Зелёные холмы Тернистой долины

Обрывки из дневниковых записей Хеминга Эрнестуэя-младшего, записанные им во время охотничьей экспедиции в Тернистую долину.

День 5

     Мир встретил нас влажным дыханием джунглей — тягучим, тёплым, как жар лихорадки. Этот воздух нельзя было вдохнуть свободно — он сразу оседал внутри, липкий, словно пиявка на коже, будто сама Тернистая долина пыталась вползти в лёгкие и остаться там навсегда. Мы ступили в землю, где каждый лист — как заточка, каждая тень — капкан, каждая трещина в ветке за спиной — предвестие боли. Здесь не природа. Здесь воля — слепая, древняя, голодная. У неё нет ни лица, ни имени, но всё в этом месте подчинено ей. Всё хочет жить. А потому всё готово убивать.      Первый день прошёл так, как и полагается первым дням: сумбурно, тревожно, как первая схватка с тем, кто сильнее тебя, но не решился добить. Мы много молчали. Каждый был занят собой, своими мыслями, своими воспоминаниями — и, возможно, своими страхами. Подобно тому, как боевой отряд на привале закладывает первую укреплённую позицию, мы, охотники, посвятили большую часть времени лагерю — ритуалу начала, не менее важному, чем сама охота.      Мы поставили лагерь у заброшенного рукава реки, где вода казалась чернильной и мёртвой, а корни деревьев, выползавшие из ила, напоминали руки утопленников — иссохшие, и всё же жадно тянущиеся к небу.      Старый причал, покрытый мхом, дышал древностью. Я провёл пальцами по доске — и ощутил, как под ногти въедается гниль. Здесь не просто сырость — здесь память. Плотная, вязкая, с привкусом забытого. Здесь кто-то жил. Кто-то умер. Кто жил здесь прежде? Люди? Тролли? Те, чьи имена давно стёрлись дождём и молчанием — и чьи кости, быть может, лежат у нас под ногами?      Мне стало холодно. Отнюдь не от погоды — от осознания. Мы не первые. И, быть может, не будем последними. Но кто вспомнит нас? Кто впишет наши имена, если всё закончится плохо?      Со мной — трое. Каждый по-своему опасен. Каждый — маска, надетая на более глубокую истину. И я доверяю им... насколько вообще можно доверять кому-либо на краю карты.      Ажек Руак. Ребёнок войны. Дочь моего давнего друга, сражавшегося рядом со мной в дни, когда ещё верили в героизм. Она — словно сама стрела: прямая, быстрая, без пощады. В её взгляде нет места юности — лишь отголоски боли, выученной слишком рано. Я смотрел на неё — и перед глазами не только она, но и призрак её отца, сражённого клинком орочьего воина у стен Штормграда. Она переняла его волю, но в ней — что-то иное. Не просто ярость. Знание. Скрытая печать рока, будто бы судьба сама вложила в её руку лук, с которым даже ночные эльфы уступили бы в меткости. И каждый раз, когда она отпускает тетиву, мне кажется, что я слышу, как говорит её отец. Шёпотом. Сквозь смерть. Сквозь годы. Иногда я боюсь за неё. Иногда — её.      Сэр С. Дж. Эрлджедин. Его имя звучит как звон старинного колокола, чей язык давно заржавел. Он был дворянином — и сам отрёкся от этого, когда король отвернулся от справедливости. Он — не воин королевства. Он — воин совести.      Он происходит из знатного людского рода. Его отец, граф Эрлджедин, славился щедростью и в своё время выступал за улучшение условий для Гильдии каменщиков при восстановлении Штормграда после Второй войны. Тогда его слова ещё что-то значили.      Но позже, когда королевство обмануло Братство каменщиков, сэр Эрлджедин разочаровался в аристократии окончательно. Он не стал отказываться от имени — просто перестал принадлежать тому миру, в котором оно имело вес.      У него — своя боль, своя история, которой он делиться не станет. Его спокойствие — маска, но маска стальная. Арбалет — его голос. Он говорит им. Говорит быстро. Метко. Без жалости.      И Барнил. Старый, надёжный, неугомонный дворф. Его руки знали не только оружие, но и поварёшку. Он всегда рядом. Всегда бдит. Он может спорить, может жаловаться. Его брюзжание — успокоение, как скрип родной двери в пустом доме. Я не знаю, остался ли у него настоящий дом. Может, нет. Может, это и есть его дом — идти рядом, готовить, вставать первым, ложиться последним. Когда он рядом, мне чуть легче дышать. Мой последний якорь в этом бурлящем омуте времени и крови.      Мы разожгли огонь. Слишком рано, но сегодня мы нуждаемся в нём сильнее, чем в осторожности.  Джунгли не возражали. Пока. Пламя плясало, отражаясь в глазах каждого из нас, отбрасывало зыбкие тени, и я ловил себя на том, что эти тени куда реальнее, чем люди.      Я сидел в тени, записывая это при свете сальной свечи, и чувствовал, как ночной воздух медленно, лениво, но неотвратимо ползёт по коже. Он слушает. Он пробует нас на вкус.      Сегодня мы не умерли. Это всё, что я могу сказать с уверенностью. Завтра джунгли решат, кто достоин продолжить путь. Или быть съеденным ими.      Но не будем отвлекаться. Моё повествование — не политический трактат и не биография. Я всего лишь делюсь опытом участия в большой охоте среди зелёных холмов Тернистой долины.

