Холодно там где ты

Вечерний раут подходил к концу — светлело; перламутровые сумерки разливались заместо темноты, и вместе с ней, темнотой, растворялись гости из просторных залов и террас. На Розовой луне всё высшее общество, абсолютно заворожённое, чествовало полный месяц алкоголем, звоном и возгласами. Придворные музыканты исполняли прелестные сюиты в начале, а в конце пускались в разгульные сонаты — под которые пары пускались в горячую смесь танго и фокстрота, забывая во мгновение ока чопорный вальс. Чары празднества окутывали и не отпускали Вассаго до утра, который будучи сыном короля, устроившего бал, находился в самом его центре. Ведь он — ядро; звезда во тьме вселенной. Сонмы птиц как шлейф тянулись за ним, и каждому он был лучшим другом. С каждым он отправлялся на танцпол. С каждым поднимал бесконечные тосты. Но в итоге он остался совсем один. Его «друзья» начали пропадать после полуночи: кто-то отправлялся по долгу службы домой, кто-то уезжал в другую часть города для кутежа со своими, а кто-то удалялся на личную встречу в гостевые комнаты. Так было всегда: как только находился прецедент на уход, этим пользовались. Или претендент на инцидент в гостевых покоях — тоже удалялись, но в тишину пелерин. Как отвратительно. Небось, ближе к полудню дворец короля вновь наполнится суетой низких слуг, переворачивающих вверх дном все кровати. О, а сколько бесов будет толпиться в основном зале — от фантомного стука копыт по кафелю и тихих вымученных кряхтений у Вассаго с большей силой разболелась голова. Снова это происходит; каждый раз одно и то же, каждый раз он как заведённый в гуще птичьей толпы, харизматичный, веселый, на утро остается с чувством опустошения. И тошноты. От выпитых ли бокалов мартини, или от коктейлей с сорокоградусным ликером, который приторно разбавлен сливками. Или соком. Он не запомнил вкуса, кроме жгучего спиртного в горле. Организм переживает интоксикацию, и когда желудок скручивает в ком он не чувствует внутри ничего. Словно это не переполненное чрево чадно бьется о другие внутренние органы, а сердце наливается кровью и навзрыд стенает. Принц не может больше сидеть за этим длинным столом, обложенным скелетами пустых фуршетов и скатертью, заляпанной кровью (вином). Он с силой поднимает мутные глаза и щурится от мрака выгоревших свечей — в их призрачном свете золотые колонны плывут как миражи, а канделябры вовсе пропадают и не блестят. Вассаго хотел бы вновь зажечь огонь на истлевшем фитиле, да только в кончиках когтей не чувствует былой силы, потому решил оставить так. Эстетика сейчас ничего не значит, когда он медленно, раскорячившись, встает, кренится, но идет к балконам, чтобы посмотреть вслед удаляющимся лимузинам. Всё же большинство гостей уехало, а те, кто остался судорожно спешат, увидев время. А время сейчас… какая разница? Вассаго не спешит, ибо знает: отец позволит остаться. Пройдёт пять минут, десять, или час, два, он проследит монотонное мерцание пентаграммы в небе, а после развернется и уйдет. Он явиться с похмельем в свою детскую обитель и, не обняв ни одной игрушки, провалится в пустой сон… — Главный герой ещё на ногах, — справа от Вассаго раздался до дурноты знакомый голос, — я ожидал, что принц Вассаго покинул этот раут. Андреальфус стоял поодаль и, облокотившись на шершавые каменные перила, смотрел вдаль. Рассматривал ли он высотки на горизонте или косился на него — Вассаго не знал. Его зрачки, как обычно, невидимы, а значит и взгляд непроницаем также. — Почему ты еще здесь? — принц в полной мере ощутил раздражение, возникшее от глубокого, пропитанного насмешкой голоса. Потому его тон — тон уставшего, тон тени того, кем был Вассаго в начале бала — абразивно врезался во влажный воздух, как секира в чей-то череп. — До конца этой великолепной вечеринки еще час. Имею полное право быть здесь, — Андреальфус медленно втянул