Я был занят, ты же знаешь

Проходят недели. Сынмин держит это в себе. Никому не рассказывает. Но его взгляд скользит, подмечая детали. Он видит, как Чан и Джисон неуклонно сближаются, словно два полюса магнита, отбросив всякую видимость случайности. Джисон непринужденно обвивает плечи Чана в минуты отдыха. Чан не противится. Он слышит ту особую нежность в их голосах, когда звучат их имена, и ловит мимолетные, интимные улыбки, адресованные лишь друг другу. Это не бросается в глаза, не выглядит как буря. Просто... становится очевидным. И Минхо это видит. Он хранит молчание, но его глаза следят. Следит за тем, как Джисон касается виска Чана поцелуем, с такой естественной легкостью, будто так было всегда. Тот самый Джисон, который на сцене кривит лицо при виде Чана, словно это рефлекс, игра на публику. Но за кулисами всё иначе. Там – настоящее. И Минхо молчит. Сынмин убеждает себя, что это его не задевает. И дело вовсе не в том, что он не рад за них. Он рад. Честно. Просто в его голове никак не укладывается, в какой момент для него и его хёна размылась черта между притворством и истиной. И почему ни один из них не решился сделать шаг навстречу. Порой, когда они все в одной комнате, и Чан рассеянно теребит шнурки от худи Джисона, Сынмин украдкой смотрит на Минхо. Интересно, мелькает ли у того та же мысль? Когда они это осознали? Когда для них всё стало настолько просто? Почему для нас это не могло быть так же? Однажды вечером Сынмин снова оказывается на кухне общежития. Он уже на полпути к тому, чтобы налить воды в кружку, как тишину прорезает голос Минхо. – Ну и дела, у них всё налаживается, а? Сынмин не поднимает взгляда. Лишь кивает. – Да, – произносит он. – У них начало получаться. Наступившее молчание не режет слух, но оно давит своей тяжестью. Тяжестью недосказанности. – Заставляет задуматься, – продолжает он. Минхо тихо мычит в ответ. Проходит месяц. Так было не всегда. Раньше они были игривыми. Минхо и Сынмин, Гангваз. «Разведённая парочка», как их дразнили все вокруг. Спорили как по часам, сарказм и ухмылки были их вторым языком. – Твой любимый хён, – однажды пошутил Чан Сынмину. Минхо кивнул. Сынмин тоже. Тогда всё было просто, с той лёгкостью, что бывает, когда никто не задумывается слишком глубоко. Когда ничто не называется своими именами. – Хён, – сказал Сынмин однажды днём, его голос был лёгким, – давай напишем песню вместе. И тогда всё начало рушиться. Потому что это не была какая–то песня. Не совсем. Где–то среди мелодии, в переплетении аккордов, в словах, которые лились сами собой, чувствовалось всё. Все их сдерживаемые эмоции. Каждый взгляд, каждое мимолётное касание, каждое невысказанное слово прорывалось наружу. Эта песня была о них. Или о том, что могло бы между ними случиться. По крайней мере, так ощущал это Минхо.

***

Минхо погружается в чтение строк. Его взгляд ласкает каждое слово, словно опасаясь, что они растворятся, если он моргнёт. Здесь вновь струится свет, Ввысь плывут финальные титры, На них сплелись наши имена, В час, когда опустится занавес. Это лишь красивая метафора для Сынмина? То, что прекрасно сочетается между собой? Или он на самом деле так думает? Потому что для Минхо эти слова звучат как точка. Как окончание чего–то. И возможно именно это делает больнее всего. Не прощание. А та нежность, с которой оно выражено. Может, он просто накручивает себя. Это же просто песня. Для STAY. Они так решили. Да, для STAY. Не про них, по сути. Просто трогательный финал. Сентиментальный способ сказать спасибо. Не более. Но взгляд Минхо прикован к одной фразе: «Твоë и моё имя». И она кажется слишком искренней. Слишком сильно задевает то, о чём он никогда не решался говорить. Может, это не о них. Может, Сынмин не вкладывал в это такой смысл. Минхо пытается убедить сам себя. Он повторяет это про себя, когда Сынмин тихонько мурлычет мелодию, сидя на другом конце комнаты. И снова, когда поёт её в микрофон с закрытыми веками. Спокойно. Уверенно. Почти как прощание. Минхо не сразу отрывает взгляд. Комната замирает в тишине, оставшейся после произнесённых слов. Он смотрит на экран, на написанные им строки, которые, как он думал, были адресованы STAY. Но сейчас, читая их и слыша вслух, он чувствует их по–другому. И теперь, ночь за ночью, Когда ты потеряешь дорогу, Я буду ждать. Это действительно похоже на точку. Но не для них двоих. Не для Минхо и Сынмина. Это утешение, которое он дарит кому–то другому. Тихое обещание. Рука, протянутая в темноту, знает, что её не коснутся. Возможно, в этом и есть суть. Возможно, ему всегда предназначалось оставаться чуть позади, наблюдая, как свет уходит вперёд, а он остаётся в этой тишине.