День 6

     Скорбь приходит тихо, как туман. Но смерть — она, напротив, всегда торжественна, даже если прячется за стрелой.      Утро началось спокойно. Огонь догорел, оставив после себя лишь сдержанное тепло, будто последнее прикосновение призрака.      Ажек сидела на корточках у самого берега, неподвижная, как статуя, вырезанная из горечи и молчания. Она глядела в воду с такой сосредоточенностью, будто пыталась прочесть в глубине какое-то пророчество. Я не знал, о чём она думает. И не смел спросить. В ней было что-то от хищной птицы — не укрощённой, но умеющей ждать.      Солнце едва тронуло верхушки деревьев золотом, когда она резко поднялась и без слов — без единого звука — выстрелила в сторону Барнила, который так же сидел у самой кромки воды в нескольких шагах от нее.      Сердце моё, старое и уставшее, на миг перестало биться.      Но стрела предназначалась не ему. В ту же секунду, когда Барнил, ошеломлённый, отшатнулся с громким «эй!», из воды поднялось чудовище — древний хищник, забытый и глухой, как само болото. Кроколиск. Его чешуя отливала зелёным мраком. Удар. Он застыл. Стрела пронзила чешуйчатый череп между глаз — точно, безжалостно, неизбежно.      Ажек даже не дрогнула. Только кивнула — себе, не нам. Она знала. И я, вновь глядя на неё, понял: я её не знаю. Совсем. И потому — доверяю. По-своему. Осторожно.      Мы двинулись вглубь. Тернистая долина не просто принимает пришельцев — она пробует их на зуб. Здесь всё живое смотрит, всё растёт с умыслом. Деревья здесь наклоняются, как будто прислушиваются. Корни вытягиваются на тропу, словно хотят схватить. В листве — не тишина, а шёпот.      К полудню Барнил начал отставать. Его шаги стали глухими, как удары молота по сырому дереву. Он тяжело дышал. Джунгли — не его стихия. Он — не охотник, и джунгли его не любят. Здесь мало смысла в опыте, если не умеешь молчать и не дышать. Я уже собирался одёрнуть его, когда сэр Эрлджедин, не говоря ни слова, указал вперёд. Он не говорил. Он вообще редко говорит. Но его жест был ясен.      Глаза. Тёмные, как бездна. Глубокие. Из зелени, из влажной тени, на нас смотрел самец тигра. Без страха. Он был великолепен. Не просто зверь — а дух. Гордость долины. Воплощение всего, что здесь живёт и умирает.      Движение!      Арбалетный болт Эрлджедина вонзился в бок зверя. Тот взревел. Не от боли — от ярости. От осознания конца. Он попытался скрыться, но был обречён. Последний удар — и топор Барнила завершил начатое. Мы победили. Но радость, как всегда, была мимолётна.      Я смотрел, как кровь стекает в землю, и думал — сколько ещё таких смертей примет эта долина, пока она насытится?      Ответ я получил чуть позже. Когда мы подготавливали тушу к транспортировке в лагерь, внезапно раздался ужасный рёв. Я в жизни не слышал такого леденящего кровь звука.      На горизонте, среди теней, что не двигались с ветром, возник Он. Хищник. Молчащий. Величественный. Больше, чем зверь. Меньше, чем бог. Его рёв был не звуком — проклятием. Предупреждением. Джунгли говорили: «Вы пришли за мясом. Но вы сами — мясо». Это был Король Бангалаш.      Он не рычал — он возвестил. Его глаза — две луны над обрывом. Он не бросался. Он не нуждался в этом. Он просто был. И исчез. Но не ушёл. Он остался в наших сердцах.      Я глядел на своих спутников — на Ажек, которая стояла тихо, с напряжённым лицом, будто в ожидании голоса оттуда, с другой стороны мира. На Эрлджедина — неподвижного, словно вырезанного из тени. На Барнила — потного, хмурого, и всё же стоящего, как утёс.      Я понял: охота изменилась. Это больше не про дичь. Это про нас. Про наши страхи. Про наши пределы.      Я обещал своим товарищам, что на следующий день мы отправимся охотиться на пантер, так как их мех очень высоко ценится по всему Азероту. Учитывая, что большинство охотников и торговцев мехом сейчас храбро отдавали свои жизни, сражаясь за Альянс, этот мех ещё больше возрос в цене.      Ажек и сэр Эрлджедин страстно желали научиться стрелять из дворфийских винтовок. Я велел им завтра оставить своё примитивное оружие в лагере. Мы с Барнилом снарядили их лучшими образцами стальгорнских ружей.