через мундштук дым, а после выдохнул его прямо в лицо попугая, когда медленно обошел его, — этот вопрос должен был задать я: почему ты еще здесь? Вы, принц, выглядите… неважно, — последнее слово он выделил так драматично, словно приходил в искреннее разочарование. Словно сочувствовал. — Ты такой заботливый, — Вассаго нашёл в себе силы ответить, правда получилось излишне желчно, — как… очаровательно. — Я? — он удивленно захлопал глазками, после чего хихикнул, почти как школьница, — Ценю комплимент, но отнюдь. Я лишь подмечаю детали, понимаешь? Он поднял свободную руку к подбородку в задумчивом жесте и принялся тщательно осматривать Вассаго с ног до головы. Взаправду, словно беспокоится и пытается выявить что-то скрытое, а не придумывает очередную издёвку. Ведь так? — Сейчас я вижу, что Его Высочество расстроен, — напускная мягкость стала растворяться и оголять кислотную в своём сарказме ухмылку, редко покидающую его в подобные моменты, — неужели леди Аламет не подала руки на танец? Кто-то не особо умный пустил на волю слух о том, что некий принц-попугай тайно влюблен в принцессу Аламет — дочку одного из королей. И этот король уже много лет дружит с другим королем — отцом Вассаго. К тому же среди принцев лишь один он попугай. Вся царская прослойка обсуждает это: прекрасно сошлись карты, звезды, обстоятельства, что угодно. Должно быть слухи реальность. Как же все совпало, какая нелепость. — Какая жалость! — продолжает сетовать маркиз, — а что в итоге, кстати? — слова как нож разрезают этот густой воздух словно масло… — Она ушла с каким-то… Герцогом? Или графом? Позор! …А когда и воздух оказался разрезан на ломтики, выколен как решето, маркиз воткнул острый нож — слова — в него. Не сказать, что слова ранят или задевают за живое — вовсе нет. Скорее раздражают, пускают в раздрай его разум и расшатывают последние нервы как корабль по буйным волнам. — Ради Люцифера, какой бред, — он утомленный этим, сначала снял желтые стёкла, а потом прикрыл глаза ладонью, пальцами на месте массируя виски. Так удаётся заглушить тошноту на пару тонов и спирт в голове. Темнота, воцарившаяся на пару блаженных моментов, успокаивает душу. — Не расстраивайся, Вассаго, — самый что ни на есть слащавый тон, сочувствия в котором никогда не было, нет и не будет, — ты же бессмертный, подождёшь… Пройдёт её роман — она придёт к тебе, обязательно. Может быть с прицепом. И одарит лаской за то, что положил молодость на неё. — Cierra tu maldito pico, — он убрал ладонь и снова одел на переносицу очки. Дужки и мостик между линзами стали неприятно сдавливать клюв. Что ещё более нервирует, — мне плевать на неё. На кой чёрт ты мне слухи пересказываешь… Бесишь! Sal de aquí, свали! — Я уйду когда захочу, — он надменно вытянул тонкую шею, становясь еще выше принца, — а вообще, сам уходи. Ты своим перегаром мне отдых портишь. Вассаго действительно мог уйти и не тратить свои нервы на этого неприятного маркиза. Мог бы, но не сделает этого. Он не пойдёт на поводу и не подарит павлину победу над собой. Пусть ему в крайней степени плохо, он останется из принципа. Попугай показательно отвернул голову от оппонента и облокотился локтями на холодный камень. Теперь он смотрит на темные листья вьюна, а не на светлую фигуру птицы. Путь наименьшего сопротивления — игнорирование. Кто-то посчитает это слабостью, тем не менее способ эффективен: Андреальфус скривился, на лице расползлось выражение «краха» и едкая злоба. Он повторил за ним и отвернулся, едва не показательней чем сам Вассаго. — Мудак, ты сам куришь, — ара прервал непродолжительное молчание обиженно забубнив, когда почувствовал запах табака вновь, — а ещё что-то мне предъявляешь. — Не равняй, — он вновь затянулся, немного нервно, хотя голос и не выдал чего-то кроме яда, — твое нынешнее состояние настолько мерзкое, что смотреть больно. — А у тебя характер хронически