Звезда для нас

«Искра рождается в тьме — тихо, почти невидимо. Но в ней уже спит свет. В миг предназначенный — вспыхивает. Согревает, исцеляет, живёт. А когда уходит — не гаснет. Свет её остаётся в сердцах. Пока помнят — оно горит. Всегда.» — Сказаний мудрецов пяти континентов. ЭЛААААААААР — пронёсся знакомый голос через переулки Айдо. Я вздрогнул, едва не уронив охапку милллерии и пучок хвои, которые только что срезал у старого источника. Пахло терпкой свежестью и солнцем на траве. Голос был… тёплым, как утро в Айдо, но с оттенком лёгкой тени. Тёплый — от её голоса, как всегда. А лёгкая тень — от того, что солнце ждало меня дольше обычного. — Уже бегу, матушка! — крикнул я и рванул через улицу. Пробежал через мост, мимо дома ремесленника Тулга, и почти налетел на порог. На крыльце, как скала, стояла мама. Чёрные волосы стягивал кожаный ремень, меч за спиной поблёскивал в лучах солнца. — Опять ты у стариков торчишь? — спросила она, скрестив руки на груди. — У Убэ снова сыпь пошла, — ответил я, тяжело дыша. — Я ему приготовил мазь из хвои и милллерии. Помогает, если втирать под лопатками… — Элар… — она закатила глаза. — Он ведь всё равно ей не пользуется. Ты сам говорил. Я вздохнул: — Да. Потому что он дал себе клятву: не будет лечиться, пока не увидит сына. «Это будет моё последнее желание перед смертью», — говорит он каждый раз, когда я прихожу. Мама нахмурилась, но промолчала. Я продолжил: — Но мне всё равно. Он ворчит, сопротивляется… А я всё равно втираю мазь, пока он спит. Или отвлечён. Иногда он сам не замечает. — Ты серьёзно? — приподняла бровь мама. — Конечно. — Я пожал плечами. — Если я не сделаю это, то кто? Он один. И, может, никогда не дождётся сына. Но хоть не будет мучиться от этой чёртовой сыпи. Мама смотрела на меня долго. Очень долго. А потом… устало вздохнула. — Ты не по годам мудрый, сын. Я опустил взгляд. Не потому что было неловко. Просто… это правда уставала нас всех. — Они… как дети, мама. Только прожившие всю жизнь. Весну, лето, осень… Сейчас у них зима. Но даже в этой зиме они хотят, чтобы кто-то был рядом. И если мы уйдём… останется только холод. На секунду её лицо стало мягче. Почти тёплым. Её пальцы коснулись моих волос. — Ты такой же, как твой отец… — прошептала она. — Упрямый. И добрый. Она отвернулась к закату. — Когда он вернётся… я хочу, чтобы ты привёл своих детей. И чтобы они тоже слушали. Так же, как ты сейчас слушаешь стариков. Наступил вечер, мы с мамой как раз во время убрались дома, и начали готовить ужин. Из очага поднимался дым с запахом шалфея и жареной рыбы. Подлива с мёдом и чесноком шипела на сковороде, а свежий рис рассыпался на тарелке так легко, будто сам просился в рот. Небо над Айдо уже начинало мерцать эфирозвёздами, а в воздухе повисал уют — тот самый, когда нет ни войны, ни забот, ни страха. Только ужин, семья и тёплая ночь. Мама сидела напротив, ела сосредоточенно, но одним глазом всё равно следила за тем, чтобы я не выковыривал из риса пряности, которые «на пользу». — Элар, — начала она, приглаживая волосы, — если ты когда-нибудь захочешь защитить свою жену — тебе придётся научиться владеть мечом. Хватит бегать от тренировок, как мышонок. Хотя бы базу выучи: стойка, выпады, блоки. Я чуть не подавился рисом. — Какая жена?! Мама, мне только семь лет! — Ну и что? — фыркнула она. — Надо уже сейчас думать о будущем. Мужчина должен быть готов. А то потом жену у тебя утащит какой-нибудь мускулистый кузнец с широкими плечами. — Я даже не думаю о девушках! — Ага, рассказывай. Ты как на Изури из соседнего дома смотришь, будто эфирный вихрь словить пытаешься. И вообще, если хочешь привлекать внимание девушек — должен быть в форме: мышцы, выправка, умение держать меч. А не просто «я маг, мне можно сидеть и думать». — Ни на кого я не смотрю сказал засмущавшись. Ну да, я маг, и в семь лет, между прочим, уже читаю тексты по эфирной симметрии! — И это прекрасно! — кивнула она. — Но ты ведь мой сын. Мой, а не папаши твоего, хахахах! У меня кровь горячая, я —войн! И ты, между прочим, обязан соответствовать. — Ну мам, не все девушки такие, — буркнул я. — Не все любят мечи и мускулы. — Я женщина! — вскинула она палочки, как будто готовилась атаковать. — Лучше знаю, чего мы хотим! — Ну да, конечно… — проворчал я. — У тебя в голове только тренировки, мускулы и “меч в зубы — марш в бой”. — Ах