Ей бы в небо

      Ей бы в небо, но кольцо грузом прижимает к земле. Жжет больнее, чем пламя взрыва. Давит сильнее, чем гравитация.       И она любит Рафаэля, правда любит — находит утешение и покой в его руках, в том, как он с придыханием зовет ее «моя возлюбленная невеста», вкладывая в эти слова какой-то особый смысл, который от нее ускользает.       И прикосновения нежные и чувственные, и целует он так, что она забывает обо всем — что пальцы художника по-другому мозолистые, не такие, как у пилота; что не нужно привставать на носочки; что глаза бесконечно любящие, лиловые — почти сиреневые, но не такие. Все неправильно и не так.       Ей бы в небо, но крыльев у нее больше нет.       Дата уже назначена — на излете весны, тринадцатого мая, потому что она всегда хотела, чтобы на ее свадьбе цвели буйно яблони, чтобы лепестки плыли по воздуху и путались в волосах. Рафаэль знал, что она этого хотела, готов был исполнить ее маленькую мечту. Но ей уже весна не весна, и она готова пойти к алтарю в своей форме охотницы, а не в платье, и алтарь этот пусть хоть у черта на рогах стоит. Потому что дата — дата была за месяц до его дня рождения, чтобы, быть может, если все сложится, подарить мужу две полоски.       Не сложилось.       На помолвочном кольце с крупным синим камнем — ни углов, ни острых граней, но оно режет без ножа.       Май уже дышит в затылок, и если она возьмется за очередную безумную миссию, то синяки не успеют зажить — останутся не в памяти, но на снимках. Рафаэль ворчит, а она только кусает губы и виновато отводит взгляд, потому что уже приняла задание и завтра уедет.       Она кусает губы, чтобы не признаться: с синяками на снимках она будет хотя бы настоящей. Потому что она избита и переломана, полтора года как мертва, но этого никто не заметил и в бумагах не отразил.       Рафаэль каждую ночь собирает ее по кусочкам, убаюкивает ее в своих руках, целует искусанные губы с мелкими трещинками. Губы, которые шепчут чужое имя, когда она засыпает. Рафаэль не просит ее забыть, но иногда все-таки об этом мечтает.       Вечером она целует Рафаэля, ночью шепчет чужое имя, утром она — тень той, кем была когда-то.       Она любит Рафаэля, правда любит, но командировка ощущается как побег из-под ареста. Встать в несусветную рань, уехать, не попрощавшись, выключить телефон и нервно сглотнуть, чтобы перегрузки так не давили на барабанные перепонки. Шаттл до Скайхэвена — знакомый маршрут, и пусть в конце путешествия ее снова встретит земля, она может ненадолго урвать хотя бы краешек неба.       Может представить себе на секунду, что тот истребитель, что пронесся в иллюминаторе, пилотирует он.       Она гонит от себя эти мысли, крутит на пальце кольцо — она еще сильнее похудела с тех пор, как Рафаэль сделал ей предложение, и оно болталось свободно. И сама она болталась — между небом и землей, между запахом яблок и морским бризом. Болталась, крутилась, но только свободы не было и в помине.       В Скайхэвене холодно. Она кутается в позаимствованную униформу и не верит, что там, на земле, такой теплый апрель, и яблони уже набирают цвет, и дата свадьбы слишком близко, чтобы переносить…       В Скайхэвене холодно, потому что ближе к небу, ближе к звездам, и если люди после смерти становятся звездами, то и к нему она немножко ближе.       Она сжимает в руках медальон, и он с неприятным гулким звяканьем бьется об ободок кольца. Она сжимает кулак сильнее, чтобы жетон на медальоне врезался в кожу, потому что все вокруг — холодное, а его она нагрела своим телом, и эта частичка тепла заставляет ее переставлять ноги, пока она шагает вслед за капитаном по взлетной площадке, открытой всем ветрам.       И ей бы взлететь, небо никогда не было так близко — но она снова узница гравитации, больше, чем когда-либо — потому что прежде гравитация была синонимом невесомости.       От давления пульсирует в висках, и она может найти миллион оправданий тому, как у нее дрожат руки, но не тому, что она видит и слышит. Кого она видит и слышит.       И крыльев за спиной нет, а на своих двоих ей не убежать — особенно когда ноги не держат.       Она не знает, зачем она прикована к стулу — она бы все равно не сбежала. Не сдвинулась бы с места, не шелохнулась, не говорила бы и не дышала, если бы это значило, что иллюзия продлится хоть немного дольше.       Но это не иллюзия. Это он.       — Калеб, — зовет она, захлебываясь, впервые сознательно произносит его имя вслух за те полгода, что носит на пальце чужое кольцо.       — Я вернулся, — отвечает он, распахивает руки для объятий, и она падает в них, и падать больше не страшно, потому что у нее снова есть крылья.       И уже не важно, есть ли на пальцах мозоли, если руки в перчатках, и в полумраке допросной глаза не то что фиолетовые — почти черные, но и на это уже все равно.       Важно, что она практически виснет на нем, он прижимает ее к себе и целует, целует, целует.       И она никогда не была из тех, кто изменяет — но измена ли это, если она наконец-то вернулась домой?       Она дома, даже если никогда раньше не была в этом доме; она дома, даже если это Скайхэвен, а не Линкон, и с погон на нее смотрят не только звезды полковника, но и секреты. Она дома, даже если в шкафах этого дома живут скелеты, потому что эти скелеты пахнут им.       Она дома, и небо ей больше не нужно.       Она молчала полтора года — поэтому теперь она безостановочно шепчет заветное имя, касается-целует-царапает и не знает, что у нее в глазах стоят слезы. Не знает, куда дела кольцо — может, свалилось с пальца на взлетной площадке; может, забыла в допросной; может, оставила на полке в ванной. Она только знает, что на ней нет ничего, и медальон, что со смешным звяканьем стукнулся о ключицу, нагрет не ее теплом.       Она не знает, какой скелет вытащит из шкафа наутро вместе с его рубашкой. Не знает, как сильно разозлится, когда он попытается ее запереть. Не знает, что ее крылья привели ее прямо в клетку.       Но клетка пропитана ароматом яблок, и в клетке тоже возможна свадьба в мае, и она будет злиться, но простит.       Она не знает, что Рафаэль ее тоже простит. Обнимет на прощание, поцелует в лоб и произнесет певучее благословение на лемурийском.       Она лемурийский не знает — так и не выучила, хоть и пыталась.       Не знает, что и в этой, и в прошлой, и в следующей жизни она ему возлюбленная невеста и никогда — жена.       Она не знает, что есть эта жизнь, прошлая или следующая. Она плачет, целуя его на прощание, потому что знает — что бы ни произошло, она любит Рафаэля.       Но что бы ни произошло, Калеба она любит больше.