мерзкий, — по коже прошла характерная дрожь, какая иногда возникает от близости Андреальфуса, — стоять рядом противно. Маркиз обернулся. На его лице играла просто адская ненависть, что, впрочем, перешло в ядерную смесь с ехидством, которое, как знает Вассаго, совсем скоро сорвётся с его языка. — Ты безнадежный, знаешь? — он медленной поступью подошёл к нему. Клюв у принца заскрежетал под стук каблуков, звучно отбивающих каждый изящный шаг и приближая ярость, бурлящую с новой силой. — Да что ты знаешь, — глаза опасно сузились, а перья на голове поднялись, — я не безнадёжный, это тупые слухи, которые, я уверен, ты и распускаешь! Павлин усмехнулся — этот узколобый попугай неподдельно зол. Он чувствует вокруг него нестабильную ауру, что, однако, не пугает, а задорит сильнее. — Ты смешон, — он как можно снисходительнее ответил так, словно это очевидно, непреклонный факт, — ладно, почему мне должно быть не все равно на тебя, чтобы этим заниматься? Действительно, почему ему должно быть не все равно на него? Кто они? Соперники в смежных областях? Враги? Посторонние друг другу птицы? — Откуда мне знать, — голос, и так высокий, поднялся на октаву — истеричную, нервную, которая возникает в моменты жгучей обиды или отчаяния, — может ты спишь и видишь, как бы сильнее меня унизить. — Вздор, — в голосе проступила сталь — строгая и бреющая. Ненадолго глаза у принца приоткрылись от поволоки ненависти. В голове что-то щелкнуло, а в груди забилось сильнее — кровь застучала так сильно, так гулко и во мгновение застыла, стоило оппоненту вновь открыть рот. — Дорогой, пить нужно меньше, — голосу вернулся драматизм, полный токсичной заботы. Слово «дорогой», кстати, как ушат холодной воды сработало, но наоборот, возвращая его к слепому гневу, — протрезвей, — как гром, как удар ниже пояса. Он приблизил свое лицо к его и осуждающе зацыкал на ухо, словно родитель. У Вассаго от этого все внутри загорелось огнем — галлоны бензина давно прели в пустынном сердце и одна, совсем незначительная искра, коих до этого были тысячи, подожгла каждый дюйм плоти к чертовой матери. Все органы поджались от ярости. Заносчивый, напыщенный; его отвратительный характер — красная тряпка, которой тот машет перед принцем и наслаждается реакцией. Принц с каждым мгновением свирепеет сильнее, а маркиз растягивается в самодовольном оскале всё шире. Один страшно зол и устал, другой видит в этом повод поиздеваться. За старые обиды, или просто так, а может быть у него в голове что-то своё, что Вассаго не сумеет узнать. Точнее может, но не станет. Принципы? Да. Даже если это мерзавец, вроде Андреальфуса, он не станет. Есть много других методов, лучший из которых, чтобы закончить этот бессмысленный спор… физически. Под налетом опьянения здравые мысли никогда не приходят, а слова не складываются нужным образом, чтобы обрубить на корню очевидную провокацию. Он для себя решил, что не постесняется вырвать с корнем эти безвкусные лацканы, вырвать идеальные белые перья, вырвать самые искренние извинения… Но когда он схватился двоими руками за лацканы, собираясь исполнить первый пункт, то увидел в чужих, таких голубых, не по-адски чистых глазах настоящее откровение, настоящее удивления. И это опьянило хлеще, чем все опробованные им напитки с розоволунного банкета: настолько, что терпкий дым почудился сладким, а жажда крови обратилась в наваждение. Он прижался клювом к клюву, острым кончиком цепляя бирюзовый край — непривычно, неудобно и неправильно. Но так маняще, так свободно и так честно. Попугай не думал, а действовал наверняка: чтобы доказать противному павлину, что никакая принцесса не числилась в списках сердца по части нежных чувств. Что весь вечер он был несчастен, а потому сейчас пьян — вот так он оправдается перед собою парой часов позже, когда проснётся с той же головной болью. Кварцевый мундштук упал на мраморный