Безнадёжность

      Роуз любит тишину. Любит, когда вокруг нет никаких звуков кроме, возможно, тех, что обычно слышатся на улице: езда машин, неразборчивые разговоры гуляющих людей, чириканье птиц за окном и прочее. Или, например, тихий звук тиканья часов в комнате — классика, или телевизор, показывающий новости в соседней комнате, голос Канайи, разговаривающей по телефону. Если все эти звуки не достаточно громкие, то работа Роуз продвигалась всегда успешнее и быстрее, чем если бы это происходило в более шумной обстановке. Текст будто бы сам выскальзывал из-под пальцев под звук щелканья клавиатуры, а мысли и то бежали быстрее. Всегда её в этом деле ждал успех, каждый раз, когда Роуз загоралась новой идеей, это чувствовалось так, как и звучало: вдохновение буквально заставлялопвлать её изнутри, пальцы сами тянулись писать, а голова работала, работала и работала, мозг кипел, когда она собиралась творить!       ...Но почему теперь, когда вокруг ни звука, даже тикать часов прекратилось, поскольку она забыла сегодня их завести, Роуз просто сидит и безрезультатно смотрит в пустой экран компьютера с открытым документом ворд? Смотрите так, будто ждёт, что текст появится сам. Ну а что, разве раньше так не было? Разве раньше она не была так увлечена, что не замечала, как предложения на самом деле требуют усилий для написания? Видимо, не замечала... А сейчас что? Нужны усилия, чтобы два слова связать грамотно, потом ещё и предложение составить.       Она подносит пальцы к клавиатуре, и по комнате разносятся первые звуки нажатия на клавиши. Медленные, тихие, надо ведь обдумать и проанализировать написанное, пусть она и так уже списывает с готовых черновиков, смотря на которые, она даже щурится, дабы разобрать свой неразборчивый почерк и ту грязь, что она развела на тетрадном листочке. Странно, обычно и воспроизводит текст в голове, и анализирует его, и печатает, и исправляет ошибки она за раз, и всегда выходило отлично. Теперь же все эти этапы требуют разделения. Когда она наконец с трудом заканчивает часть работы, она отходит отдохнуть. Только вот можно ли это назвать отдыхом? Акт самого ярого в её жизни самобичевания, который она когда-либо, пожалуй, переживала. Она же понимает это, знает, что это бесполезно, это уже даже не та обычная рефлексия, которую она склонна проводить в конце каждого рабочего дня. Просто поток мыслей, после которых работать хочется ещё меньше: написала слишком мало, слишком плохо, слишком неразвëрнутые предложения. А персонажи — картонки, не более. Никакого проявления отличительных черт характера, одна экспозиция. И вообще, сцена описана плоская. Надо исправлять... А, точно, у неё ведь по расписанию сейчас отдых — один час. Да к чёрту отдых. Нельзя ведь ругать за излишнее рвение к самосовершенствованию?       Снова усевшись за компьютер уже с новой чашкой кофе, она принимается читать начало новой главы.       Нет. Нет, нет и нет. Это вобще не то, как она видит эту сцену в своей голове. Нужно переписать вступление. Ещё диалог поправить, что-то он как-то неловко выглядит. Так, ну и описание обстановки вокруг, она скучная. Читателю будет неинтересно. Ей и самой читать это сейчас тяжело! Хочется отпрянуть от компьютера... Но вместо этого, будто отключтв непроизвольно мозг, она выделяет левой кнопкой мыши весь набранный с утра текст, до самого конца, и нажимает "удалить". Снова чистый лист.       А нужно это было вообще? Зачем она это сделала? Да просто по новой написать будет легче, чем исправлять этот сумбур! Ладно, сейчас она возьмёт себя в руки и...       И все повторится: до ужаса длинные несколько часов у компьютера, игнорирование сообщений друзей, отдых длительностью пятнадцать минут вместо положенного часа... или пол часа? И не вспомнить уже — похожий образ жизни Роуз ведёт уже который по счëту день. Этого времени Роуз всё равно хватает, чтобы её терпение снёс новый поток самоуничижительных мыслей. Как заставить его замолчать? Она же понимает, что это глупо, но это понимание делает всё только хуже. Сама себя в эту дыру затягивает, понимаю, что делает, ещё и сделать ничего не может. Ну, ничего, Сейчас она снова сядет за компьютер и тогда точно справится, точно напечатает достойную главу.       ...Всё заново. Эта верси главы тоже оказывается непригодной. Да что с ней такое? Нужно попробовать ещё раз. Нет, ещё. И ещё...