***

Начинается первый концерт. Ослепительный свет бьёт в глаза, фанаты кричат так громко, как Минхо никогда не слышал. STAY ликуют, хором поют слова песен, взмахивают лайтстиками в такт музыке. Каждое слово, каждая нота оживает. Минхо чувствует, будто может взлететь. Словно впервые за долгое время всё встало на свои места. Сынмин улыбается своей обычной тёплой улыбкой, которая, кажется, всегда заполняет всё пространство вокруг. Он в центре сцены, с микрофоном в руках, свет мягко освещает его лицо. Фанаты постепенно замолкают, предвкушая его заключительные слова, и наступает короткая пауза, прежде чем он снова заговорит. – Cinema – песня написанная мною и кото–хёном, – начинает Сынмин, его слова легки, – но для меня она гораздо больше, чем просто набор слов и нот. Это история о каждой нашей трудности, о каждом моменте, когда мы теряли ориентиры. О каждом разе, когда мы думали, что заблудились, но всё равно продолжали двигаться вперёд. Он смотрит на зал, и его взгляд останавливается на множестве сияющих лиц фанатов. – Она о том, как увидеть красоту в несовершенстве. О том, что жизнь может быть сложной, но именно в этом и заключается наша уникальная история. Наш личный «фильм». Со всеми радостями и печалями, со всеми промежуточными этапами. Мы прошли через многое, и мы всё ещё здесь, вместе с вами. Он делает небольшую паузу, и в его глазах появляется нежность, словно он обращается к кому–то очень близкому. Минхо чувствует, как в воздухе нарастает какое–то особенное напряжение, словно Сынмин говорит о чём–то глубоко личном, о чём–то, что Минхо, возможно, никогда не сможет полностью понять. – Она о том, что не нужно бояться открывать своё сердце. Даже если ты не уверен. Даже если ты чувствуешь, будто не знаешь ответов на множество вопросов. Потому что история продолжается – ты продолжаешь писать её. Я создаю свою, и вы создаете свою. Его взгляд скользит к Минхо, который стоит немного в стороне от центра сцены. Их глаза встречаются на долю секунды, и в этом молчаливом обмене чувствуется глубокое понимание. Фанаты приветствуют их, но теперь их крики кажутся более приглушёнными, более личными. – И, возможно, – продолжает Сынмин, обращаясь к фанатам, – эта песня также для каждого из вас. Для наших STAY. Вы тоже – часть этой истории. Без вас всё это потеряло бы смысл. Поэтому спасибо вам, что вы с нами, что вы – часть нашего «кино». Слова Сынмина тонут в бурных аплодисментах, крики сливаются в единый поток звука. Но Минхо, стоя на сцене, всё ещё ощущает вес этих слов. Его сердце бьётся учащённо, в душе борются надежда и неуверенность. На мгновение всё кажется давит. Свет софит, поклонники, песня, и даже мимолётный взгляд Сынмина, снова брошенный в его сторону, прежде чем тот обращается к публике. Но в это краткое мгновение Минхо ощущает перемену. На этот раз Сынмин не отводит глаз. Он смотрит на него чуть дольше, достаточно, чтобы вызвать волнение в груди Минхо, чтобы заставить задуматься, не было ли в этом взгляде скрытого послания. Громкие возгласы толпы начинают стихать, и Сынмин с мягкой, неподдельной улыбкой произносит последние слова, прежде чем сделать шаг назад. – Спасибо вам, STAY, – говорит он спокойнее, – и спасибо тебе, Минхо–хён. Ты тоже моё кино. У Минхо перехватывает дыхание. Сердце начинает биться быстрее, и внезапно эти слова кажутся не просто формальной благодарностью. Они звучат как обещание. Как возможность чего–то большего. На лице Минхо появляется едва заметная улыбка. Может быть, всё не так безнадёжно, как казалось до этого. Может быть, и его история ещё не закончена. И впервые за долгое время Минхо позволяет себе надеяться.