День 7. Утро

     Ночь прошла безмолвно. Лишь ветер, похожий на вздох уснувшего титана, лениво перекатывался по кронам. Он шептал что-то на своём, чуждом языке — древнем, как кости мира. Эти слова были не для нас, они были для тех, кто уже стал тенью.      Мы дожили до рассвета — и в этом уже был вызов, и победа, и странная, сухая благодарность.      Свет пробивался сквозь пелену листвы, не щедро — скупо, как сквозь бойницы крепости. Он не озарял, он расщеплял тьму на полосы, режущие глаза. Над сырой землёй, между вздувшихся, словно жилы исполина, корней, стелился белёсый туман. Он тянулся за нами, лип, будто сама земля не хотела отпускать.      Я не спал. И не потому, что не мог — потому что не смел. Перед глазами стоял силуэт — молчаливый, величественный, словно ожившая легенда. Белый тигр. И не просто зверь. Что-то иное, и большее. Возможно, дух самой Долины. Не союзник, не враг. Он не нападал. Не рычал. Он смотрел.      На нас. На меня. И в этом взгляде было нечто, чего я не знал, не понимал, но чувствовал — суд. Я знаю этот взгляд. Я видел его, когда стоял над телами тех, кого не должен был терять. Когда лечил тех, кому не суждено было выжить. Когда предавал веру — ради правды. Или ради чего-то, что тогда казалось правдой.      Он напоминал об этом.      Ажек спала, свернувшись, как зверёк, и прижав к себе ружье, словно дитя игрушку.      Я смотрел на неё и не узнавал. Нет, не так — я видел в ней нечто, что невозможно объяснить словами. Не просто мастерство. Не просто дикость. Там было спокойствие, похожее на лезвие — чистое, холодное.      Во сне её лицо было другим. Почти уязвимым. Странно детским. Я невольно подумал — сколько боли нужно пережить, чтобы научиться так спать?      Эрлджедин не спал. Он не двигался вовсе — только сидел, скрестив руки на коленях, глядя в угасающий огонь. Он всегда такой.      Молчаливый. Грозный. Строгий — но не к нам, а к себе.      Я знаю этот взгляд. В нём — глубины. Воспоминания. Боль. Тени предков. Клятвы, что уже никому не нужны.      Мы все были пленниками прошлого.      Он — как старый меч: поцарапанный, потускневший, но всё ещё смертельно острый. И, возможно, единственный, кому я бы открыл спину в бою. Хотя и не знаю, кто он на самом деле. Никто из нас не знает. А он — не скажет.      Громкий, неуклюжий, раздражающий Барнил, — он храпел, завернувшись в плащ, будто в кокон, и на какое-то мгновение я был ему благодарен. За звук. За жизнь. За то, что есть хоть кто-то, кто ещё умеет спать без страха.      И я почти улыбнулся. Почти. Потому что понимал — наутро он вновь будет ворчать, опаздывать, путаться в лианах и жаловаться на влажность. И, чёрт возьми, пусть. Пусть он это делает. Пусть живёт. Пока может.      Я закрыл глаза. Не для сна. Для покоя.      На миг.      Наш завтрак перед самым рассветом был скудным — вяленое мясо, на вкус как старая кожа, и настой из горьких, мшистых листьев, будто вытяжка из самой плесени леса.      За ночь, казалось, что джунгли изменились и стали похожи почти на храм: изломанные корни образуют арки, лианы сплетаются в подобие витражей, а мрак под сенью древних деревьев так плотен, что кажется — воздух здесь гуще, тягучее, как мёд времени. Там, где свет не бывал уже века, мир был иным.      С первыми лучами солнца мы отправились на охоту на юг, за руины Ткаши, двигаясь по свежим следам пантеры.      Барнил беспокоился, что мы можем наткнуться на троллей племени Кровавого Скальпа. Мои слова о том, что это племя сейчас занято войной со своими заклятыми врагами из племени Дробителей Черепов, конечно же, ничуть не успокоили его. Меня же возможность засады беспокоила гораздо меньше: в моих руках была заряженная винтовка, на поясе — полная сумка пороха, а рядом — трое отличных охотников.      Я помню битву с армией Пылающего Легиона: враги надвигались со всех направлений, а прямо передо мной возвышался огромный инфернал. Толпа злобных троллей по сравнению с этим кажется безобидной, как заяц в горах Дун Морога.      Вскоре мы пришли к ущелью, через которое был перекинут длинный верёвочный мостик. При виде этого чуда инженерной мысли мне сразу вспомнилось, как описывал этот район Бранн Бронзобород. Тролли, коренные жители этих мест, всегда считались примитивной расой, но мастерство, с которым они сконструировали этот мост через непреодолимую пропасть, было неоспоримо.      Мы увидели развалины.      Камень, тронутый ветром столетий. Плиты, исписанные рунами, которые уже не прочтет никто из ныне живущих. Трещины, следы когтей — широкие, как ладонь Эрлджедина.      Пройдя вглубь зарослей, мы увидели огромный изуродованный идол в виде змеи. Её глаза — выдраны. Кто-то не просто разрушил. Кто-то ослепил. С намерением. С ненавистью.      Я остановился, коснулся холодного камня. От него исходила дрожь. Не физическая — нет, скорее память. Этот храм принадлежал троллям. Но задолго до них здесь жило нечто. Иное.      Ажек прикрывала тыл. Её движения были почти беззвучны. Ружье давно наготове. Она не расслабляется. Никогда.      Эрлджедин шёл впереди. Он всегда идёт первым. Не по приказу. Потому что так должно. Его спина — как глыба.      