***

      Роуз немного вздрагивает, когда слышит, как дверь в прихожей открывается. Звук проворачивания ключа в замочной скважине, когда тяжёлая дверь захлопывается, цоканье каблуков и шуршание пакетов. Она смотрит на часы — шесть пятьдесят два. — Рози, — слышится родной голос в коридоре, после чего звук приближающихся босых ног, — я дома.       Ладонд переводит взгляд на дверь в комнату и видит Канайю. На ней белая рубашка с короткими рукавами, заправленная в брюки, а сверху классический жилет — рабочая форма ателье, из которого она только вернулась. Точно, она же обычно заканчивает в шесть тридцать. Но почему так быстро прошло время? Ещё недавно ей казалось, что время тянется безумно медленно, будто специально давая ей больше времени, чтобы устать, пока она ничего не делает. А, об усталости...       Встав с кресла, Роуз чувствует, как от резкого изменения положения возникает ощущение головокружения, а в ушах будто шуршит белый шум, хотя у неё хорошо получается всё это скрыть. Она улыбается в своей привычной расслабленной манере и подходит к Марьям, положив голову на плечо и обняв за рёбра. В ответ она чувствует тёплые руки любимой на своей спине. — Привет, Кан, — она расслабляет плечи и смотрит на чуть завивающиеся прядки тëмных волос на загривке. Головокружение прекратилось, а этот не пойми откуда взявшийся неприятный груд, висевший на плечах до самого, кажется, живота, сминая внутренности, становится не таким ощутимым, будто бы превращаясь в воздушный шарик. Роуз больше не думает ни о чём, не в этих объятиях. Она почти обмякает в руках Канайи и наконец вдыхает полной грудью её запах, что только сильнее позволяет ей почувствовать эту не привычную усталость в спине. Господи, как же болит спина... Она отрывается от Канайи и смотрит ей в глаза. Она не видела это лицо весь день и только теперь понимает, как соскучилась. — Как ты? — Я то хорошо. — Марьям проводит рукой по светлым волосам девушки и проходит на кухню, Роуз следует за ней, — у тебя что? Ты не отвечала на мои сообщения. И Дейв, и Джейд с Джоном тоже не могут до тебя дописаться. — Её тон как обычно спокойный и мягкий, не упрекающий, когда она отворачивается к стойке и вытаскивает продукты из пакета. Однако Роуз всё равно немного опускает светлые брови. Не хмурый, просто от этого её лицо кажется чуть менее расслабленным. — Я думала, что ты просто занята своим новым романом и решила не отвлекать. — Она проходит мимо Роуз и целует её в висок, вставая у холодильника. — Как успехи, кстати?       Ладонд улыбается немного шире, смотря в темноволосый затылок и становясь рядом. Она скрещивает руки на груди и опирается бёдрами р стойку, спина немногг сгорбленна, а плечи расслабленны. Слова вырываются сами. — Конечно у меня всё хорошо. Сегодня даже засиделась немного, счёт страницам потеряла.       Ещё некоторые продукты остались в пакете, меньше половины в холодильнике, когда Канайя прерывается и смотрит открытую комнату напротив. Хорошо видно рабочий стол, на котором лежит закрытый компьютер, на краю стоит выключенная лампа, вокруг ещё есть, кажется, ненужные бумаги и документы, Роуз не помнит, а клетчатка листы — её новые черновики. Взгляд Канайи, однако, концентрируется на чёрной большой чашке с рисунком розовых и белых отпечатков кошачих лап. Марьям поднимает густую бровь, поджимая губы. — И я так понимаю, ничего кроме кофе... — она переводит пристальный взгляд на раковину. Там пусто. А насколько она помнит, Роуз — не любительница мыть ща собой посуду сразу. Обычно она убирает за собой когда приходит Канайя, причём без каких-либо напоминаний с её стороны. Так что и сама Марьям не знает, с чем связано такое её поведение. Теперь это, похоже просто странная привычка. — Да ладно тебе, — Роуз небрежно взмахтвает рукой в сторону кружки, — я и сейчас то не особо голодная.       