***

Шоу заканчивается, и Сынмин чувствует опустошение. Чувствует себя до костей обнажённым. Как будто он оставил часть своей души в каждом слове этой речи. Но послание дошло. И не только для поклонников. И до его хёна тоже. Он знает об этом. Оно дошло. За кулисами гудят голоса, смех, после концертный адреналин. Но Сынмин не обращает на это никакого внимания. Он ищет. В комнате для работников, в коридоре, в туалете. Ни одного следа Минхо. Ох. Мысль пронзает Сынмина быстро и холодно, тяжёлым грузом ложась на сердце. Он сказал слишком многое? Он испугал Минхо? Может быть Минхо не хотел этого. Может быть он всё понял неправильно. Может быть Минхо улыбался там, на сцене, потому что это требовалось. Потому что камеры были включены. Потому что фанаты смотрели. Не потому что чувствовал то же самое, что и он. Сынмин судорожно сжимает перила в коридоре, дыхание сбивается. Ему не следовало говорить так много. Ему следовало сдержаться. Ему следовало быть умнее. Но он устал. Сынмин так… так устал. Сколько ещё сигналов ему нужно послать? Сколько должно пройти дней, сколько лет? Он последует за своим хёном на край земли. Он знает это. Но устал стараться. Устал давать, но не получать ничего в ответ. И ему нужно подтверждение. И Минхо находится возле торговых автоматов во время перерыва, тот сидит в стороне коридора, словно пытаясь спрятаться. Он подходит медленно, ноги наливаются свинцом, каждый шаг даётся всё труднее. Минхо не сразу поднимает глаза. Сынмин останавливается перед ним и опускает взгляд. Его голос едва слышен, полон напряжения. – Мне жаль. Брюнет наконец поднимает голову, его глаза ищут ответ на лице Сынмина. – Мне жаль, хён, – повторяет Сынмин. – Прости, что я давил на тебя. Что предложил написать песню вместе. Что пытался найти то, чего, возможно, никогда и не существовало. Его дыхание сбивается. Он заставляет себя говорить дальше. – Обещаю, после этого я перестану. После окончания концертов. Тебе больше не нужно притворяться. Нам не нужно делать вид, что это что–то значило. Он произносит это тихо, словно эти слова слишком долго томились в его груди. Минхо долго молчит. Сынмин переминается с ноги на ногу, не зная, стоит ли уйти. Затем Минхо говорит, его голос едва слышен. – Ты правда так думаешь? Сынмин моргает, застигнутый врасплох. – Ты правда так думаешь? – повторяет Минхо, и на этот раз его голос звучит отчётливее, хотя и не громко, но остро и пронзительно. Сынмин открывает рот, а затем вновь закрывает. Он не знает, что сказать, когда на него смотрят таким пронзительным и нечитаемым взглядом. – Ты думаешь, что я притворялся? – спросил он. Сынмин сглатывает. – Я уже и не знаю, что думать. Минхо медленно поднимается, и расстояние между ними внезапно сокращается. – Тогда позволь мне всё прояснить, – говорит он. – Я не притворялся. Я бы не написал этих слов, если бы не имел их в виду. – Теперь его голос дрожит. Не громко, но искренне. – Так что перестань извиняться. Это моя вина. Хён виноват. Мне так жаль, Сынмин. Минхо выдыхает, словно слишком долго сдерживал дыхание. – Мне жаль, что я всегда отталкивал тебя. Что делал вид, будто это ничего не значит. Что притворялся, будто не вижу этого, когда на самом деле видел. Каждый взгляд. Каждый раз, когда ты дожидался меня. Я знал, я просто… – Он замолкает, отводит взгляд, но тут же снова смотрит на Сынмина. – Я не знал, могу ли я чувствовать то же самое. Сынмин молчит, но его челюсть сжимается, глаза наполняются слезами. Минхо делает шаг вперёд. – Хён виноват, что был трусом. Что заставил тебя чувствовать, будто это было в одну сторону. Что