пол и, должно быть, треснул. И это не остановило, а лишь замедлило время, которого хватило, чтобы рассмотреть перемену в лице маркиза: тонкие черты заострились и сделались точенными, глаза раскрылись широко, а саркастичная, такая раздражающая ухмылочка стерлась. Андреальфус сам на себя сейчас не походил и Вассаго удивлялся. Удивлялся тому, как надменность ушла, а на смену ей пришло изумление. Но прошла ровно секунда — стены, пол, даже перилла в двух метрах от них покрылись инеем, и стало холодно. По коже, крытой перьями, прошли мурашки, огромные, с кулак, многотысячным галопом поднимая дыбом перья на предплечьях и сумрачный гребень на затылке. Захватывающе. Вовремя сработало чутье, и принц отстранился точь-в-точь тогда, когда одна из ладоней павлина чуть не схватила его за загривок, а другая не воткнула ему под ребра ледяной шип. Когда его лапы отпустили невредимые лацканы, а сам он на пару шагов отступил, то Андреальфус отшатнулся назад и тут же тыльной стороной кисти вытер клюв — демонстративно. А изумление извратил до отвращения и негодования. Как драматично. — Какого хрена ты творишь, — сейчас он скалится и почему-то загнанно дышит, деформируя наспех созданный ледяной шип в очень красивый кинжал: слой за слоем и кривая пика обросла изморозью, причудливым узором. Вассаго не ответил, а лишь растянулся во вредном выражении: он сдвинул брови и скривил победоносно оскал, что резко пошло в разрез его залитой угрюмости чуть ранее. Он наклонился вперед будто в поклоне, как показалось маркизу — последний отступил, сдержанно не поднимая рук, лишь ухватив плотнее оружие, и ожидал. Попугай заприметил это и остановился, мгновение сверля взглядом из псевдо-поклона. Пальцы тем временем подхватили гладкий мундштук за амбушюр, крутя меж когтей. Принц опустил глаза. Красивая штучка — в красном свете полосами переливается как оникс, жаль только в месте стыка родился скол от падения. Он погладил белый матовый изъян когтем, а после поднял глаза на павлина. Андреальфус так и стоял неподвижно, внимательно за ним наблюдал. Принц выпрямился. — Не теряй, — он протянул вещицу, которую хозяин пусть и с промедлением, но забрал. После маркиз небрежным жестом оттолкнул от себя попугаеву лапу, которая так и осталась в воздухе, и отвернулся, ударив по его ногам плотным веером хвоста. — Перверт, — Андреальфус выплюнул слово как самое гадкое в мире. — Eres igual, cabrón mentiroso. О, Андреальфус знал испанский. Как и много других языков. А потому резко развернулся и через закрывающийся портал метнул в принца кинжал. Лед рассыпался вдребезги, когда стукнулся о тончайшее поле, что вспышкой возникло перед очками Вассаго. И этой вспышки хватило, чтобы портал успел закрыться окончательно. И рычащая вьюга замолкла. Попугай не успел разглядеть лица оппонента, зато услышал вой ветра и какой-то возглас: вероятнее всего пожелание смерти. Бессмертному от бессмертного. Как много в этом, как много… Вновь стало душно. За павлином ушел не только арогантный флёр, но и прохладный бриз. На голову попугая упал тяжелый купол духоты от которого на языке проступил забытый вкус сливочного, до тошноты приторного Бейлиса, а давление в чёрных венах упало. Дышать-… дышать нечем. Воздух стал спертым. Да, без табака, зато мертвечиной повеяло. Стандарт для Жадности, скотомогильника Гнева, но дворец короля… Или сладкое зловоние идёт со стола?.. К чёрту это все: к черту этот бал, к черту алкоголь, к черту Андреальфуса, без присутствия которого он расплавится в буквальном смысле. Как лужа ото льда, на полу под носками его сапог, что с уходом криоманта быстро растаяла, а сейчас стремительно высыхала. Но первее всего задохнется, сдохнет тут же от мертвого воздуха. Он из последних сил открыл крайне нестабильный портал и нырнул в темноту детской спальни. Телепорт захлопнулся тут же с оглушительным свистом и ярчайшими искрами.