ты негодник! — воскликнула она и шлёпнула меня легонько по голове. — Ай! — С матерью ещё спорит! Борода ещё не выросла, а уже поучает. и даже когда вырастет — я всё равно тебя тресну, — заявила мама, с гордостью закусив кусочек рыбы. — Понял я, понял! — хмыкнул я. — Вот так и воспитывают будущих героев: через подливу из рыбки и угрозы ахахахха. — Не угроза, а стимул! — поправила она. — Стимул к самосовершенствованию и укреплению позвоночника. — И самооценки, между прочим, — добавил я. — Я теперь точно знаю, что, когда женюсь, никто не будет страшнее моей мамы. — Вот и умничка! — с победной улыбкой кивнула она. — А если твоя жена будет ныть, как ты, я её тоже тресну. Ты думаешь, у меня только ты один? У меня будущая невестка уже в планах под контролем. — Страшно представить, как ты с папой разговаривала… — А он не разговаривал! Он сидел, тихо ел и кивал. Это был его способ выживания. Один раз попробовал пошутить, что я переусердствовала с перцем… Ну вышло это случайно с руки просто острый перчик соскользнул в его миску…) — Вот это любовь. Сказал Элар — Нет, это дисциплина! Сказала Илура  Я рассмеялся, едва не выронив палочки. — Мам… — сказал я, вытирая глаза от слёз — смеховых, конечно. — Мамка, ну серьёзно… Эту басню у нас в деревне уже каждый второй старик пересказывает. Ну хотя бы придумала бы что-то поинтереснее. А то цветок орхидеи — это уже уровень «сказка от бабушки у очага». Она прыснула от смеха, почти уронив чашу с рисом. — Ой, ты прям весь в своего отца! Тот тоже каждый раз бурчал, когда я пыталась быть романтичной. Говорил: «Может, обойдёмся без сияющих цветов, а просто скажем, что ты в меня влюбилась, потому что я красивый?» — Не бурчу, просто факты, — фыркнул я. — Интерпретировала бы ты эту историю по-другому — может, и поверил бы. — Вот же ты… — покачала головой она, всё ещё посмеиваясь, а потом — глубоко вздохнула и вдруг сделалась тише. Я почувствовал момент. И задал вопрос, который копился у меня давно: — Ну а если честно, мам… расскажи правдивую историю. Как вы на самом деле познакомились? Почему тебя в деревне все зовут Сэй Илура? Что вообще значит «Сэй»? Она посмотрела на меня как-то по-другому. Не сердито и не строго — а как на маленького мальчика, который слишком спешит стать взрослым. — Вот как молоко отсохнет на губах — тогда и расскажу. Мелкий ты ещё. Это рассказ… для взрослых. Для тех, кто уже знает, как меч в руках держать, и не убегает от тренировки. — Ну мааааааам… — простонал я, откинувшись назад. — Всё, я сказала! — весело рубанула она воздух рукой. — Это древняя воинская традиция — молчать, пока дети не научатся нормально бриться. — А если у меня борода не растёт? — Значит, будешь ждать дольше всех. Это твоя судьба. Обычно мои дни начинались одинаково. Сначала — удар. Затем — ещё один. Потом — бах!, и тшшш! — звук рассекаемого воздуха. Это мама. Во дворе. С самого утра размахивает мечом, как будто её разбудили не петухи, а звуки битвы. Она говорит, что «тело должно просыпаться раньше рассвета». Я говорю, что «тело просыпается, когда пахнет кашей». — Элар, стой! — крикнула она однажды, не оборачиваясь. Будто у неё на затылке встроен радар. — А что с утренней стойкой?! — Ноги при себе! — отозвался я и сиганул через калитку, как заяц от хищника. Она засмеялась. Но всё равно отметила — «тренировку соскользнул». Моё утро обычно начиналось одинаково: сперва — сбежать от мамы, потом — дотопать до дома Убэ. Убэ — старик с каменной физиономией. Вечно ворчит, вечно кашляет и вечно говорит, что «жить ему осталось две недели». Он болен, но лечиться отказывается. Когда-то у него был сын — Кимэ. Умный, сильный, упрямый. Ушёл на войну вместе с остальными мужчинами Айдо. И с тех пор — тишина. Уже третий год. Ни весточки. Ни слуха. С тех пор Убэ себе пообещал: — Не буду лечиться, пока не увижу его живым. Или не узнаю, что он пал достойно. До тех пор — пусть болит. Мама говорит, что на его месте уже бы сдалась. Я — не сдаюсь. Каждое утро приношу ему мази, отвары и эфирные компрессы. Он, конечно, их игнорирует. Поэтому я втираю мазь в спину тайком, пока он смотрит в небо и бормочет что-нибудь философское вроде: — Вот ты молод, у тебя всё впереди… А я уже позади. И что дальше? Иногда, когда мазь впитывалась и он начинал дремать, я просто сидел рядом. Молчал. Дышал жарким воздухом и слушал, как цикады трещат