молчал, когда это было важнее всего. Он опускает взгляд на секунду, затем снова смотрит в глаза Сынмину. – Те строчки… я серьёзно, они были для тебя. Голос Минхо тихий, но твёрдый. Сынмин сглатывает. – Хён, пожалуйста, тебе не нужно меня успокаивать… – Нет. Стой. – Голос Минхо обрывает его, теперь он звучит резче. – Не делай так. Не веди себя так, будто я говорю это только чтобы тебя утешить. Я писал это, думая о тебе. – Он повторяет снова. Он вздыхает, в его голосе проскальзывает раздражение. – Ты думаешь, я бы вложил это в песню просто так? Ты думаешь, я бы позволил тебе стоять рядом со мной на той сцене и петь эти слова, если бы они ничего для меня не значили? – Сынмин открывает рот, чтобы ответить, но Минхо качает головой. – Ты мне нравишься. Уже давно. И, может быть, я опоздал, может быть, я всё испортил, но не стой здесь и не говори мне, что я этого не чувствовал. Ох. Ох. Вау. Сынмин моргает, один раз, второй, и внезапно все звуки вокруг словно стихают. Даже гудение автоматов с напитками становится едва слышимым. Его сердце колотится так сильно, что, кажется, его стук может разнестись по всему тренировочному залу. Он не знает, что и думать. Или чувствовать. Или сказать. Потому что он так долго готовился к тишине. К боли разочарования. К тому тихому, ласковому «нет», которого так и не последовало. И теперь, когда Минхо смотрит на него так, и его слова звучат так искренне… Этого так много. Но так недостаточно. И это всё, чего он хотел. – Я… – начинает Сынмин, но слова застряли в горле. Он смотрит на Минхо, вглядывается в него, и всё вокруг теряет определённость, становится загадкой. – Я… – пробует тот снова, голос звучит мягче. – Я и представить не мог, что это взаимно. Глаза Минхо не отрываются от него. – Я знаю, – говорит он с почти болезненной искренностью. – Это моя вина. Пальцы Сынмина судорожно сжимаются. Он всё ещё в состоянии лёгкого шока. Словно мир вокруг него едва заметно изменился, и ему нужно заново привыкать к опоре под ногами. – Мне казалось, я слишком навязчив, – признаётся он. – Постоянно просил внимания. Постоянно надеялся на что–то большее. – Ты никогда не был навязчивым, – тут же возражает Минхо. – Никогда. Просто я… я не знал, как позволить себе желать этого. Желать тебя. Но я желал. И желаю. Сынмин затаивает дыхание. В его груди рождается робкая, трепетная надежда. Он внимательно смотрит на Минхо, пытаясь уловить хоть малейший признак неискренности, но видит лишь правду. Открытую, уставшую, беззащитную правду. И может быть, только может быть, этого достаточно для того, чтобы поверить. – Хорошо, – прошептал Сынмин. – Хорошо. Давай… попробуем начать сначала. – Пообещай, что мы поговорим об этом завтра? Когда вернёмся домой? Сынмин кивает, вытирая уголки глаз. Он не помнит, когда они начали слезиться, лишь чувствует, как что–то внутри него сдвинулось с мёртвой точки. Он хочет сделать что–нибудь. Возможно, взять Минхо за руку. Или обнять его. Чёрт, даже поцеловать его. Он даже не знает, что ему разрешено. Его рука слегка поднимается, но тут же опускается. Слишком рано. Слишком много. – Хорошо. Да. Пойдем, хён, – говорит он вместо этого и поворачивается, чтобы уйти. Но Минхо хватает его за край футболки. Притягивает к себе. Для объятия. Ох. Ох. Когда в последний раз они обнимались? Сынмин сначала замирает. Шок сковывает его на месте. Затем медленно, осторожно, он поднимает руки и обнимает Минхо в ответ. Он старается не плакать. Ключевое слово: старается. Его дыхание сбивается, вырывается тихий всхлип, и Минхо только сильнее прижимает его к себе. Словно говоря: Да. Это реально.