Барнил — посередине. Между светом и тьмой. Между тенью и клинком. Он бормотал что-то себе под нос, то ли молитву, то ли проклятие. Озирался, как ребёнок на кладбище в лунную ночь.      И тут — щелчок.      Сдавленный вскрик.      И Эрлджедина — нет.      Просто исчез.      Под ним земля разверзлась, как пасть.      Я не крикнул. Горло сжалось. Но сердце — взорвалось. Мир обрушился. Снова. И снова я был слишком медленным.      Первым к краю провала бросился Барнил — и в этот миг от его вечной неуклюжести не осталось и следа. Он упал на колени, вцепился в край, крича:      — Верёвку! Быстро!      Ажек уже действовала. Без слов. Конец верёвки — на стволе. Узел — крепкий, как клятва на крови. Ружье переброшено за спину, но рука рядом.      Я подошёл последним.      Провал — узкий сверху, но уходит вниз, расширяясь.      И вдруг я услышал его голос.      — …жив… — донеслось снизу.      Я замер.      — Я жив, — уже отчётливее. Голос Эрлджедина. Глухой, но твёрдый, как удар о сталь. — Не стойте, как истуканы.      Мир снова начал складываться.      Я опустился на колено, вглядываясь в темноту. Где-то внизу, на глубине, мерцал слабый отблеск — возможно, от его кольчуги, возможно, от чего-то другого.      — Глубоко? — спросил я, сам не узнавая своего голоса.      — Достаточно, чтобы сломать шею, если падать неправильно, — отозвался он. — Мне повезло… или нет.      Последние слова он сказал тише.      Барнил уже спускал верёвку, руки у него дрожали, но не от страха — от спешки.      — Держи! — выкрикнул он, почти срываясь на визг.      Верёвка исчезла в темноте.      Пауза.      Секунды тянутся бесконечно.      И затем — короткий, резкий звук… не камня, не металла.      Чего-то живого.      Эрлджедин выругался. Впервые за всё время.      Ажек вскинула ружье. Я почувствовал, как по спине пробежал холод.      — Что там? — тихо спросила она.      Ответ пришёл не сразу.      Снизу донёсся скрежет.      Сухой. Медленный.      Будто кто-то, долго лежавший без движения, наконец решил вспомнить, как шевелиться.      — …я здесь не один, — сказал Эрлджедин.      И в этот момент тьма внизу… ответила утробным рыком.      Рык прокатился по камню и затих, словно его втянула сама глубина.      И затем — движение.      Сначала — тень среди тени. Слишком плотная. Слишком живая.      Потом — глаза.      Два тусклых огня, вспыхнувших внизу, на границе света. Низко. Хищно.      Пантера.      Она вышла медленно, почти лениво, словно не спешила — словно знала, что спешить некуда. Чёрная шерсть глотала свет, и потому казалось, будто сама тьма принимает форму. Лишь влажный отблеск на клыках и холодное мерцание глаз выдавали в ней плоть.      Она остановилась над Эрлджедином.      Голова чуть опущена. Плечи перекатываются под кожей. Хвост — едва заметно движется, как маятник перед ударом.      Смотрит.      Не на нас.      На него.      И в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения — только голод. Терпеливый. Уверенный.     Будто она уже знала, чем всё закончится.     Барнил застыл.      Руки всё ещё сжимают верёвку, но пальцы побелели. Дыхание сбилось. Он не кричит — только смотрит вниз, широко раскрытыми глазами, в которых впервые нет ни молитвы, ни слов. Лишь страх… и попытка удержать себя от него.      — Тяни… — прошептал он, не то нам, не то себе.      Но не потянул.      Ажек не колебалась.      Ружьё уже у плеча. Приклад встал в выемку, как влитой. Один глаз прищурен, второй — холодный, неподвижный. Она не дышит. Только считает. Дистанцию. Угол. Момент.      — Не двигайся, — тихо шепчет она вниз.      Слова — для Эрлджедина. Но приказ — для всех.      Я чувствовал, как сердце бьётся в горле.      Рука сама нашла рукоять. Холод металла — единственное, что оставалось настоящим. Всё остальное — расплывалось. Но я не отвёл взгляда.      Нельзя.      Ни сейчас.      Эрлджедин внизу не отступил.      Он лежал — чуть боком, чтобы видеть и зверя, и верёвку. Рука уже на оружии, но не спешит. Он не бросается. Не делает резких движений.      Он ждёт.      Как и она.      Два хищника в одной яме.      Выстрел разорвал тишину.      Глухой, тяжёлый — не как у обычного ружья. Стальгорнское. С отдачей, будто сама гора ударила в плечо.      Ажек дёрнуло назад.      Линия прицела сорвалась.      Пуля прошла в миллиметре от головы зверя — я видел, как она срезала воздух у самого уха пантеры.      Хищник пригнулся.      Рывок — мгновенный, сжатый в пружину.      Рык — короткий, злой.      Но не атака.      Эрлджедин уже свернувшись, прижался к камню, закрывая голову и шею. Не страх, а инстинкт выживания.      Пантера пронеслась мимо него тенью.      Без удара. Без остановки.      Чёрное тело скользнуло в сторону, в пролом, где камень уходил ещё глубже, туда, где свет уже не держался вовсе.      И через миг её не стало.      Только эхо мягких лап.      И мрак древней, но сгинувшей в веках цивилизации.      Верёвка натянулась. Первым вниз ушёл я, следом — Барнил, последней — Ажек. Камень под ногами оказался скользким, истёртым временем и чьими-то шагами задолго до нас.      Внизу пахло сыростью.      Мы зажгли факелы.      Огонь лёг на стены неровным светом — и коридор ожил. Рельефы, трещины, выщербленные плиты. Лица на камне — вытянутые, чужие, с пустыми глазницами.      