Однако на этот, вроде как успокаивающий комментарий Марьям упирает руки в бёдра и скептично смотрит на жену. Такого взгляда Роуз обычно удостаивается когда отпускает какие-нибудь неудачные шутки — то есть редко. — Если ты бросаешь пить, это не значит, что можно заменять алкоголь литрами почти столь же вредного напитка. — Марьям снова отворачивается к холодильнику, на этот раз уже выбирая, что вытащить для ужина.       В шутливой манере Роуз кладëт руку на лоб и прикрывает глаза. Актëрская игра оставляет желать лучшего. — Ты ранила меня. Я же... — однако она не успевает закончить мысль, как на её губы ложится серый палец, веля замолчать, а в нос забавно тыкается острый жёлтый коготь. — Я хотела поужинать сегодня чаем с тортом, — она кивает в качестве подтверждения своим словам в сторону квадратной прозрачной пластиковой упаковки, под бликами которой и правда виден торт, только что ей принесëнный. Однако вместо него она достаёт сковородку с лазаньей, — но, раз ты сегодня по-человечески так и не ела, то будем доедать твою вчерашнюю стряпню.       Уж что-что, а готовить Роуз умела. Что поделать, если с детства пришлось орудовать на кухне самой пока мама отсыпалась в компании родной бутылки. А пока лазанья греется на плите, можно и фильм подходящий вечеру найти.       Пока Роуз листает список фильмов, Канайя рассказывает о том, как прошёл день на работе. Неадекватный клиент, день рождения коллеги... Попутно зоркие глаза разглядывают Ладонд: глаза чуть красноватые, плечи сутулятся. — Всё в порядке? — Внезапно спрашивает она, прерывая рассказ о том, как она говорила по телефону с пожилой клиенткой. На это Роуз лишь отрывает взгляд от экрана телевизора и вопросительно смотрит на жену. — Мне просто показалось, что ты сегодня устала больше чем обычно.       Роуз правда не может ничего поделать, её лицо само немного вытягивается, руки сами скованно ложатся на колени, переплетаясь пальцами, а фиолетовые глаза смотрят в сторону.       "Скажи ей" — Если только немного.       "Тебе стало хуже".       Канайя немного наклоняет голову в бок в немом вопросе. Роуз говорила, что переработала сегодня, хотя такое периодически случалось и Кан не помнит подобного вида возлюбленной после более активной работы. По крайней мере, странно, что такой её вид сохраняется уже как второй месяц... — Думаю, сегодня я конкретно так пересидела за работой, почти не вставала с кресла. — Она пожимает плечами и откидывается спиной на спинку дивана, снова принимая расслабленную позицию.       "Скажи ей это". — Но со мной всё хорошо, переживать не о чем. Я помню меру.       Она ложится воском на острове плечо Канайи, устраиваясь поудобнее под её боком, дабы ощутить близость родного тела. И скрыть стыд, возможно отразившийся на бесстрастном лице. Становится немного спокойнее, когда серая рука обнимает её плечи в ответ. — Тогда я надеюсь, ты не будешь перетруждаться и нагружать себя. — В голове Марьям слышна лëгкая улыбка и что-то ещё. От этого чего-то хочется продолжить говорить ей о том, что всё в порядке, и вообще не надо волноваться, но Роуз тихо вздыхает и желание медленно отпадает.       "Так стыдно..."       