***

Они вернулись домой поздно. Никто много не говорит, в основном из–за усталости. Полёт был долгим, и тишина между ними ощущается скорее как пауза, чем как конец. Сынмин идёт в свою комнату с Феликсом, волоча за собой сумки. Он молчит. Просто готовится ко сну и ложится, устремив взгляд в потолок. В тишине громко бьётся его сердце. Он не знает, что принесёт завтра. Но он знает, что они обещали поговорить. И каким–то образом этого достаточно на данный момент. Сынмин вздрагивает, просыпаясь, и вчерашние события тут же наваливаются на него всей своей тяжестью. В животе неприятно тянет, а в груди поселяется ледяной комок страха. Что если Минхо передумал? Что если его слова ничего не значили? Что если всё это было лишь плодом воображения Сынмина? Тревожные мысли вихрем кружатся в голове, дыхание сбивается. Он не знает, что предпринять, даже не хочет смотреть в телефон из боязни увидеть пустоту. Но внезапно тишину рассекает мягкое жужжание. На экране его телефона появляется сообщение. Кото–хён просыпайся и приходи. я сделал завтрак. поговорим, как и обещали. Сынмин уставился на экран, и его сердце пропустило удар. Затем его накрыла волна облегчения, растекающаяся по телу приятным теплом. Он понял, что улыбается, только когда почувствовал напряжение в щеках. Он сел и крепче сжал телефон в руке. Ладно. Значит, ещё не всё потеряно. Он не торопится с утренними процедурами, словно тянет время. На самом деле, ему боязно. Боязно и неловко. Он плакал. Перед самим Ли Минхо. И он… он открыл ему своё сердце. Всё до последней капли. Эх, Сынмин… Но… но теперь у него есть его Лино–хён. Сильный, уверенный, всегда знающий, чего желает. И его хён желает его. Желал его. Всё ещё желает, он надеется всем сердцем. Он наспех набрасывает худи, не заботясь о причёске. Каждый шаг в направлении общежития Джисона и Минхо даётся ему с трудом. Словно ноги чувствуют важность момента и молят его отступить. Но он идёт вперёд. Он стучит один раз. Дверь открывается почти сразу же. Минхо стоит в дверях, его волосы слегка растрепаны, рукава рубашки закатаны, и от него исходит нежный аромат завтрака. Он выглядит таким родным. – Хэй, – мягко произнёс он. Сынмин кивнул. – Привет. Минхо сделал шаг назад, а Сынмин вошел. На столе всё готово – две тарелки, словно с картинки. Горка парового риса, золотистые нежные омлеты, свёрнутые рулетиками, и рядом – ароматный жареный спам с кимчи. – Ты всё это приготовил? – спрашивает Сынмин, стараясь скрыть своё удивление. Минхо лишь пожимает плечами, кладя палочки. – А кто же ещё? Неужели ты не позволишь мне позаботиться о тебе? – Его голос становится тише, более нежным. – Как в старые добрые времена. Когда мы жили под одной крышей. Сынмин смотрит на свою тарелку, и его сердце начинает учащённо биться. Завтрак выглядит точно так же, как он любил. Такая забота говорит сама за себя. Он кивает, едва заметно. – Да, – произносит он. – Ладно. И это идёт от самого сердца. Они едят в молчании. Не в той неловкой тишине, а в той, что наполнена до краёв всем уже сказанным и всем ещё тягостно висящим между ними. Слышен стук палочек, тихое гудение квартиры, Минхо иногда поднимает взгляд, но не торопит. Сынмин сосредоточен на еде. Она тёплая, возвращающая к реальности. Уютная, такая, как умеет готовить только Минхо. Он чувствует тихую заботу в каждом кусочке, знакомое ощущение проникает под кожу, словно мышечная память. И, возможно, именно это пугает его больше всего. Потому что это всё ещё ощущается как дом. Когда они заканчивают, Сынмин ставит свою тарелку и наконец поднимает глаза. – Хён, – тихо начинает он, – можем ли мы поговорить сейчас? Минхо кивает, его глаза смотрят прямо. – Да. Я ждал этого момента. Минхо слегка откидывается на стуле, складывая руки на груди, словно собираясь с силами – не защищаясь, а готовясь к чему–то важному внутри. Сынмин переминается с ноги на ногу, нервно комкая край своей толстовки. – Я… я говорил всё от чистого сердца. После концерта. Песня. Каждое слово. Минхо молчит, внимательно наблюдая за ним. – Я не ожидал, что ты останешься, – тихо