Следы пантеры вели вперёд.      Чёткие. Уверенные.      Мы пошли за ними.      Первую ловушку заметил Эрлджедин. Он поднял руку — и мы замерли. Едва заметные отверстия в стенах. Слишком ровные.      Он бросил вперёд обломок камня.      Свист.      Стрелы вырвались из темноты — десятки, с двух сторон, прошивая воздух там, где мгновение назад был бы кто-то из нас.      Тишина вернулась так же резко.      Мы прошли.      Дальше — узкий зал.      Пол — ровный, слишком ровный. Ажек первой ступила — и в тот же миг потолок дрогнул.       Скрежет.       Камень пошёл вниз.       — Вперед! Быстро!       Мы рванули. Пыль, крошка, грохот за спиной. Воздух стал густым, словно сам пытался удержать нас, утянуть обратно под тяжесть падающего камня.       И в этот самый миг — проклятие! — с меня сорвало шляпу. Вихрь пыли подхватил её, крутанул, словно насмехаясь, и потащил назад, под надвигающийся свод.       На долю секунды — нелепой, гибельной — я едва не обернулся за ней целиком.       Но рука сработала быстрее разума.       Я рванулся вперёд, почти падая, вслепую, и кончиками пальцев успел ухватить край — ткань дёрнулась, будто живая, пытаясь вырваться — и всё же осталась в моей руке.       В следующий миг я уже перекатился через линию обрушения, сжимая шляпу так, словно от неё зависела моя жизнь — что, в сущности, было недалеко от истины.       Позади с глухим ударом сомкнулся камень.       Потолок опустился до самого пола, закрыв проход — медленно, тяжело, будто сама гробница захлопнула крышку.       Мы успели.      Но путь назад — нет.      Коридоры становились глубже. Воздух — плотнее.      Третья ловушка не выглядела ловушкой.      Просто провал.      Тёмный, как пасть.      И только когда факел опустили ниже — стало видно движение.      Змеи.      Много. Слишком много.      Они переплетались, шипели, скользили друг по другу, образуя живое дно.      Барнил сглотнул.      Мы перебрались по узкому выступу вдоль стены — шаг за шагом, не глядя вниз. Я чувствовал, как они шевелятся там, под ногами. Словно ждали.      Следы пантеры вели нас дальше.      Вскоре воздух изменился.      Сначала — едва заметно. Чуть легче. Чуть живее.      Потом — ощутимо.      Наши лица коснулся ветер. Тёплый, влажный, с запахом листвы, сырой коры и нагретой солнцем земли. После каменной духоты он казался почти прохладным. В нём было движение. Жизнь.      Мы выбрались.     Проём за спиной зиял чёрной пастью руин, и из него всё ещё тянуло затхлым холодом. Но впереди уже дышали джунгли — густые, тяжёлые, наполненные шорохами, стрёкотом и далёкими криками невидимых птиц. Свет пробивался сквозь листву рваными пятнами, слепя после подземной тьмы.      Я обернулся лишь на миг.      Там, внизу, осталась тишина. Здесь — мир снова жил.      Следы пантеры были чёткими.      Глубокие отпечатки лап в мягкой земле, сломанные стебли, едва заметно примятая трава. Уже без осторожности, без оглядки. Она больше не кралась — она уходила.      Вглубь.      Туда, где зелень сгущается до стены, где ветви сплетаются, а тени лежат плотнее света.      Мы переглянулись. И пошли за ней.      Ажек не понадобилось много времени.      Она лишь раз присела, коснулась земли, провела пальцами по примятой траве — и уже знала.      — Юго-запад, — коротко.      Мы пошли быстро. Без разговоров. Оружие — наготове. В каждом движении уже чувствовалось предвкушение: добыча близко.     Джунгли сжимались вокруг. Ветки цеплялись за одежду, оставляя на коже тонкие царапины, лианы тянулись под ноги. Влажный воздух лип к лицу, пах гниющей листвой. Где-то наверху за нами лениво наблюдали обезьяны, но под пологом было почти тихо — настороженно тихо.      И вдруг — треск.      Резкий. Сухой.      Где-то сбоку. В роще, за переплетением стволов и тёмной листвы, где свет едва пробивался.      Мы остановились мгновенно.      Там кто-то был.      Ажек и сэр Эрлджедин стояли наготове, направив ружья в сторону колючего кустарника у подножия раскачивающихся деревьев.      Поляна дрожала от зноя. Полуденное солнце безжалостно проливалось сквозь редкие просветы в листве, прожигая воздух до марева. Тени под деревьями казались густыми, почти чёрными, и именно в них скрывалось движение — редкое, настороженное.      Кустарник впереди едва заметно шевельнулся.      Сухие колючие ветви тихо задели друг друга, словно кто-то внутри пытался пройти, не выдав себя… и не мог.      Ажек не двигалась.      Приклад плотно прижат к плечу, дыхание выверено, палец — на спуске, но без спешки. Её взгляд был неподвижен, как у хищной птицы перед броском.      Эрлджедин был рядом — чуть впереди, как всегда. Широкие плечи, напряжённая спина, руки уверенно держат ружье. Капля пота медленно скатилась по его виску, оставив тёмную дорожку на коже.      Щелчок взведённого курка прозвучал особенно громко в этой тишине.      И в тот же миг кусты разорвались.      На поляну выпрыгнула пантера.      Огромная.      Чёрная, как сама тень под кронами. Её тело вытянулось в прыжке, мышцы перекатились под гладкой кожей, словно волны под поверхностью воды. Она приземлилась мягко, почти беззвучно — и сразу замерла, сжавшись в пружину.      