Канайя помнит первый день, когда заметила, что с Роуз что-то не так. Ничего особенного, просто, как сама Марьям только что сказала, она выглядела более усталой чем обычно после рабочего дня. Тогда, около полутора месяца назад, она решила не беспокоить её, решив, что она и правда переработала. Однако незаметно для себя она сама упустила тот момент, когда Лалонд действительно стала выглядеть не просто чуть более усталой, а скорее подавленной. Ведёт себя так же, как и прежде, разговаривает так же, но Канайя видит, что что-то точно не так: микромимика, язык тела, перемены голоса и прочие детали. В последнее время она всё чаще игнорирует мелкие сообщения от друзей, а теперь не отвечает и ей. И кофе она стала пить чаще, и детектив, который она пока не дочитала, уже, кажется, и вовсе забросила. Лежит эта книга где-то в спальне, в тумбочке. Это совсем не похоже на неё. Неужели она и правда так сильно устаёт?       Нет, тут дело в чём-то другом... Может, на неё так влияет продолжительное воздержание от алкоголя? Всё-таки целый месяц. Вряд ли — это её вторая попытка бросить, и теперь она настроена решительнее, чем прежде. Да и в прошлый раз она бы продержалась дольше, если бы не день рождения Рокси. Нет, сейчас проблема точно не в алкоголе... — Рози, — Канайя поворачивается к голове на своём плече и не решается продолжить. Роуз уснула.       На часах десять вечера, лазанья, убранная вхолодильник, почти вся съедена, фильм, даже не оказавшийся интересным, просмотрен только до середины. За окном уже темно, и ща день произошло много всего, так что и самой Канайе будить любимую, чтобы поговорить о её состоянии, уже не хочется.       Канайя выключает телевизор, без проблем, аккуратно берёт Лалонд на руки и направляется в комнату, всё-таки опуская взгляд на кажущееся бледным в темноте лицо. Сейчас не особо хорошо видно детали, но точно заметно покусанные губы. Она точно поговорит с Роуз завтра, видно же, что что-то не так. И, так же аккуратно положив её на матрас, она укрывает её одеялом и с более позитивным настроем на следующий день направляется в ванную.

***

      Будь Канайей.       Ночью ты просыпаешься редко, сон у тебя не такой чуткий как у людей. Однако привычное тепло выскальзывает из твоих объятий, и в руках ощущается прохладная пустота. Сначала, дабы было теплее, ты натягиваешь на голое серое плечо одеяло. Но это не. И когда сквозь сон к тебе приходит понимание, что, вообще-то, Роуз куда-то ушла, когда проводишь рукой по той части кровати, где обычно она лежит, если не вплотную к тебе, и чувствуешь, что это место не только пустое, но ещё и остыло, ты просыпаешься. Её что, давно нету?       Ты разлепляешь глаза, протираешь их руками и широко зеваешь, переворачивался с бока на спину. Вернув себе более ясное зрение, ты переводишь взгляд с потолка на электронные часы, светящиеся в полумраке комнаты. Два часа ночи. Тяжело вздохнул, ты напрягает спину и будто бы по фрагментам поднимаешь своё тело: сначала плечи, потом грудную клетку, затем поясницу, в в начале за всей этой конструкцией тянется голова. Медленно приняв сидячее положение, ты чувствуешь, как спадает тонкое одеяло с острых плеч, подставляя серую кожу прохладе летней ночи, обволакивающей голое тело.       Так, ну а Роуз снйчас где? Ты знаешь о её частых проблемах со сном: кошмары, периодическая бессонница, трудности соблюдения режима, иногда даже лунатизм. Чаще всего теюе удаётся найти её на кухне, там обычно и таблетки хранятся от бессонницы, и воды выпить после кошмара можно. Ну, а если уж лунатит так, что во сне ходит, а не просто болтает с закрытыми глазами, то на кухню проникнуть ей будет легче всего — это буквально помещение напротив их комнаты. Когда ты встаёшь с кровати, проходишься босыми ногами по жëсткому ковру на полу и открываешь дверь, то слышишь, как за почему-то закрытой дверью кухни, которая всегда, вообще-то, открыта, слышатся какие-то шорохи. Нет, не шорохи. Скорее шумное дыхание. — Роуз, ты тут?       Зачем этот глупый вопрос? Возможно, предупредить её о том, что ты входишь, тем более, что она иногда пугается того, как ты тихо ходишь и внезапно появляешься за её спиной. Ты открываешь дверь.