в траве. А с его двора хорошо видно было кусок горизонта, где в это время уже мерцали первые эфирозвёзды. — Вот скажи, Убэ… — начал я, покручивая травинку. — Почему у нас в деревне всё такое… живое? Земля, воздух, даже камни — будто тёплые. Даже когда идёт дождь, не холодно. Когда жара — не печёт. Это же не просто удачное место. Старик хмыкнул. Долго не отвечал. Даже я уж подумал, что он просто решил проигнорировать. Но вдруг он сказал: — Айдохар. Я моргнул. — Что? — Так звали его, мальчишка. Айдохар. Четырёхглавый дракон, древнее всех нас вместе взятых. Он был огромным, больше любого зверя, что бродил по Эдаму. Его чешуя… чёрная, с перламутром и алым отливом. Под светом звёзд она мерцала, как… как небо, усыпанное самоцветами. Он посмотрел вдаль, куда-то в сторону холмов. — Миллионы лет назад, когда ему пришла старость, он пришёл сюда. Сам. Без войны. Без крика. Просто лёг. И уснул. Вечным сном. Я слушал, затаив дыхание. — Его тела касалась земля — и земля ожила. Где головы — теперь четыре холма. Где сердце и рёбра — наша деревня. Он отдал этой земле всё: эфир, ману, силу. И теперь она помнит его. Поэтому у нас и дожди не злые, и жара не злая, и даже звери — будто родня. Он замолчал, почесал седую бровь. — А ты думал, мы просто удачно поселились, да? Нет, малец. Мы живём в сердце дракона. Вот потому и деревня называется Айдо. Потому что Айдохар… здесь. — Ты думаешь, я поверю в это, старик? Он усмехнулся, уголком губ. — А если не веришь — прими за сказку. Я глотнул. Кивнул. И ничего не сказал. Потому что — ну а что тут скажешь? Потом после время пребывания с Убэ я иду— к лавке. Там сухофрукты, травы, рыба, соль и продавец, который всегда говорит: — Для Вузо? Бери. Только скажи ему, что я не забыл про ту табуретку. И он тоже пусть не забывает! Старик Вузо жил у самого края деревни, ближе к лесу. Если бы дома могли разговаривать, его бы сказал: «Я был нормальный… пока не поселился этот человек». Хижина вся перекошенная, стены держатся на молитвах и паутине, а дверь скрипит так, будто у неё артрит. Перед входом — деревянный стол, поломанный на одном краю, где Вузо всегда ставит кружку с травяным отваром и орёт на птиц, если те садятся слишком близко. Я пришёл к нему год назад, просто из интереса. Он всегда выглядел… не как все. Странный, насупленный, но с умными глазами. Вид у него был такой, будто он одновременно помнил все войны и знал, где ты прячешь пряник от мамы. Его знала вся деревня. И боялась. Или уважала. Или обе сразу. Тогда я принёс ему сушёные ягоды. Вежливо. Почти торжественно. Он взял их, посмотрел на меня и дал подзатыльник: — Подлизываться будешь — иди к козам. Сначала мозги, потом доброта, понял? Я кивнул. И с тех пор стал появляться у него всё чаще. Поначалу он молчал. Потом начал говорить. О жизни. О людях. О глупостях. А однажды сказал: — У меня было трое сыновей. Один — молчаливый. Второй — весёлый. Третий — упрямый, как я. Все ушли на войну. Никто не вернулся. Не письма. Не весточки. Уже четыре года. И я не знаю, что хуже — если они мертвы, или если живы и не помнят. Он сказал это, глядя в огонь. Потом добавил: — Жена моя дорогая Гера… — Она умерла год назад. Не знаю что случилось, как всегда в тот день работали на полях соцветий миллерий, собирали пшеницу ухаживали за животными. Сходили с ней на базар, поужинали вечером перед сном, помолились Матери за здравье наших сыновей и мужей на войне.  И все легли спать проснувшись утром только, я проснулся а Гера просто… ушла. Тихо. Он замолчал, а я не знал, что сказать. Мне тогда было шесть. И весь мир казался проще. Но с того дня я приходил к нему не только за историями. А потому что, кажется… ему было легче, когда я рядом. Он бурчал, ворчал, шутил хотя иногда не понимал но из-за уважения смеялся, подкалывал меня — но когда я не приходил, он сам спрашивал у лавочника: — Где этот уши-длинные шныряет? Так мы и подружились. Странно, криво, но по-настоящему. После визита к Вузо я пошёл к колодцу — набрать воды. Как всегда — не потому что хотелось пить. А потому что… ну… шанс встретить её был велик. И точно. Она уже там. Изури. Стояла у колодца, как будто была его хранительницей. Оперлась на край, волосы перекинула через плечо, а в руках — ведро. Не то чтобы тяжёлое, но она держала его, как меч — уверенно, с осанкой. — Снова в роли спасителя деревенского водоснабжения? — не