Невероятно грациозное животное.      Голова низко, плечи подняты, хвост медленно рассекает воздух. Жёлтые глаза вспыхнули в полумраке — холодные, внимательные.      Она не просто вышла на поляну.      Она вошла в неё, как в своё владение.      От такой неожиданности люди слегка опешили и пантера, воспользовавшись их замешательством, понеслась вдоль опушки леса.      Не рывком — потоком. Чёрная тень скользила по границе света и листвы, то исчезая в тени, то вспыхивая на солнце гладким, почти маслянистым блеском. Трава под её лапами едва шевелилась — будто она не бежала, а текла над землёй.      Ажек и Эрлджедин вели её стволами.      Медленно. Уверенно. Их ружья двигались синхронно, словно связанные одной мыслью — два тёмных ствола, направленных в одну цель, оставаясь почти идеально параллельными. Ни спешки. Ни лишнего движения. Только ожидание момента.      Барнил бросил на меня взгляд.      Нетерпеливый. Почти умоляющий.      Палец его уже лежал на спуске.      Я едва заметно покачал головой.      Нет. Это не наша охота.      Барнил стиснул зубы, но послушался. Ствол его винтовки чуть опустился, хотя взгляд остался прикован к зверю.      Мгновение вытянулось.      Пантера сменила направление — ближе к деревьям, туда, где тень гуще.      И тогда Эрлджедин выстрелил.      Грохот разорвал поляну.      Тяжёлый, гулкий, с металлическим эхом — звук стальгорнского ружья, от которого дрожит воздух. Отдача ударила в плечо так, что его корпус невольно дёрнулся назад.      Ружьё резко подалось в его руках.      Дуло ушло в сторону — и на долю мгновения пересеклось со стволом Ажек.      И именно в этот миг она спустила курок.      Её выстрел прозвучал иначе — резче, чище. Но ствол уже был вздёрнут вверх.      Пуля ушла в кроны.      Секунда — и лес взорвался криком.      Стая птиц сорвалась с ветвей, закружилась, рассыпалась в небе, наполняя воздух резкими, тревожными воплями. Листва зашумела, задрожала.      И тут — треск.      Глухой. Надломленный.      Мы подняли глаза.      Высоко, среди переплетения ветвей, одна из них дрогнула. Толстая, тяжёлая, она медленно подалась вниз, словно ещё цепляясь за жизнь.      Тонкая струйка дыма вилась от свежей раны на стволе.      И затем ветка сорвалась.      Падение было коротким — и неумолимым.      Она рухнула прямо на пантеру.      Удар — тупой, сокрушительный. Чёрное тело дернулось и было вжато в землю. Ни крика. Ни рыка.      Только тишина.      Мы стояли, не двигаясь.      Смотрели, как тяжёлая ветка, всё ещё подрагивая, лежит на неподвижном звере.      Как пятна света скользят по чёрной шерсти.      Как жизнь уходит — быстро, почти незаметно.

День 15

     Шли дни — тягучие, пропахшие кровью, потом и дымом костров. Шкур пантер и тигров становилось всё больше: они висели на растянутых жердях, темнели, сохли, впитывали в себя солнце и ночную сырость. Лагерь начал напоминать не временное пристанище, а нечто иное — место, где человек постепенно утверждает своё право на эту землю, покоряя ее огнем, порохом и сталью.      Сначала это приносило удовлетворение. Каждая удачная охота — как отточенное движение, как доказательство того, что мы ещё не растеряли хватку. Звери были быстры, опасны, но предсказуемы. Их тропы читались, повадки угадывались. Мы учились друг у друга, подмечали детали, двигались слаженнее.      Но со временем в этом ремесле появилась пустота.      Даже запах крови перестал будоражить.      Я стал замечать, как охотники всё чаще переглядываются после добычи — без слов, но с одним и тем же немым вопросом: «И это всё?» Кто-то начинал действовать небрежнее, кто-то, наоборот, чрезмерно осторожничал, будто искал повод не выходить на охоту в следующий раз. Вечерами разговоры у костра становились короче. Смех — редким.      Лес вокруг будто тоже менялся.      И тогда мне пришла в голову мысль — не внезапно, а медленно, как поднимающийся из болот туман.      Я осознал, что мы выбрали слишком лёгкую цель.      Своим спутникам я сказал об этом не сразу. Сначала присматривался, проверял себя: не каприз ли это, не глупое желание риска ради риска. Но чем дольше длились дни, тем яснее становилось — мы застряли. Если продолжим в том же духе, потеряем не только время, но и жизнь. А здесь, в этих джунглях, это может произойти в любой момент.      Вечером, когда очередные шкуры уже были сняты, а огонь только начал набирать силу, я заговорил.      О ящерах.      Я стал рассказывать том, что они не просто добыча, а испытание для любого охотника. Их не возьмёшь одной сноровкой. Они требуют другого подхода: выдержки, расчёта, умения работать вместе. Ошибки там стоят дороже. Но и цена победы — иная.      Мои слова легли в тишину тяжело, как камни.      Эрлджедин хмыкнул. Ажек задумалась. Барнил медленно кивнул, не глядя на меня — и этого оказалось достаточно.      Решение не было принято вслух.      Оно просто возникло между нами.      На следующий день мы уже иначе собирали снаряжение. Тщательнее проверяли ремни экипировки, оружие, запасы. Меньше говорили. Больше прислушивались к себе.      Где-то далеко, за линией деревьев, протянулось низкое, глухое клекотанье.