***

      Будь Роуз.       Ты с трудом открываешь глаза и с тем же трудом понимаешь, что вы с Канайей лежите в постели. Похоже, ей пришлось тащить тебя сюда с кухни. Когда ты смотришь на часы, тебе требуется время, чтобы сообразить, какая на них цифра. Один час десять минут. И почему проснулась? Спала бы себе спокойно. Да и в объятиях Марьям не хочется делать ничего, кроме как закрыть глаза и забыться ещё на долгое время, зарывшись носом в ключицы любимой. Однако, если уж ты и просыпаешься посреди ночи, то без таблетки тебе не уснуть снова, поэтому придётся идти на кухню. И потому, как бы сильно тебе не хотелось сохранить лишние телодвижения при себе, ты медленно выползаешь из-под длинных рук, обнимающих твою талию, и медленным, тихим шагом направляешься в сторону выхода. Точно, ты же ещё не была в душе.       Что ты сделала за этот день? Пока ты стоишь под прохладным душем, умываешься и накидываешь свой излюбленный сиреневый халат, ты стараешься дать ответ на этот вопрос, но кроме одного слова, совершенно не удовлетворяющего твоё беспокойством только подогревающевого его, в голову не лезут другие варианты: ничего. У тебя был целый рабочий день, в течение которого ты раньше могла исписать кучу черновиков, содержание которых затем без исправлений и каких-либо сомнений переносилось на чистовик, всё ведь было хорошо! Что с тобой происходит? И почему ты не можешь сказать об этом Канайе? Ты не просто молчишь об этом, при любой возможности поговорить с ней о своей работе ты скорее переводишь тему, будто избегая разговора. Но ты же видишь, что тебе становится хуже, почему ты не говоришь? Ты же знаешь, что это не выход, уж как та, кто увлекается психологией, ты это понимаешь. Да и проблем с пониманием других друга у вас с Канайей никогда не было.       Когда ты входишь в кухню, твоя рука тянется не к ручке холодильника, а к внезапно оказавшемуся на диване телефону. Должно быть, остался здесь с того момента, когда вы с Канайей смотрели фильм. Ты становишься у холодильника и, смотря в экран телефона, всё же открываешь дверцу. Теперь темноту кухни разбавляет не только свет экрана телефона, сконцентрированного на твоём лице, но и более яркий свет ламп в холодильнике. На ощупь ища необходимую пластину с таблетками на нижней полке дверцы, ты открываешь чаты с друзьями. Они и правда писали тебе, почти все понемногу.       ЭБ: привет, Роуз!       ЭБ: я тут только что встретил Канайю, мы тут поговорили с ней немного, забыл спросить о тебе       ЭБ: как ты? надеюсь, не скучно дома одной       ЭБ: ладно, наверное, ты занята, не буду отвлекать       ЭБ: удачи там)       Было бы от чего он мог тебя отвлечь. Вечно позитивная и простая манера общения Джона заставила уголки твоих губ немного приподняться, ты закрываешь чат с ним и открываешь следующий.       Ах, Джейд. Она... забыла у тебя свои очки. У неё, правда, есть запасные, но ты всё равно поищешь их как-нибудь утром. Спрашивает, как дела. Так же не ответив, ты открываешь следующий чат, с Дейвом.       ВД: йо, Роуз       ВД: Дирк и Джон не могут до тебя достучаться       ВД: всё ок?       