оборачиваясь, бросила она. — Я исполняю долг перед народом, — сказал я важно. — Ага. Особенно, когда в прошлый раз ты ведро утопил и сам чуть не нырнул за ним. — Это была разведка глубины. Вдруг там… русалки. Она чуть заметно улыбнулась. Всё. Цель достигнута. — Если бы там были русалки, они бы тебя выкинули обратно. — Знаешь, я не удивлюсь. У меня вообще лицо конфликтное. — Лицо у тебя нормальное, — сказала она, наконец взглянув на меня. — А вот самооценка… интересная. Я отвёл взгляд. Притворился, что завязываю узел на ведре. Хотя он был уже завязан. Дважды. — Ты вообще почему всё время болтаешь, когда рядом со мной? — спросила она. — Эээ… — я на секунду задумался. — Чтобы ты не ушла. — А если бы я ушла? — Я бы болтал с твоим ведром. Оно, кажется, терпеливее. Она хмыкнула и присела на край. Помолчала. И вдруг — тихо: — Элар. — М? — Ты когда-нибудь остановишься? — В смысле? — Перестанешь прятаться за шутками. За глупыми лицами и странными историями. Ты ведь умный. Я это вижу. Но ты ведёшь себя так, как будто боишься, что кто-то узнает, что ты не простой. Я замер. Она не смотрела на меня. Просто смотрела в воду. — Может, я хочу, чтобы одна конкретная девочка подумала, что я просто… обычный, — выдавил я. — М-м. А вдруг эта девочка специально делает вид, что не замечает, потому что ждёт, когда ты станешь кем-то… сильнее? Я повернулся к ней. Она уже смотрела на меня. — До восемнадцати лет даю тебе время, — сказала она. — Это твой срок. —Почему именно восемнадцати лет?  —Потому что это возраст уже зрелый, ты уже должен принять решения в жизни. Ты можно сказать уже мужчина. — А если я к тому времени окажусь не тем, кого ты ждёшь? — Тогда я просто скажу: «Жаль. Было весело». И уйду. Она встала, взяла ведро и пошла прочь. Тихо, размеренно. Не оглянулась. А я как дурак стоял и думал про себя, я сам не знаю кем стану через год а тут 18 лет) Она ушла. Как всегда — с прямой спиной, без лишних слов, и обязательно так, чтобы я остался в тени её следа. Я вздохнул. И, как всегда после её ухода, в голове закружилось: «Вот зачем она такая?..» Иногда я думаю, что всё началось не у колодца. А намного раньше. Наверное, ещё с тех пор, как я впервые узнал, кто такая Изури на самом деле. Её отец — Гоши — был человеком особого склада. Весельчак, балагур и величайший врун на всём Эдаме. Мог продать хлам за золото, а золото — за два мешка картошки и считал это успехом. Мама рассказывала, как однажды он пытался втюхать ей диадему из «эфирных бриллиантов», которая оказалась просто янтарной смолой, вырезанной из дерева. — Я тогда чуть не вскипела, — смеялась она. — Пошла, отмудохала его, вернула деньги и сказала: «Будешь знать, как со мной играть, мухомор!» А он — не обиделся. Он засмеялся. И потом всё равно продолжил торговать. Такой уж человек: хитрый, но с добрым сердцем может быть. А мать Изури, Эда… это совсем другая история. Добрая, мягкая, тихая. Та, что даже муху не обидит. Она каждое утро поднималась в горы, на хребет Айдо, за редкими травами, что растут только там. Говорят, эти травы могут вытянуть человека с того света, если знать, как их использовать. Эда знала. Она была травницей, лучшей во всей округе. Готовила отвары, мази, настойки. Её препараты спасали жизни. Но после ухода мужа… она изменилась. Пропадала в горах по шесть часов в день. Тихо собирала, молча возвращалась. Глаза у неё остались добрыми, но в них поселилась тоска. В доме — тишина. А в движениях — решимость. Она всё делала будто на случай, если завтра муж вернётся… и его нужно будет срочно лечить. А сам Гоши… был первым, кто отозвался на призыв Хазама. Когда тот спросил у мужчин деревни: — Кто из храбрых встанет со мной? Гоши шагнул вперёд. Неуверенно, но с гордо поднятым подбородком. И сказал своей жене и дочери: — Я… Вы знаете, как сильно я вас люблю. Больше жизни. А Эда, со слезами на глазах, крепко его обняла и сказала: — Твоя жизнь принадлежит нам. Попробуй только не вернуться, скотина. Я тебя достану даже на фронте. Он засмеялся, поцеловал обеих и ушёл. — Вернусь, любовь моя. И мы все вместе напьёмся крепкого светлого эля… до следующего рассвета. И на этом он ушел и все…. Эту историю мне рассказал Вузо. Я как-то расспрашивал о его сыновьях и решил заодно спросить и про других мужчин деревни Так я и узнал, откуда у Изури это упрямство . Она, как и все мы, росла