умеет мастерски стрелять. Мне было тяжело сосредоточиться на его уроках, когда рельефное худое лицо оказывалось так близко. Но это чувство тепла рядом до сих пор помогает мне выбивать четыре из пяти мишеней.

      Толстый вытащил ногу из западни, Анна не успела ничего сказать юноше слева. Только мужчина обрел равновесие, как ей пришлось выпустить две пули в его колени. Так учил Антон.       — Ух! — воскликнул парень. — Давай второго, потом закончишь с этим.       Ведомая словами случайного весельчака, девушка усмехнулась, даже не заметив этого. Прострелив ноги тонкому, когда тот собрался бежать, она направила дуло в лицо толстого. Он свалился с прострелянными коленными чашками близко ко ней, поэтому свет настенного фонарика над запасным выходом идеально очерчивал удивление, смешанное с ужасом на щекастом лице. Очередная пуля пронзила его череп. Анна отошла от неожиданного компаньона к тонкому, что стенал от боли, но всё-таки пытался ползти. Схватив его за макушку стальной хваткой, твёрдо проговорила:       — Ты обещал рассказать: где Чехов.       — Откуда мне знать, он мне самому нужен. Грёбанный хамелеон.       Последние слова пронеслись по злачному переулку прежде, чем их сменило эхо выстрела.       — Лечится твой человек в футляре. — засмеялся юноша, о котором девушка на мгновение забыла. Он затолкнул бездыханную огромную тушу в плащ, в котором она и пропала. Подходя ко второму трупу, положил тяжелую рук на плечо Анны. — Знаешь правило око за око? — он приложил к глазу соединенные большой и указательный палец. — Учись хорошо, не влезай в неприятности. — наигранно помахал пальцем перед лицом.       Испарив второе тело в плаще, он, насвистывая направился за угол, и там цокот его туфель затих.       Знакомство с Гоголем открыло путь к свободе для Анны. Раньше, прячась за своего покровителя, она всё готовилась брать бразды управления собственной жизнью, ведь была неуверенна в том, что останется с ним навсегда. Столкнувшись с неминуемыми событиями лицом к лицу, потеряла поводья, чуть не свалившись с рысака. Как бы к этому отнесся Чехов?       Квартира под номером шесть сменилась палатой в районной психиатрической лечебнице. Первый месяц Чехов лежал в реанимации, но после заключения врача был перенаправлен в комнату с мягкими стенами. Пока Володька искал цель своего заказа, ангел-хранитель уберег юношу от встречи с пулями. Он же и явился в палату в тот вечер, прикинувшись медперсоналом. Облаченный в белое, ему не хватало лишь крыльев.       — Как поживаешь, Шиллер Шекспирович Гёте? — произнес он, закрыв дверь палаты. Чехов стоял у окна и, услышав знакомый голос, не обернулся, но поприветствовал:       — Здравствуй, Фёдор.       — Вижу, приходишь в норму. — Достоевский провел глазами снизу вверх по статичной фигуре в больничном одеянии: босые ноги, закатанные рукава рубахи, открывавшие вид на расчёсанную кожу от кистей до локтя, и осунувшееся лицо.       — Кто сейчас передо мной? — он отошел от окна и приблизился к собеседнику, вглядываясь в бездонные фиолетовые глаза. — Преступление, аль наказание?       — А кого ты ждешь? — не непринуждённо выдержал безумный взгляд Достоевский. — Только не говори, что смерти. Суицидальные наклонности не твой профиль.       — Не мой профиль… — Чехов отошел на пару шагов, нахмурившись в задумчивости. — А чей?       — Поправишься — познакомишься. — коротко бросил собеседник.       — Я болен? — недоверчиво глянул юноша.       — А сам как думаешь? — он вытащил из кармана маленькое зеркало и направил его в сторону Чехова. Парень таращился в отражение, но Достоевский не стал ждать, когда тот что-либо поймёт. — Хватит сидеть на привязи идиотов.       — Око за око? — юноша оторвал взгляд от зеркала, и произнес первую мысль, которая с громким шумом просвистела у уха.       — Глаз не хватит со мной рассчитаться. — Фёдор убрал зеркальце в карман. — Необходимо не одолжение, а сотрудничество. — Чехов фыркнул и отвернулся.       — Крысой мне не быть. — твёрдо произнес Антон. — Сам сказал не сидеть на привязи идиотов. — пожал он плечами и обернулся в ожидании ответной реакции.       — Мне нужен хамелеон. — не отводя взгляд произнес Достоевский. — Ты сыграешь роль из-за кулис. Твоя дама останется рядом. — он протянул руку. — Согласен?       Чехов на мгновение застыл, всматриваясь в руку. Чтобы ужасного не задумал Фёдор, всё равно его слова звучали сказкой. Не принять спасительного круга от своего ангела-хранителя нельзя.       — Согласен. — пожал руку Чехов и принял облик Достоевского. — Не подведу.       Я смотрел в это окно, наблюдая за воробьями на близрастущем дереве, словно в телевизор, которого у меня никогда и не было. Решётки мешали наслаждаться режиссерскими кадрами зелёного пейзажа. Лежа на полу, я искал гончих, но их не было, лишь пластмассовая луна мерцала по вечерам. Меня успокаивали белые тени, когда я молил небо не падать на меня, верный безликий собеседник пялился в ожидании собственного исчезновения. До меня дошла простая истина: я — человек без селезёнки. От этого стало легче, но мозаика квартиры не складывалась в нужную композицию. Я парил в воздухе, спал на потолке, хотя меня уверяли в обратном. Я им не верил. Откуда им то знать, когда сами являлись лишь кадрами зацикленной плёнки в диапроекторе. Плохие актеры. Говорят нудно и на немецком. Я не sprechen на нём.        Я — вспыльчивый человек. Об этом прочел мне лекцию голос за спиной. Спорить не хотелось, поэтому, принял как факт. Меня раздражало, когда сталкивался со стеной, ведь кто она такая, чтобы меня останавливать. Сказали, что могу её ударить, если захочу. Тогда я понял, что у меня есть руки и тяжёлые кулаки. Боялся об этом позабыть. Старался напоминать себе об этом почаще. К сожалению, им это не понравилось. Они бубнили у самого уха молитвы. Это только удручало. Я бы закрыл уши (они у меня тоже были!), но меня обездвиживали, поэтому я орал им песни, потому что скучно лежать без моих гончих.        Мне захотелось поговорить о Боге. Единственный слушатель молча пялился на меня. Я вскользь предупредил о конце света, и единственный вопрос, который мне задали: когда? Мне откуда знать. Дьявол не делится своими секретами, а я ведь с ним знаком не понаслышке. Фёдор, казался единственным настоящим во всем этом цирке, с самых начальных начал.        Она всегда была моей галлюцинацией, которая появилась также неожиданно, как и испарилась. Вишня цветёт недолго. Она была хрупким цветком, который унес ветер. Я не жалел о том, что сделал. Мне нет места под взором небесных ангельских глаз. Но она смотрела на меня, когда я не видел. Молча и с укором. В её духе. Она бы меня побила тряпкой, за то, что привередничаю в еде, игнорирую чьи-то вопросы.       Она шагнула в белую клетку, обитую тканью, когда третий день шел нескончаемый ливень. Я увидел её в отражении окна рядом с чьей-то потерянной физиономией. Она отвела меня от просмотра кино и посадила на колючую постель. Сложно было разобрать её слова, но я смог. Она спешно проговаривала беспокойные фразы, пытаясь разобраться в моем состоянии. Не Анюта это. Очередной мираж. Девушка в водолазке с высоким горлом и с жемчужными сережками в мочках. Ресницы слиплись от туши, неяркая помада забилась в трещины губ. Она присела на корточки у моих колен и всё тараторила знакомым голосом.        — Кто ты? — я прервал её монолог, приняв иной облик. Хамелеон её удивил. Точно не Анюта. Я обменялся с ней местами. Кровать колючая.       Перед беспокойной девушкой на кровати хмурилась другая. Она же, но не сейчас. Анна помнила себя в недалеком прошлом и вид со стороны вызвал волну эмоций. Сцена вот-вот могла пробить её на слезы.       — Не смей так делать. — она пыталась унять дрожь в голосе. Ей хотелось его треснуть. Видеть его в таком сумасшествии было тяжело. Чехов принял её слова и вернул свой внешний вид, виновато опустив глаза. — Это же я… — с надеждой полушёпотом проговорила девушка, слегка прикоснувшись к подбородку, чтобы приподнять его лицо, но в карих глазах она заметила лишь пустоту и недоверие. — У меня много имен, забыл? — горестно усмехнувшись, продолжила после небольшой паузы.       — Я не могу доверять своим глазам. — Чехов опустил веки. — Они лгут.       — Поверишь моим, если я расскажу о том, что вижу? — она приложила прохладную ладонь сначала на лоб, а потом опустила на закрытые глаза. Он кивнул.       Анна поведала ему о добрейшей женщине — вахтерше в общежитии, которая не обходится без маленького букетика в стеклянной банке на своей столике. Она пожелала хорошего дня, прежде чем девушка вышла на крыльцо. О повидавшем жизнь трамвае, который с жутким шумом передвигается по рельсам, тем самым становясь причиной пробуждения в раннее утро кого-то из жителей Московских зданий на той улице. Она приехала на нём к больнице, что снаружи выглядела не так пугающе, как её описывали некоторые. Рассказала и о юноше с тёмными тенями под глазами и пугающе бледной кожей, которая почти сливалась с тоном его волос и белой больничной одеждой. Раньше его карие глаза блестели из-под длинных ресниц, а сейчас меркнут, блуждая в невидимой дымке, навеянной собственным разумом.       — Ты не сильно изменился. — добавила девушка.       — Всегда выглядел болезненно?       — Ты же аристократ. — искренне усмехнулась она. — Граф Черномордик.       — У меня был тот же заскок, что и у тебя? — тучи в его голове сдвинулись с мёртвой точки, гонимые ветром по имени Анна.       — Ты мне и подал эту идею. — пояснила девушка. — Мы знаем, кто мы есть: за какой бы маской не прятались, какую бы роль не играли. Ты вспомнишь — я знаю.       Анюта не сразу узнала, как меня зовут. Я представился под псевдонимом Гайка, и, несмотря на неверие, приняла. В последствии слышала, как в рабочих звонках или письмах фигурировали иные мои имена, а их было не мало. Я удивлялся постоянным сменам её настроений, не обращая внимание на собственные причуды. Мое оправдание лишь в том, что даже имея имя и фамилию, данные семьей, мне крайне редко они пригождались. На пути гадких сотрудничеств и неприкрытых опасностей лучше притворяться кем-то другим.        Это был её не последний визит. Я перестал выискивать созвездия, и думать о сделке с дьяволом. Руки зажили, персонал заговорил на родном языке. Лечащий врач намекнул о положительной динамике, поэтому свою двадцать четвёртую зиму я встретил на новой квартире у Садового кольца. Она была аж на шестом этаже, что было не привычно, зато из окна вид открывался на вишневое дерево во дворе. Анна принесла пирожные на новоселье, а я открыл шампанское. Она ушла вечером, чтобы успеть до закрытия общежития.       После выписки я маякнул Иванову, что поиски сбежавших крыс можно прекратить. Он подумал, что это мой откуп и нехотя оставил меня, уловив моё прощание между строк. В этом не было моей заслуги, но ему упоминать не стал. Если бы не встреча с Гоголем спустя некоторое время, в жизнь не догадался, как все произошло.       — На меня не смотри. — поднял руки в сдающемся жесте Николай. — С неё спрашивай свой кольт.       — Что я тебе должен? — приняв сказанное к сведению, решил наконец расставить последние точки. Кому я нужен, чтобы мою бездыханную тушку уберегли от десятков пуль. Если Достоевский навестил меня в больнице, без этого чудаковатого человека дело не обошлось.       — Только ответ на вопрос. — в смеющемся лице непривычно промелькнула серьёзность, которая застыла лишь блеском в фиолетовом глазе. — Как человек без оков, скажи: зачем тебе балласт?       — Пусть так. — согласился я. Без Анюты я жил спокойно и размеренно, мне не нужно было заботится о чьей-либо жизни помимо своей, мне не пришлось бы решать вопросы и проблемы, меня не касающиеся, но, вспоминая, как её появление поменяло мою жизнь, ответ было так легко дать сейчас. — Для повышения устойчивости, как и сам балласт. Анна держит моё восприятие жизни в стабильности, каждый раз напоминая, что мир вокруг и я сам — существуем. Оказалось — нет ничего более реального, чем она.       Анюта не стала врать и рассказала вё как есть, не вдаваясь в подробности того вечера. Я не наседал. Хотела вернуть мне кольт, но я попросил оставить его у себя. Она приходила иногда, ругала, что я плохо питаюсь (это было не правдой!), рассказывала о событиях студенческой жизни. Я научился поддерживать диалог, стал говорить чуть больше. В больнице нездоровые мысли отрицали, что она — Анюта, но я, будучи в здравии, все же с ними согласился. Девушка, что навещала меня в моём новом доме, была иной. Она была того же невысокого роста, каблуки придавали ей несколько сантиметров, так что её макушка касалась моего подбородка. Осанка прямая, а походка от бедра. Приталенные вещи подчеркивали женственные формы и черные шелковистые локоны спадали на плечи. Она попросила меня называть её так же — Анютой, хотя в действительности перед глазами стояла всё-таки Анна, но не стал спорить.        Она касалась меня случайно и непринужденно. Я не сразу заметил, как тепло её нежных рук оставляет на моей коже пульсирующие точки, словно капли воды, что ниспадают на ровную гладь. Смотрел на неё, когда она отвернется, ибо не всегда выдерживал взгляд ангельских глаз. Я всё также не мог позволить себе дотронутся до неё, то ли боясь обжечься, то ли тревожась, что она истлеет в миг. Пожалуй, я останусь в роли садовника, что оберегает столь прекрасный цветок.       Сама же Анна была не глупой. Несмотря на то, что тянулась к нему, как к солнцу, считала правильным не лезть человеку в душу, выбивая дверь. Чехова когда-то считала своим рыцарем, пока не научилась противостоять драконам самостоятельно. Сейчас же, окончательно запутавшись в собственных мыслях, просто наслаждалась временем, которое они проводили вдвоём.       Чехов прослыл врачом без пациентов, легально подрабатывая на репетиторстве, а за кадром выполняя непыльную работёнку, а Анюта продолжала постигать юридическое право. Заканчивая бакалавриат, она подготовила прекрасную дипломную работу, которую писала много времени у него в квартире, выслушивая критику.       Наступило лето. Вишневое дерево во дворе отцвело. Управляющий задумал его срубить. Стук топора о древесину стал уведомлением письма от Ф.Д. с приглашением в Йокогаму. Анна даже не собиралась слушать отказы и отправилась с Антоном.       Чехову вновь предстояла работа с Гоголем, да и не только. Было нелегко пробраться поближе к кабинету министра юстиции, но очередной шаг в плане Небожителей был сделан. Антон не имел всех подробностей, да и не спрашивал. Он издалека смотрел, на падение какой-то организации ВДА, на вспышку вампиризма, к которой был готов, и множеству других сцен этого спектакля.       Достоевский сдержал слово, данное Чехову, а тот, не задавая лишних вопросов, выполнял все условия сотрудничества. Кульминация завершилась развязкой. Чехов остался в Японии, ведь нашел такой прекрасный домик, окруженный сакурой. Анюта, скрипя сердцем оставалась всё то время в стороне, а после выдохнула свободно, пряча вопросы к Чехову поглубже, не давая им разрушить хрупкую гармонию, которая только воцарилась.       Жизнь изменилась, но хуже определённо не стала. Я помнил своё имя, своё происхождение. Лелеял имя «Анюта», оберегая её от невзгод. Борьба с издержками хамелеона порой доводит меня до изнеможения, но делает меня собой. К своим двадцати семи я это принял. Я был маленькой частью чего-то большого. Теперь есть просто я. Есть просто она. Не пытаясь сбежать от прошлого, я принимаю будущее. Уже сейчас пришлось принять интересный заказ, о подробностях которого Анюте знать необязательно. В Портовую Мафию пробраться так же сложно, как к тому чиновнику?