добавляет Сынмин. – После всего, что я высказал, а ты исчез… Минхо медленно выдыхает, словно освобождаясь от тяжёлого груза. – Мне нужно было немного времени, чтобы всё обдумать. Сынмин понимающе кивает, опуская взгляд на столешницу. – Да, я догадался. Это было… слишком много всего. – Это не было слишком, – возражает Минхо. – Это была правда. – Сынмин поднимает глаза, встречаясь с его взглядом. – И это напугало меня, – признаётся Минхо. – Потому что я годами прятал свои чувства, обходил их стороной. Избегал тебя. Но после твоих слов я больше не мог отрицать очевидное. Сынмин сглатывает, чувствуя волнение. – Так что же дальше? Минхо наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. – А дальше мы перестанем прятаться. Наступает тишина, нарушаемая лишь учащённым сердцебиением Сынмина. – Ты всё ещё хочешь этого? – с надеждой спрашивает он. Минхо кивает. – Если это то, чего хочешь ты. – Да, хочу, – выпаливает Сынмин слишком быстро, а затем тише добавляет: – Очень сильно хочу. На губах Минхо появляется робкая, но искренняя улыбка. – Тогда иди ко мне. Сынмин поднимается и медленно обходит стол. Когда Минхо раскрывает объятия, он бросается в них без малейшего колебания. На этот раз он не сдерживает своих чувств. Заканчивают на диване, их плечи сталкиваются, две кружки остывают на столе. Забытые тарелки остаются в раковине. Свет за окном меняется, окрашиваясь мягкими красками позднего утреннего солнца. Всё вокруг тихо и спокойно. Они разговаривают. Обо всём и ни о чём. О том, что они пропустили, пока пытались делать вид, что не замечают. Как Сынмин всегда покупал ещё одну бутылку любимого напитка Минхо, даже когда они почти не разговаривали. Как Минхо постоянно перечитывал свои собственные тексты в поисках намёков на чувства, которые он не решался произнести вслух. – Я и не знал, что так сильно тебе нравлюсь, – с усмешкой говорит Сынмин. Минхо смеётся. – Ты действительно медлительный. – А ты ужасно надоедливый. Минхо слегка наклоняется вперёд, подпирая подбородок ладонью. – Ты скучал по мне. Сынмин не отрицает. Его голос звучит тихо, почти шёпотом. – Я всегда скучаю по тебе, – признаётся он. Не то чтобы он собирался это говорить. Но это правда. Он скучает по Минхо – скучает даже когда тот рядом, даже когда они сидят друг напротив друга на одном диване. Пусть называют его нуждающимся, жалким, как угодно. Ему теперь всё равно. Он слишком долго волновался. И он устал. Минхо моргает, и в его глазах мелькает нечто трогательное, но он пока хранит молчание. Он просто смотрит на Сынмина, словно заново открывает его для себя. Минута молчания Минхо кажется слишком долгой. Достаточно долгой, чтобы Сынмин начал жалеть о своей откровенности. Но затем Минхо нарушает тишину движением. Медленно, бережно, словно боясь спугнуть что–то важное. Его рука тянется через диван и накрывает запястье Сынмина тёплым и уверенным прикосновением. – Я тоже скучаю по тебе, – мягко бормочет он, – Даже когда ты прямо передо мной. Это тупо. Сынмин выдыхает с дрожью, и в этом звуке слышится и смех, и едва сдерживаемые слёзы. – Да. Согласен. Они сидят так, погружённые в тишину. Их руки не соединены, но и не отдалены друг от друга. Спустя какое–то время Сынмин осторожно придвигается ближе. Совсем чуть–чуть. И Минхо не отодвигается. Напротив, он тоже слегка наклоняется в его сторону. Это ещё не признание в любви. Пока нет. Но это уже начало чего–то важного. Большой палец Минхо медленно скользит по запястью Сынмина, рассеянно, но успокаивающе. Сынмин сглатывает. Снова воцаряется тишина – мягкая и неуверенная, словно момент может разбиться, если кто–то из них повысит голос. – Можно я… – начинает Минхо, его голос едва слышен. Его глаза смотрят на губы Сынмина. – Можно я поцелую тебя? Сердце Сынмина пропускает удар. Подпрыгивает. Готовое вырваться из груди. Он кивает один раз. Едва заметно. Но этого достаточно. Минхо наклоняется. Нежно. Медленно. Их носы соприкасаются, и Сынмин дрожаще выдыхает. Затем губы Минхо касаются его – мягкие, осторожные, почти неуверенные. Но Сынмин тает в