без отца. Но не жаловалась. А потом был тот день… Пацаны из деревни начали докапываться до неё. — Твой папаша вонючий торгашка дерьмом. — Мать твоя ведьма что травами своими только причиняет боль и людям по карману бьет. — Да кому нужны эти травы, кроме идиотов? Я видел, как они тыкали в неё пальцами. А я в тот момент нёс ведра с водой для Вузо. Мне было страшно. Очень. Но… я не выдержал. — ВЫ ЧЁ, СОВСЕМ НЕБЕСА С ЗЕМЛЯМИ ПОПУТАЛИ, КЛЕЩИ??! — вырвалось у меня. — До девки так докапываться?! Они обернулись, один сразу ударил меня в лицо. Второй потянулся за камнем. И вот тогда я запустил в них оба ведра. Они бухнулись им прямо в лоб, аж зашатались. Я схватил Изури за руку — и бегом. А чтобы она не чувствовала себя виноватой, на ходу крикнул: — Правда, они — лохи! ХАХА! Она рассмеялась. Настояще, широко. Глаза её тогда светились. — Да! — выкрикнула она. — Лохи!   Через пару дней после той стычки я проснулся рано — солнце только начало протирать глаза за горами. На улице было тихо, но во дворе… слышался удар. Затем ещё один. И голос. Женский. Резкий. Сухой. Тренерский. Я приоткрыл ставни. Мама стояла на тренировочном круге. Напротив — Изури. Маленькая. Сгорбленная. В тонкой рубашке, с косой, перехваченной лентой. — Не бойся меня, — говорила мама. — Я — не враг. Но ты должна научиться бить, как будто перед тобой враг. Изури кивнула. Сжала рукоять деревянного меча. — Ещё раз! — крикнула мама. Хлёсткий удар по воздуху. Мама отбила его с лёгкостью. — Слишком мягко. Ты снова сомневаешься. А в бою сомнение — это дырка в животе. — Я не сомневаюсь! — выкрикнула Изури. — Тогда бей! И она ударила. Сильнее. Мама отбила. Изури снова. Снова. Снова. — Бей, будто защищаешь мать. Бей, будто защищаешь себя. Бей, будто завтра может не быть! — говорила мама. Я стоял у окна, прижавшись к косяку. Не потому что боялся, а потому что… чувствовал, как она меняется. Прямо на моих глазах. Из той самой Изури, которой ещё недавно тыкали пальцем и обзывали, — в девушку с огнём внутри. В воина. А потом я увидел её взгляд. Упорный. Твёрдый. Без капли жалости — даже к себе. И понял: в этом взгляде нет сомнений. Только решение. Через неделю она уже держалась уверенно. Через месяц — парировала удары с точностью. Через год… Изури стала лучшей среди юных. Мама называла её «гордостью Айдо», хотя при всех говорила просто: — Она — боец. И да… тем самым пацанам, которые её обижали, она потом так тренировочно «прошлась» по ногам на учебном спарринге, что один потом целый месяц сидел, не вставая. Может, шутка. А может… и нет. А я? Я сидел рядом. Гордился. Смеялся про себя. И по-прежнему молчал. Но в глубине… завидовал. Потому что она умела бить. А я всё ещё учился — говорить. Проходят дни… Солнце всё жарче, птицы всё громче, а ветер — всё ленивее. Лето в Айдо всегда пахнет дымом, травами и жареными лепёшками. Но есть один день, который мы ждём не из-за еды или праздности. Ночь Танца мириад звёзд. Это не просто красивое зрелище — это почти священное. В Айдо верят, что когда-то давным-давно, после того как Звезда-Мать пала на Эдам, в небе остались её дети — осколки света, души, разбросанные по вселенной. И однажды в году, когда жара достигает пика, и сама Земля будто выдыхает… её дети возвращаются. Звёзды вспыхивают по всей небесной дуге — стремительные, искристые, словно танцуют. Летят с востока на запад, то поодиночке, то целыми потоками. Старики говорят, что это их способ показать Матери, что с ними всё хорошо. Что они живы, растут, меняются… и всё ещё помнят, откуда пришли. Каждое лето, именно в этот день, в самую тёплую ночь года, они устраивают свой небесный танец. По легенде — в благодарность за дар жизни. И мы, люди, просто смотрим. Молча, с замиранием в груди. Потому что даже те, кто ничего не верит, не могут отвести глаз. Утро в этот день всегда начинается как-то… особенно. Например, с того, что просыпаешься, уткнувшись в подушку, которая каким-то чудом стала котом. Потом встаёшь, выходишь — и сразу получаешь по лбу тренировочным мечом. — Стоять, боец! — кричит мама. — Ты ещё вчерашнюю стойку не отработал! А ты стоишь, зеваешь и думаешь: «Ну и славно. Значит, точно сегодня Танец мириад звёзд». Потому что никакие удары мечом по утрам не сбивают ощущение: сегодня небо будет живым. Весь день Айдо гудит, как улей. Кто-то печёт пироги с мятой, кто-то жарит рыбу на