День 16

     Мы двигались на запад — туда, где воздух становился солонее, а ветер приносил с собой глухой, непрерывный гул Великого моря. Джунгли редели неохотно, словно не желая отпускать нас, цепляясь лианами, шорохами, липкой духотой. Руины Зул'Кунды остались в стороне — мы обошли их, не сговариваясь. Тишина между обрушенных стен казалась не пустой, а выжидающей.      Чем дальше мы шли, тем заметнее менялся сам мир вокруг. Птицы кричали реже. Мелкая живность — та, что обычно сновала под ногами, — исчезла. Даже следы на земле становились иными: глубже, тяжелее, с отпечатком силы, которой не нужно спешить.      К утёсу мы вышли ближе к полудню.      Он поднимался над морем тёмной, обветренной громадой, будто край земли, за которым уже нет ничего, кроме воды и неба. Ветер бил в лицо — крепкий, солёный, отрезвляющий после душной зелёной тесноты. Внизу, далеко внизу, разбивались волны, оставляя на камнях белые рваные следы.      Мы поднялись молча.      Каждый шаг по камню отдавался сухим звуком, слишком громким после мягкой земли джунглей. Когда добрались до края, никто не спешил говорить. Мы просто смотрели.      И тогда мы увидели его — нашего первого ящера.      Он лежал чуть ниже, на уступе, где скалы переходили в редкую прибрежную растительность. Огромный. Сначала даже трудно было понять, где заканчивается камень и начинается его тело — настолько он сливался с окружением. Шершавая кожа, как старая броня, местами была покрыта наростами.      Он дышал. Медленно. Тяжело.      Каждый вдох — как движение мехов кузницы. Грудь поднималась и опускалась с ленивой уверенностью существа, у которого нет врагов. Хвост лежал неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась сила — скрытая, как натянутая тетива.      Зверь даже не обнаружил нашего присутствия.      Не поднял головы. Не повёл глазом. Для него мир вокруг был прост: ветер, камень, солнце. И ничего более.      Мы же стояли выше.      Ветер тянул наши плащи, путал волосы, но ни один из нас не шелохнулся. Охотники замерли, как статуи, каждый на своём месте. Я видел, как Эрлджедин медленно опустился на колено, как Ажек чуть сдвинулась в сторону, освобождая линию выстрела.      Никто не отдавал приказа.      Он просто возник — выстрел, разрывающий тишину резко, почти грубо.      Эхо ударилось о скалы и ушло в море. Птицы, если они ещё где-то оставались, вспорхнули невидимыми тенями. Запах пороха мгновенно смешался с солёным ветром.      Ящер даже не вскрикнул, когда пуля попала ему между глаз.      Его голова дёрнулась — коротко, почти лениво, будто он хотел отмахнуться от назойливой мухи. Тело напряглось, прошла волна судороги, и затем он просто обмяк, тяжело осев на камень.      И всё.      Ни борьбы. Ни погони. Ни испытания.      Только тишина, которая вернулась слишком быстро.      Кто-то выдохнул. Кто-то тихо выругался — не от страха, а от странного, почти досадного чувства. Мы ожидали большего. Готовились к иному.      Ажек одобрительно кивнула мне — коротко, по-деловому, без лишних эмоций, но в этом кивке было всё: признание, согласие, и та тихая уверенность, что мы сделали именно то, что должны были. Сэр Эрлджедин, напротив, не стал сдерживаться — его «Ура!» прозвучало звонко и почти по-юношески, разлетевшись по утёсу и на миг оживив суровую тишину этого места.      Напряжение, державшее нас с самого выхода из лагеря, ослабло.      Не исчезло — но отпустило хватку.      Я стянул с плеч рюкзак и, присев на камень, начал неторопливо рыться внутри. Пальцы на ощупь перебирали знакомые вещи: свёртки, флягу, запасные кремни… пока наконец не наткнулись на трубку — ту самую, давно затерявшуюся в глубинах поклажи. Дерево было тёплым от солнца, чуть шершавым. Я провёл по нему большим пальцем, будто приветствуя старого товарища.      Табак нашёлся там же — пересохший, но всё ещё пахнущий чем-то терпким, почти сладким. Я набил трубку неспешно, с тем особым вниманием, которое приходит после хорошо сделанной работы. Щёлкнул кремень. Искра. Ещё одна.      Огонёк занялся не сразу, но, разгоревшись, дал густой, тягучий дым.      Я глубоко затянулся.      Дым обжёг горло, разлился внутри тяжёлым теплом, и только тогда я позволил себе по-настоящему выдохнуть. Мир будто немного отступил, стал мягче, спокойнее. Шум моря внизу превратился в ровный, убаюкивающий гул.      Барнил тем временем уже направился к краю утёса. Его шаги были уверенными, почти торопливыми — в них чувствовалось нетерпение охотника, желающего прикоснуться к добыче, удостовериться в победе не издали, а рукой. Он ловко начал спускаться ниже, выбирая путь между выступами камня, не оборачиваясь.      Мы наблюдали за ним молча.      С высоты поверженный ящер казался ещё внушительнее. Без движения, без дыхания он уже не выглядел частью этого мира — скорее обломком чего-то древнего, выброшенного на скалы вместе с морской пеной. Его массивная голова лежала под неестественным углом, а место, куда вошла пуля, почти не бросалось в глаза — слишком малая рана для такого огромного тела.      