этом поцелуе, словно ждал его целую вечность. Потому что так и было. И Минхо целует его так, словно знает это. Когда они наконец отстраняются друг от друга, оставляя между собой лишь дыхание, глаза Сынмина медленно открываются. – Ох, – тихо говорит он. – Вау. Минхо тихонько смеётся. – Да. То же самое. И они сливаются в новом поцелуе. Рука Минхо находит затылок Сынмина, тёплая и уверенная, и от этого по спине Сынмина пробегает дрожь. На этот раз нет ни малейшего колебания. Ни единого вздоха расстояния. Только губы на губах, глубже, крепче, увереннее. Минхо целует так, словно вкладывает в это весь смысл. Словно слишком долго сдерживался, и теперь, начав, не хочет останавливаться. Его губы скользят по губам Сынмина с отточенной лёгкостью, и боже – он невероятно хорош в этом. Слишком хорош. Мысли Сынмина разлетаются. Его пальцы сильнее сжимают рубашку Минхо, и что–то жаркое и головокружительное разливается внизу живота. Чувство, которое скручивается, обжигает и требует ещё. Он слегка наклоняет голову, позволяя Минхо задавать темп, позволяя себе податься ещё ближе. Ещё чуть–чуть. Ещё немного. Минхо медленно отстраняется, не отрывая взгляда от порозовевшего лица Сынмина. Его большой палец нежно скользит по его челюсти, возвращая в реальность, успокаивая. – И как тебе? – спрашивает он с лёгкой полунасмешливой улыбкой. У Сынмина перехватывает дыхание. – Хорошо. Очень хорошо, хён. И тут его глаза начинают блестеть. Минхо смотрит, моргая, на секунду растерявшись – пока слеза не скатывается по щеке Сынмина. – Подожди… Мин? – шепчет он. – Прости, хён, – выдавливает Сынмин, часто моргая и пытаясь вытереть лицо. – Эм, прости, просто… боже. Да. Люблю тебя, хён. В смысле… ты мне нравишься… прости. Сердце Минхо сжимается. Так нежно. До невыносимости нежно. Он осторожно касается лица Сынмина ладонями, большими пальцами вытирая слёзы. Его голос тихий, осторожный. – Как долго хён заставил тебя ждать? – спрашивает он скорее себя, чем Сынмина. И Сынмин, всегда честный даже сквозь мокрые ресницы, лишь издаёт дрожащий смешок. – Слишком долго. Минхо не ждёт. Он снова наклоняется и целует его – мягко, уверенно, не торопясь. Словно пытается поцелуями стереть слёзы. Словно пытается сказать всё то, на что раньше не хватало смелости. Сынмин растворяется в этом поцелуе, его плечи расслабляются под прикосновениями Минхо. Его пальцы крепко сжимают рукав Минхо, будто ища опору, позволяя себя обнимать. Он всё ещё тихо всхлипывает, но отвечает на поцелуй с такой же уверенностью. Минхо отстраняется настолько, чтобы коснуться его лбом своего, и закрывает глаза. – Позволь мне наверстать упущенное, – шепчет он. Сынмин выдыхает, его глаза всё ещё влажные, но теперь он улыбается. – Хорошо. Минхо двигается неспешно, целенаправленно, его губы не покидают кожу Сынмина. Он осыпает поцелуями его челюсть, затем спускается к изгибу шеи, оставляя там мягкие, задерживающиеся поцелуи. Каждое прикосновение – обещание, каждый поцелуй – безмолвное «прости». Дыхание Сынмина прерывается, когда губы Минхо касаются его уха, и волна тепла пронизывает его тело. Он издаёт тихий вздох – звук, который вырывается помимо его воли, такой чистый и беззащитный, и в голове всё смешивается. Поцелуи Минхо – это воплощение всего, о чём Сынмин мечтал. Нежность, забота, жар. И он чувствует, как его захлёстывают эмоции. Это происходит на самом деле. Минхо рядом. Минхо желает его. Сынмину хочется снова заплакать – слезами облегчения и счастья. Сколько времени он ждал этого? Сколько времени он подавлял свои чувства? Минхо слегка отстраняется, его взгляд ищет ответ в глазах Сынмина. – Всё хорошо? – спрашивает он тихо и ласково. Сынмин кивает, хотя ком в горле мешает говорить. – Да… просто… я не думал, что такое возможно. С тобой… с нами вместе. Минхо нежно улыбается, проводя большим пальцем по щеке Сынмина. – Это реальность. Я обещаю тебе, это реальность. Сынмин молчит, наслаждаясь каждым прикосновением. Минхо медленно целует его шею, задерживая губы на каждом чувствительном участке кожи. Каждый поцелуй – словно признание, каждое