углях, кто-то готовит корзины с подношениями. Дома украшают травяными венками и лентами. У ворот — светильники из тыквы. В воздухе пахнет дымом, корицей и ожиданием. А когда закат опускается на холмы… всё замирает. Мы с мамой поднимались по тропе к Холмам Дракона. Жара уже стихла, воздух стал плотным и прохладным, а над головой проступали первые звёзды. — Мам, а вдруг мы будем там первыми? — спросил я, подпинывая камешек на тропе. — Сомневаюсь, — ответила она, неся корзину с ужином. — Вузо и Убэ всегда первыми приходят. Они знают тропы лучше, чем свои морщины. Я усмехнулся, но когда мы вышли на вершину, то… правда немного удивился. — Ох ты ж… — выдохнул я. — Ну конечно. У костра, прямо на краю холма, уже сидели Вузо и Убэ. Один — с кружкой, второй — с кусочком рыбы, оба немного розовые в лице. Рядом с ними — пузатая бутылка настойки из алых пурий, которую я точно видел в лавке Сэры всего час назад. — Вы что, серьёзно? — я подошёл поближе. — Как вы вообще сюда забрались? У вас давление, кости как мел… вам, может, жить осталось недели две, а вы лезете на холм, как в юности? Вузо поднял на меня глаза и фыркнул. — Малец… мы и в таком возрасте можем дракона на спину уложить. Если надо. — Только если он сам упадёт от страха, — добавил Убэ, и оба прыснули. — Я уже думал, что вас поднимать сюда — задача для каравана с носилками, — сказал я, присаживаясь. — А вы тут как дома. — Так мы и дома, — буркнул Вузо. — Холм Дракона — место древнее. Те, кто знает путь сюда, приходят сюда каждый год. Но не ради еды. Не ради зрелища. А ради… чего-то большего. Мама поставила корзину у костра и покачала головой: — Светлой ночи, старейшины. Я вижу, вы уже «разогрелись» настойкой. — И тебя светлой, Сей Илура доченька наша, — хором сказали оба. — Хорошо выглядишь. Опасно прям. — Главное, чтобы вы не испарились от моего вида, — подмигнула она. — А то потом Элару вас искать. — Ага, — сказал я. — Они уже успели меня грязью облить. А ещё зовут меня мелким. — Потому что ты и есть мелкий, — буркнул Убэ. — Но с языком, как у старика, — добавил Вузо. — Ага, с вами другим не выжить, — улыбнулся я. И вот так мы расселись. Четверо. У костра. На вершине. Над головой — небо, где звёзды начинали свой великий, ежегодный Танец. Мы сидели вчетвером: мама, Вузо, Убэ и я. Ели, смеялись, перебрасывались словами — так, будто никакой войны и не было, будто мужчины не ушли, а просто опоздали на праздник. И хотя где-то внутри у каждого из нас теплилась тревога… сегодня она затихла. — Эй, старик, — сказал я, жуя кусок пирога, — ты ещё не откинулся? — Да я тебя переживу и твоих детей, малой, — хмыкнул Вузо. — Уф, это будет зрелище. Ты и так страшный, а если ещё и внуков моих увидишь — то всё, рассыпешься в пыль. — Ах ты пиявка мелкая, — проворчал Убэ, не сдержав смеха. Мама закатила глаза, но улыбалась. — Вы, как два глиняных горшка на лавке, только тронь — и начнут бряцать, — сказала она. — Я, между прочим, элитный глиняный горшок! — сказал Вузо, гордо вытянув шею. — С плесенью внутри, — подлил я масла в огонь. И мы засмеялись. Все. Смеялись так, как будто это был самый обычный вечер… как будто ничего плохого не может случиться. Потом наступила тишина. Та, что приходит только в настоящих семьях — когда говорить необязательно, но если заговоришь — тебя поймут. Я посмотрел на небо. Звёзды начали танцевать. И спросил: — Слушай, старик… Ты ведь много знаешь о вселенной. О звёздах. А как думаешь, мы… когда умираем… мы тоже становимся звёздами? Вузо молча вытер губы. Вздохнул. — Ты задал вопрос, на который у мудрецов уходит вся жизнь, Элар. Но я скажу тебе вот что. Он поднял палец к небу. — Мы уже звёзды. Просто не все это помнят. Наши души — это частицы света, что пришли с самой Матери. — Матерь?