ВД: ох, ладно, эти сопляки просто не умеют так круто доставать как обычно делаю это я       ВД: я зачитаю тебе сейчас такой заебенный рэпчик, что он за сядет в твоей башке самыми сладостными твоему восприятию стихотворных речами       ВД: и так       ВД: я начинаю       ВД: *звуки битбокса*       ВД: я надеваю крутые очки       ВД: они не зат       Страно, на этом моменте "заебенный рэпчик" Дейва обрывается. Тихий смешой проскальзывает сквозь сжатые губы, когда ты открываешь следующий диалог.       КГ: РОУЗ, НЕ ЧИТАЙ ТУ ПОМОЙКУ, ЧТО ПИШЕТ ТЕБЕ ПРИДУРОК СТРАЙДЕР       КГ: ЭТО ТОННА ВОЗМУТИТЕЛЬНО МЕРЗКОЙ ИНФОРМАЦИИ       КГ: МОЖЕТ ОН ПИСАТЬ ХОТЬ О ЧЁМ-ТО КРОМЕ ПИСЮНОВ? СКАЖИ МНЕ!       КГ: Я СКАЗАЛ ЕМУ НЕ ОТВЛЕКАТЬ ТЕЮЯ И СПËР ЕГО ТЕЛЕФОН, ВОЗМОЖНО ОН ПОЙДЁТ ДОСТАВАТЬ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ КОМП...       Дейв с Каркатом как всегда жгут. Сообщения есть так же от Дирка, Рокси и Каллиопы. Ты давно их не видела, всё время сидишь дома.       "И чем ты здесь занимаешься?"       Ты понимаешь губы и открываешь диалог с Канайей.       "Ты ничерта не делаешь".       МА: Милая, Я Возвращаюсь       МА: Надеюсь, У Тебя Всё Хорошо       "Ничего не делаешь, ещё и врёшь".       МА: Ты Много Работаешь В Последнее Время, Поэтому Я Купила Торт       МА: Расслабимся Сегодня, Попьём Чай       "Мало того, что не занимаешься ничем, так ещё и живёшь как затворница".       А ты разве заслужила вот так просто взять и расслабиться, развлечься с друзьями? Если ты сделаешь это, твоя совесть тебе этого не простит.       "Ты больше не можешь писать. Что ты вообще можешь?"       ...Больше ничего, очевидно, кроме как прикрыть от усталости потяжелевшие веки. Но когда и этого оказывается недостаточно, чтобы сдержаться, ты жмуришься и даже сжимаешь пальцами обивку на спинке дивана. Что за чувство? Снова этот ком в горле, спускающийся к ключицам, будто аккуратно сползает липкие перепончатыми лапками под кожей. Затем становится тяжелее, натягтвает кожу, стягивает горло и, соскользнув с ключиц, горячим, почти обжигающим булыжником валится в низ живота, заставляя тебя почти согнуться. Зачем они пишут тебе? Зачем беспокоятся? Ты ведь всё ещё никому ничего не объясняешь, продолжаешь изображать, будто ты чувствуешь себя как обычно. Но эта невыносимая пустота, густым зноем осевшая в груди, не даёт забыть о себе ни на минуту.       Что за чувство? Ты подносишь руку к лицу — губы поджаты, будто сами пытаются скрыть от тебя же, что вот-вот задрожат, глаза зажмурены, а брови сведены к переносице. Что за влага на веках? Почему так больно? Ты стараешься, чтобы ни один, даже самый тихий прерывистый вздох не вырвался из внезапно сжавшейся груди, сдерживаешь это, но ведь и дышать тоже надо. Почему же так больно? Что с тобой?!       "Бессилие".       Надо как-то сдержаться, любыми средствами... Первый всхлип — один шаг в сторону раковины. Ты нацелена на шкафчик под ней.       "Ты же знала, всё твои старания бесполезны".       Закрыв рот рукой, ты открываешь шкафчик и достаёшь синий пакет. Знакомая тяжесть. Сколько ты продержалась?.. месяц, да?       "А теперь снова деградируешь, опускаешься".       Уже не выбирая влажные дорожки на щеках, ты откупориваешь чёрную бутылку и тянешься к верхнему шкафчику. В последнее время бокалами вы с Канайей и не пользуетесь, поэтому видеть их снова как-то даже немного непривычно.       "А Канайя? Может, она должна знать, что ты врёшь?"       Непривычно видеть, как тëмно-розовая субстанция заполняет бокал. Так непривычно и даже приятно. И мерзко до ужаса.       "Что ты творишь?! Это позор!"       Точно вот оно — безысходность и стыд. Тебе невероятно стыдно перед всеми, перед собой. Перед Канайей. За то, что сорвалась, за то, в каком жалко теперь состоянии и за то, что ничего не можешь сделать!       "Может, ты больше не сможешь писать. Может, сил у тебя больше не хватит ни на что, кроме как спиться в конец".       ...Да и к чёрту. К чёрту этот роман, расписание, карьеру писателя. С этой напастью тебе ничего больше не нужно! Кроме, разве что... — Кан? — Тихо ты подаëшь голос, заметив яркие оранжевые рога в жверном проёме. Знакомый силуэт только потом выплывает из темноты в коридоре, чуть более отчëтливо виднеясь в полумраке кухни.

***

      Канайя аккуратно просачивается в приоткрытую ей дверь и старается понять, что не так. Роуз в халате, видимо, только после душа, снова это сутулая поза. Она смотрит в Жёлтые, почти кошачьи глаза сначала пустым немного взглядом, рот расслаблена приоткрыт. Но даже прежде чем внимание Марьям перемещается с лица Роуз на то, что у неё в руках, девушка поджимает губы, и тоже смотрит на бокал. Взгляд испуганный и немного помутнённый из-за алкоголя и влажной плёнки на глазах.       Что она только что натворила? Перед Канайей...       Та снова переводят немного настороженный и обеспокоенный взгляд на лицо жены и делает шаг в её сторону, желая точно понять, в каком она состоянии. Очевидно, не в лучшем, Раз уж она сорвалась. Проблема изначально была в алкоголе? Да нет, Канайя бы поняла... Самой Роуз требуются огромные усилия, дабы посмотреть ей в глаза. На этот раз скрывать бесполезно, Лалонд сама понимает.       Канайя наблюдает немного бледное лицо, бледнее чем обычно, губы поджаты в тонкую линию, а под глазами покраснение. От такой картины у самой Марьям едва не наворачиваются слёзы на глазах. — Рози, — тихо произносит она, когда подходит настолько близко, что уже может положить руки на плечи девушки.       Хочется сдаться, спрятать бокал в руках за спину, будто провинившийся перед родителями ребёнок, стыдливо отвести взгляд под этим встревоженный взглядом, полном нежности и искреннего сострадания. Но Роуз не выдерживает и этого. Закрыв глаза, она опускает руку с пустым бокалом, наклоняет голову и утыкается лбом в ключицы Марьям. Пока её лица не видно, пусть и в таком и без того жалко положении, она наконец выпускает ряд прерывистых вздохов куда-то в серую кожу.       Это позор. Такой позор... От стыда снова сводит зовут, а тело горит, почти трясëтся изнутри, плавится, потеет. Мерзко до ужаса. Однако те жалкие звуки, которым она позволила быть услышанными, становятся громче, когда родные руки ложатся на плечи, нежно сжимая и поглаживая. — Прости... — слышится сквозь всхлипы едва различимый шёпот.       Канайя поднимает челюсти и крепче прижимает к себе подрагивающую девушку. Сейчас она ощущается такой маленькой в её руках, что возникает ощущением будто она выпадет из её крепких объятий. Хочется обнять крепче, облить руками всю Роуз целиком, чтобы она прекратила трястись. Такой Лалонд предстала перед ней впервые, жто заставляет Канайю почувствовать ещё большее волнение, даже что-то похожее на страх. За неё — за Роуз.       — Не извиняйся. — Марьям же знала, что с ней что-то не так, видела какие-то странные перемены в ней. Она тоже должна была что-то сделать: поговорить, поддержать — что-нибудь! — Всё будет хорошо...       