касание – безмолвное обещание. Сынмин податливо склоняет голову, жадно принимая эти ласки. Его руки скользят под рубашку Минхо, лаская горячую кожу, стремясь к ещё большей близости, желая почувствовать всё. Их бёдра невольно двигаются навстречу друг другу, хоть и скованные одеждой, но настойчиво и ритмично. Сынмин тихо стонет в ухо Минхо, этот звук чистый и нескрываемый. Минхо отвечает глубоким стоном, ещё крепче прижимая его к себе за талию. – Ты такой восхитительный, – шепчет Минхо ему в кожу. Сынмин теряет дар речи. Его тело говорит само за себя – пальцы крепко сжимают бока Минхо, тихие, полные желания звуки срываются с его губ, пока они двигаются в унисон, стремясь к чему–то невыразимому, полному тоски. Минхо нежно покусывает его ключицу, вызывая у Сынмина дрожь. – Ты сводишь меня с ума, – хрипло шепчет он, его голос полон страсти. Они двигаются вместе, тесно и ритмично, полностью одетые, но трепещущие от силы чувств, которые они так долго скрывали. Это чувственно и горячо, дыхание сбивается, тела крепко прижимаются друг к другу, словно боятся потерять равновесие, если отпустят. Голос Сынмина дрожит, когда он произносит имя Минхо, прижимаясь к его плечу лбом. Он весь дрожит, переполненный эмоциями и совершенно обессиленный. Когда напряжение спадает, они остаются так – с тяжело дышащей грудью, уткнувшись лицами друг в друга. Рука Минхо нежно поглаживает спину Сынмина. – Я люблю тебя, – шепчет Сынмин. – Я… прости. Просто… я люблю тебя. Минхо слегка отстраняется, заглядывая ему в глаза. Его собственные глаза влажные от слёз. – Тебе не за что извиняться. Затем он снова целует его, медленно и уверенно. – Я тоже тебя люблю. Они почти не говорили после. Их дыхание всё ещё сбивчивое, их тела переплетены в объятии. Сынмин лежит, прижавшись к подбородку Минхо, его кожа всё ещё горит, сердце всё ещё колотится. Это тепло. Он чувствует, как пальцы Минхо медленно перебирают его волосы, нежно. Бережно. В конце концов Минхо шевелится, целует Сынмина в висок и тихо говорит, уткнувшись в его кожу: – Нам бы привести себя в порядок. Сынмин молча кивает. Ему так не хочется двигаться, но он знает, что нужно. Они помогают друг другу подняться, движения их тел кажутся тяжёлыми и немного неуклюжими, словно вес только что произошедшего всё ещё давит на них. Минхо заходит в ванную первым, и Сынмин идёт следом, украв пушистое полотенце с вешалки. Они молча занимаются своими делами, лишь изредка встречаются взглядами и обмениваются лёгкими прикосновениями. Случайное касание руки, молча поданное полотенце. Теперь всё наполнено нежностью. Бережностью. На кухне их ждут недомытые тарелки, оставленные в раковине. Сынмин ополаскивает одну, а Минхо вытирает её, стоя рядом. Это похоже на привычную рутину. Словно так было всегда. Но затем, после всего пережитого, Сынмин нарушает молчание, его голос звучит приглушённо и осторожно. – Мы расскажем им? Мемберам? Минхо не отвечает сразу, лишь слегка откидывается назад, его взгляд блуждает где–то возле кухонного окна. Солнечный свет бледный, только начинает согревать край столешницы. – Чан и Джисон всё ещё не рассказали остальным, – наконец сказал Минхо. – Знаю только я. Я застал их прошлой ночью после нашего возвращения. Помятые, с распухшими губами, красные и запыхавшиеся. Выглядели так, будто целовались часами в этой чёртовой машине. Сынмин моргает. Минхо тихо смеётся, но в этом смехе нет насмешки. Он мягкий. Понимающий. – Они выглядели так, словно возвращение в общежитие может их убить. Словно они разобьются, если отпустят друг друга. И они заметили, что я смотрю, – добавляет он, пожимая плечами. – Но, думаю, они были слишком уставшими, чтобы волноваться. Или, может, они больше не хотели прятаться. Сынмин медленно выдыхает, и этот выдох словно высвобождает какое–то напряжение в его груди. – Тогда может и нам не стоит скрываться, – тихо говорит он. – По крайней мере, пока нет. Минхо поворачивается к нему, и его взгляд, сначала задумчивый, становится мягким. – Да, – говорит он. – Но мы никуда не торопимся. Время на нашей стороне.