Вы серьёзно старики я думал это сказка «прикол» нашей деревни что детей ею завлекают ? — спросил я. Он усмехнулся: — Ты столько знаешь про магию, травы, эфирию и ману… И не знаешь самую простую, старую сказку? — Ну так расскажи, свою версию старикан может быть и поверю если такой умный! — Хорошо. Но слушай внимательно. Он немного подался вперёд. И заговорил: — Давным-давно, ещё до гор, лесов и даже времени, была Она. Звезда-Мать. Она не была богиней. Она была чем-то большим. Разумным светом. Смыслом. Началом. Она парила в пустоте, одна, пока не поняла: «Я хочу поделиться собой». И тогда взорвалась. Но не от разрушения, а от желания творить. Из её света родились миры, планеты, Эфир и Мана. А когда она упала на наш мир — Эдам — она распалась на пять частей. Так появились континенты: Иллава, Ганрар, Роллус, Амес и Лунца. Большая часть её тела осталась здесь, на Иллаве. И перед тем как уснуть навечно, она прошептала: «Я буду оберегать и любить всё, что принесу в этот мир». С тех пор… мы её дети. И каждое лето, в ночь мириад звёзд, её дети возвращаются. Летят по небу, показывая: «Мама, с нами всё хорошо». Он замолчал. И в этот момент небо вспыхнуло. Сотни звёзд будто сорвались с неба и начали танцевать. Падали, выстраивались в дуги, плыли друг за другом, как созвездия в хороводе. — Вау… — выдохнул я. — Поистине прекрасно, — пробормотал Убэ. — Когда твои дети танцуют и помнят тебя… Мы смотрели молча. Каждый думал о чём-то своём. Убэ, наверное, вспоминал сына. Того, кого не видел уже много лет. Того, кого ждал — с каждой новой звездой. И, может быть, сейчас он думал: «Вот эта, что мерцает левее — это ты, сынок?..» Вузо, скорчившийся у костра, глядел с прищуром, но глаза его были ясны. Он, пожалуй, думал о войне. О тех, кого пережил. О своих трёх сыновьях, ушедших и не вернувшихся. И скорее всего о своей жене Гере…. Смотрел на звезды и думал наверное: Герочка та звезда что горит ярче всех и танцует лучше всех ясень пень это ты любовь моя. А мама… Даже не знаю, о чём она думала. Может, о битве. Может, об отце. А может — совсем не о том. В её глазах светилась странная смесь: надежда и решимость, буйная уверенность, и… какая-то тихая доброта, которую она сама прячет глубже всех. Я смотрел на неё и думал: «Ты сложный человек, мамка…» Сильная, как скала. Но где-то внутри — такая живая, настоящая. Как будто в ней всё время дерутся воля, страх, любовь и железо. И каждый вечер — ничья. Я усмехнулся про себя. Сложный ты человек, мама. Но мой. А я… думал о папе. Мне было всего четыре тогда, но я помню тот вечер. Запах дыма от рюкзаков. Крики мужчин. Слезы женщин. Как он наклонился ко мне, положил ладонь на мою голову и сказал: — Сын, пока меня нет — ты тут за главного. Защищай женщин, стариков и детей. А если не сможешь… Не сын ты мне. Мама тогда треснула его по спине и буркнула: — Не слушай своего идиота. Самому страшно — так героем строится. А он только улыбнулся, глянул на нас обоих — так, будто запоминал навсегда — и прошептал: — Ещё увидимся, любимые. И ушёл. Вместе с остальными мужчинами Айдо. На запад. На Роллус. На войну. И тогда, не выдержав, я спросил: — Если всё это правда… Если Звезда-Мать создала Эдам, чтобы мы жили в гармонии… Почему же мы всё разрушили? Почему пошли против своей природы? Зачем этот чертова война? Все затихли. Даже мама. Только Вузо, глядя в небо, ответил: — Потому что природа человека — сложна. Мы несём в себе всё: свет и тьму. Кто-то выбирает доброту. Кто-то — разрушение. Это не изменить. Он сжал кулак. — Но есть и те, кто сознательно идёт против самой сути — против звезды. Это народ Роллуса. Я насторожился. — Роллус? —Да — усмехнулся Вузо, шевеля бровью и ковыряя землю палкой. — Не хотел говорить. И остальных просил не болтать. Но вот смотрю на тебя — будто что-то путное из тебя и правда выйдет… Эх, ладно. Он хрипло рассмеялся. — Лучше сейчас расскажу. А то мало ли… подохну, ха-ха-ха, и некому будет! Слушай, только вслушивайся, понял? Я кивнул. — Значит так… краткая история континентов, по версии старика Вузо. Сейчас у нас, как ты знаешь, 845 год Единства, верно? — Ну да, — ответил я. — А война началась восемь лет назад. Роллус — молча, без писем, без клятв — вторгся в молодой Амес. Те не ждали. Они строили башни, учили детей, искали новые виды маны. Мир был ещё тёплым… как хлеб в очаге. Он замолчал на миг, бросив в костёр сухую ветку. — А Роллус… Роллус копил. Молчал. Глядел из-под бровей. И ждал. Ты, может, и не знаешь, но раньше все континенты были как семья. Не в одном доме, но в одной крови. Обменивались знаниями, лекарями, кузнецами. Детей отправляли учиться в другие племена. Языки переплетались, магия текла между народами, как реки. Так жила воля Матери. Никто не терял себя, наоборот — росли. Каждый племя — как ветвь на великом древе Эдама. Но на континенте Роллус… в самом его центре… жило племя Роллу. Старое, гордое. Упрямое. Они смотрели, как другие становятся сильнее. Как дети из