Серая мягкая ладонь гладит светловолосый затылок, перебирая короткие пряди волос и зарываясь в них пальцами, пока руки Лалонд обвиваются вокруг голых рёбер, задавая личиночные шрамы. В тёплое время года Марьям всегда спит в одних шортах, пренебрегая нижним бельём, преимущественно верхней частью. В обществе троллей грудь женских особей не является той частью, ого ленте которой является чем-то постыдным, у троллей даже сосков нету. И это даёт Роуз возможность вжаться в гладкую кожу Канайи без каких-либо преград. Тело её не такое тёплое как у людей в силу своего положения в гемоспекторе, даже сейчас — жарким летом, пусть на данный момент за окнами стоит прохладная летняя ночь. И такая прохлада упругой серой кожи любимой будто успокоительное действует на шкварчащий от непривычного переизбытка эмоций мозг, он медленно затихает, прекращает трещать и болеть, хотя бы немного. Вместо этого в ушах, помимо тихого, нежного шёпота Канайи, выдыхающего ей на ухо цспокаивающие слова, разносится низкий гул, будто остаток после такого внезапного всплеска медленно утихающих чувств, дрожащий в стенах черепа. Бережные прикосновения Марьям заставляют её податые плечи опуститься, а спину — расслабиться. Усталое тело почти обмякает, влажные глаза уже не зажмуркны, а лишь прикрыты, всхлипы постепенно превращаются в тихое, размеренное дыхание. Теперь Роуз уже сама льнëт к Канайе, будто ища больше успокаивающих поглаживаний по спине и затылку, больше прохладных касаний и её едва ощутимого дыхания у виска, дарящих почти такой же расслабляющий эффект. — Я рядом. — Сколько бы Роуз не стала к чëрту все свои заботы, никогда она не чувствовала, как действительно отпускает их, и как они отпускают её, кроме, разве что, этого самого момента. Канайя рядом — этого хватает, чтобы почувствовать себя, пожалуй, достаточно счастливой, чтобы забыть обо всех проблемах и ощутить такую лёгкость, что грудь наконец наполняется воздухом, свежим запахом серой кожи и чёрных жестковатых волос. — Я люблю тебя...       Теперь и правда, как сказала Кан, становится хорошо. Так хорошо, что Лалонд едва заметно даже для самой себя улыбается в острое, крепкое плечо. Тяжёлый вздох слышится в полумраке кухнис тёплое дыхание играет мураками на коже Канайи, и Роуз поднимает взгляд на её лицо, разглядывая угловатые черты. Оно будто бы освещено этими ярко-жёлтыми глазами, наполненными той любовью, которую Роуз, кажется, и правда долго не видела. Точнее, толго не видела именно эти лицо. Оно было прямо перед ней, этот оазис среди безграничной пустыни отчаяния и незнакомой ныне тревоги.       Роуз понимает, что разговора не избежать, Канайя ведь всё ещё не понимает, в чём конкретно дело. Лалонд расскажет ей, как бы ей не было стыдно или неловко. Это её жена, Роуз не должна вести себя по-идиотски, забывая, что она дорога ей так же, как и Канайя самой Роуз. Только завтра... Всё завтра: и разговор, и ответы, и прочее. Сейчас девушка так измотана, что сил, кажется, хватит только на то, чтобы не выронить бокал из руки, про который она уже и успела забыть. И только на одну фразу, одну короткую фразу, прежде чем прикрыть глаза и дать понять, что она вот-вот уснëт буквально стоя. И уж тогда бокал не сдобровать. — Я тоже тебя люблю.