Окрашивая воды в алый

      Акиуми было тридцать четыре, когда он пришёл на остров.       Он не был ничем особо примечателен, был как все — обветренная кожа, темные глаза и волосы, разве что телосложение немного покрепче обычного селянского. И носил клинок с собой, что не раз и не два спасали ему жизнь. Улыбался едва заметной улыбкой, помогал где мог, купил себе небольшую, но хорошую хижину и небольшое хозяйство, даже смог сдружиться с местными — он был не против научить их мальчиков махать палками, будто то была катана, а также легко соглашался научить писать и читать взамен на какую-то помощь, ведь ему не трудно, даже полезно.       Мальчики были так беззаботны, думалось ему порой. Не видели крови и смерти, войны, да и не увидят — остров отгорожен от великого континента морем, маленький, никому не интересный, ведь что здесь искать? Несколько деревушек да и только. К лучшему, думалось, что никогда не увидят, не пойдут умирать за чужие идеалы.       Ему тридцать четыре, хороший возраст. На теле есть старые шрамы, полученные на службе господину, умершему какой-то жалкий месяц назад от порока сердца в своей постели. Он мог бы служить его сыну, да только душа к нему не лежала — слишком горяч, полон гнева, скорый на расправу, такой отличный от своего отца. Акиуми было жаль его жену, что прятала за длинными рукавами кимоно темные синяки, но не его дело лезть в чужую семью.       Он хорошо служил. Верой и правдой. Проливал свою и чужую кровь из верности человеку, которым так восхищался, защищал его семью, и оплакиваь его после смерти. Забрал клинок, сделанный на заказ когда-то давно — подарок господина, и заработанные деньги. Не желал служить другому.       В Узу хорошо. Здесь тепло, хотя шторма и доставляют некоторые неудобства. Он даже нашёл женщину, на которой хотел бы женится, как подобает, — в местном храме, по всем обрядам.       Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Однажды он поехал вместе с торговцами в соседнюю деревню. Всего пара дней пути. Они хорошо поторговали, а он смог купить прекрасный гребень для её волос. С ним на следующем фестивале она должна была быть самой красивой женщиной.       Акиуми возвращался одушевленный, веселый. Сверток грел кожу, нетерпение плясало под кожей. Они вот-вот должны были прибыть домой. Нос щекотал запах морской воды и дыма. Стоп, дыма? Кто-то рядом развел кастер?       Нет, хуже.       Намного хуже.       Деревня была практически уничтожена — дома сожжены, многие мужчины перебиты, женщин и детей нигде не было, остались лишь старики со старухами. Горько плакали они, шептали, что разбойники пришли и учинили этот кошмар, а женщин и детей забрали, дабы потом продать подороже в рабство.       Однако среди мертвых была и она. Любовь Акиуми. Прекрасное лицо было избито, по всему телу были синяки, а живот вспорот от горла до пупа. Женщину за неповиновение прилюдно изнасиловали и избили, а после и убили в надзирание остальным.       Страшный гнев овладел Акиуми и он зашептал молитвы, дабы боги дали ему сил, чтобы спасти пленных и покарать обидчиков, дали ему совет. Впервые за три года он взял в руки меч. Но ни Аматерасу, ни Сусано, ни прочие, кому он молился, ни ответили ему. Лишь одно божество повернулось к нему.       — И что я получу взмен, смертный? — сказал Шинигами голосом, непонятно женским то или мужским, ведь у смерти нет пола.       В белом кимоно и маске было невозможно понять, что перед ним — ками, аякаши или ещё кто. Длинные багровые волосы напоминали о крови пролитой на полях сражений.       — Мою душу, что будет служить тебе при жизни и после смерти. Мой клинок, что будет убивать, пожелай ты этого. Мой страх, мою боль, всего меня и тех, чьи жизни я заберу, — так ответил Акиуми и божество рассмеялось. Звук тот казался карканьем вороны.       — Ты нагл, смертный, просто невероятно нагл, — усмехнулся Шинигами. — Но ты меня позабавил. Ты так долго забирал чужие жизни по приказу, потом ушел на покой и вот — вновь берёшь в руки клинок и готов идти убивать за тех, кого не смог спасти. Так и быть, я дам тебе своё благословение на это и если ты выживешь, то я заберу твою душу после смерти себе. Ты станешь моим вечным рабом, если только я не пожелаю иного.       Он выжил. С трудом, но нашел банду и всех вырезал подчастую. Лекари вылечили его раны, сказали, выжил лишь чудом, — и Акиуми в это верил, ведь так много было ран и крови — он был весь ею покрыт, а волосы, казалось, и вовсе впитали её цвет. Некогда темные волосы навеки стали алыми, как бы не пытался смыть кровь Акиуми, и пришлось смириться. Когда он встал с кровати, то вознес Шинигами благодарную молитву за то, что ещё жив.       А потом в их селение пришла дева, прекрасная, словно расвет, и волосы её были словно кровь. И пахло от неё стылой водой и смертью.       Акиуми сразу понял, кто перед ним, и поклонился.       Десятилетие спустя родился мальчик, чьи волосы были красными, как у его родителей. Мать ребёнка вскоре исчезла, одарив того именем, Атому Узумаки, а мужа своего — побелевшими раньше срока волосами и клинком, от которого, стоило его вытянуть из ножен, веяло смертью. Причина этого никому не была известна, а Акиуми отказывался что-либо рассказывать посторонним. Люди шептались, что Шинигами пощадила человека из любви к нему и их дитя, но ушла, пока не забыла, кем была на самом деле.       Акиуми умер много лет спустя, когда сын уже женился и говорят, что он по сей день приглядывает вместе с Шинигами за их потомками.       Но никто более не осмеливался давать своим детям имя Акиуми помня, что пришлось пережить его первому носителю.