Иллавы учатся в Лунце. Как мальчишки из Ганрара вырастают в мудрецов. И в этом Роллу увидели угрозу. Он повернулся ко мне, взгляд его потемнел. — Понимаешь? Они подумали — если все станут сильными, то зачем миру Роллу? И вот тогда… они свернули шею Единству. Объединили все шесть племён своего континента. Под одним знаменем. Одной волей. И назвали это «порядком». — «Они забыли, кто старший. Мы вернём истинный путь», — говорили они. — «Пока не поздно.» И пошли войной. — Сначала — Амес. Молодой, открытый, без стен. Потом — Лунца. Тихие люди, ближе к стихии, чем к стали. Их раздавили, как глиняную чашу. А потом… — Ганрар, — прошептал я. — Да. Ганрар держится. Уже восемь лет. Как последний старый дуб — трещит, но стоит. Каждый холм, каждый переход, каждую тропу держат. Если бы не они — Роллус уже был бы у нас во дворе. Он тяжело выдохнул, затянулся трубкой и посмотрел в ночное небо, где мерцали эфирозвёзды. — Ты думаешь, война началась 8 лет назад? Нет, малец. Еще раньше. Когда Роллу впервые решил, что звезда над его головой светит ярче, чем над другими. Когда он забыл, что звёзды не сияют поодиночке. — И всё ещё ведётся счёт… — пробормотал я. — 845 год Единства… хотя единства уже нет? — Потому что если перестанем считать… будто признаем, что потеряли всё. А пока считаем — ещё помним. А пока помним — можем вернуть. Мама молчала. Только опустила голову. В огне отражались её глаза — будто тоже горели чем-то давним. — И тогда Баату… — тихо сказал я. Вузо кивнул. — Он понял, что Роллус не остановится. И собрал всех мужчин континента… Чтобы встретить бурю первым. Огонь потрескивал. Звёзды всё ещё танцевали в небе — будто старались изо всех сил. Но внутри меня всё уже замерло. Слова Вузо звучали в голове, словно эхо. Про свет. Про Матерь. Про выбор. Про войну. Про то, кем мы становимся — и кем могли бы быть. …Звёзды всё ещё танцевали в небе — будто старались изо всех сил. Но внутри меня всё уже замерло. Я смотрел, как тени пляшут по лицам Вузо и Убэ. Слушал, как ветер поёт среди трав. Но всё сильнее ловил себя на одном: я не знаю. Не знаю, кем был Баату до того, как стал вождём. Не знаю, каким был отец — до того, как ушёл. И… не знаю почти ничего о маме. Не о той, что учит меня махать мечом и щиплет за ухо. А о той, которая… сидит сейчас у костра, с прямой спиной, с глазами, в которых отражается всё небо, с мечом у бедра, и с молчанием, которое кажется древнее гор. Я бросил взгляд на неё. И вдруг понял: я всегда знал её как мать. Но никогда — как Илуру. Я сглотнул. Вдохнул глубже, чем обычно. И, прежде чем страх сказал «не надо», я тихо вымолвил: — Мам… а расскажи мне о себе? Не как о матери. А как о Илу́ре. Кто ты? Откуда? Что ты чувствовала? Я ведь уже не ребёнок. Я… пойму. Обещаю. Она медленно повернула голову. Смотрела на меня долго, внимательно — будто впервые. Она вздохнула, покачала головой и чуть улыбнулась уголками губ: — Ты ещё совсем маленький, Эларчик. Вряд ли тебе моя история что-то даст. Живи настоящим. Оставь прошлое позади. Как этому учусь я… — Ну мамка, ну пожалуйста… — КАКАЯ Я ТЕБЕ МАМКА, ГАДЁНЫШ! — взорвалась она и даже замахнулась ложкой. Я рассмеялся. Но потом посмотрел серьёзно, по-взрослому, прямо в глаза. — Мама… я твой сын. И однажды у меня, может быть, будут свои дети. Может — внуки. И я хочу, чтобы они знали кто ты. Не просто “моя мама”, а — женщина, которая защищала людей. Которая умела смеяться и держать меч. Которая выжила, когда мир падал. Которая не сдалась. И я хочу рассказать им — твою историю. Она долго молчала. Глаза её были мягкими. И очень-очень далёкими. Потом она посмотрела на меня по-другому. Словно… впервые. — Ха… — усмехнулась она. — Смотри-ка. Малец умеет растрогать. Она бросила в костёр щепку. Пламя вспыхнуло. Заиграло по её лицу. Она выпрямилась. — Ладно. Слушай. Только если сбежишь посреди рассказа — отшлёпаю. Даже если станешь взрослым. — Не сбегу, — прошептал я. — Тогда слушай, сын. Пусть это будет не просто сказка.   Это будет не легенда, Элар. А моя правда. Та, через которую я прошла… через которую чтобы ты не прошёл. Потому и расскажу. Я кивнул. И замер. Потому что знал — всё, что она скажет дальше… изменит моё представление о ней. Так началась уже по настоящему захватывающая ночь. Ночь танцующих звёзд. Началась история, которую я никогда бы не услышал… Если бы просто продолжал молчать.