Я вновь затянулся, не отводя взгляда.      Вид поверженного чудища доставлял мне немалое удовольствие — не шумное, не восторженное, а глубокое, тяжёлое, как сам этот утёс. В нём было не только удовлетворение охотника, но и нечто большее: подтверждение, что мы способны на большее, чем считали ещё вчера.      Как и любая значительная победа, эта не требовала слов.      Она просто была.      Но где-то на самом краю этого чувства, почти незаметно, шевельнулась тень мысли — слишком лёгкой оказалась эта добыча. Словно мир позволил нам взять её без борьбы… и теперь лишь ждал, что мы сделаем дальше.      Я выпустил дым в сторону моря.      Он тут же растворился в ветре, будто его и не было.      Я долго смотрел вниз, на неподвижное тело.      — Слишком легко, — сказал я наконец, больше себе, чем остальным.      Ветер украл мои слова.      И в этот момент мне впервые пришло в голову, что, возможно, это было не начало охоты.      А её главная ошибка.      Но мне не пришлось долго наслаждаться успехом.      Сначала это было едва уловимое движение — не звук, не шаг, а именно сдвиг в самом рисунке пространства. Чуть в стороне, отделённый от нас узкой расселиной, поднимался второй скальный гребень — ниже, но с более пологим подъёмом. Мы почти не обратили на него внимания, когда занимали позицию. Теперь же именно там, на его вершине, и появились они.      Ящеры-кнутохвосты.      Сначала один. Затем второй. Потом сразу несколько — словно их вытолкнула из камня сама земля. Они двигались собранно, с хищной, напряжённой лёгкостью. Длинные хвосты подрагивали, описывая в воздухе короткие, нервные дуги. Головы были опущены, но глаза — внимательные, цепкие — уже нашли цель.      Барнил ещё не видел их.      Он уже добрался до туши и склонился над ней, занятый трофеем, когда один из ящеров-кнутохвостов сделал шаг вперёд — к самому краю соседнего утёса. Камешек сорвался из-под его лапы, подпрыгнул и покатился вниз по склону, перескочил через расселину… и звякнул где-то рядом с телом убитого зверя.      Звук — тихий, но достаточный.      — Беги, Барнил! — закричали мы почти одновременно.      Он обернулся.      И в этом повороте — коротком, резком — было всё: недоумение, осознание и тот холодный страх, который приходит не от мысли, а от инстинкта.      Барнил увидел их — уже выбирающих путь вниз.      А мы уже стреляли.      Ажек, сэр Эрлджедин, и я вскинули оружие почти синхронно. Выстрелы прогремели один за другим, оглушая и без того напряжённый воздух. Пули ушли поверх головы Барнила — туда, где по камню уже скользили первые ящеры-кнутохвосты. Один из них дёрнулся, будто его резко ударили невидимой рукой, и, потеряв опору, сорвался вниз, исчезнув в расселине между утёсами.      Остальные не отступили.      Они лишь ускорились.      Движения их стали резче, стремительнее. Они не искали троп, не выбирали безопасных мест — мчались вперёд, цепляясь когтями, отталкиваясь хвостами, хлещущими воздух. Камни срывались под лапами и летели вниз градом. Они спускались почти безрассудно, но с пугающей уверенностью, словно падение было для них частью бега.      Один из них уже перескочил расселину — короткий, мощный прыжок, и вот он уже на нашем утёсе, ниже нас, и ближе к Барнилу.      Барнил не ждал второго предупреждения.      Он рванул вверх, почти на четвереньках, цепляясь за выступы, скользя, срываясь и поднимаясь вновь. Один раз нога его ушла в пустоту, и он едва не сорвался, но ухватился — отчаянно, до хруста в пальцах — и вытянул себя обратно.      Мы продолжали стрелять.      Не прицельно — времени на это не было. Просто били, чтобы замедлить, сбить, выиграть хоть несколько мгновений. Пороховой дым резал глаза, хоть ветер уносил его.      И этого хватило.      Барнил вырвался на гребень утёса почти перекатом — в последний момент, когда один из ящеров-кнутохвостов уже вытягивал к нему морду, разевая пасть. Он не остановился ни на секунду. Просто вскочил — и побежал к нам, не разбирая дороги.      — Вниз! В джунгли! — крикнул кто-то.      Мы развернулись.      Бежать по камню оказалось куда сложнее, чем подниматься. Ноги скользили, дыхание сбивалось, сердце било в висках. За спиной уже слышались они — сначала как глухой грохот, затем всё отчётливее: удары лап о камень, шипение, короткие, резкие звуки, больше похожие на треск, чем на рычание.      Барнил догнал нас на спуске — лицо его было белым, глаза широко раскрыты, но он держался. Никто не говорил. Не было ни слов, ни дыхания для них.      Только бег.      Мы влетели в джунгли почти вслепую, разрывая лианы, ломая ветви, не выбирая тропы. Под ногами снова стала мягкой земля, но легче от этого не стало — наоборот. Здесь нас уже не защищала высота. Здесь всё было на их стороне.      Они гнались за нами.      Я слышал, как ящеры ломают подлесок — быстрее, чем человек способен бежать. Как их хвосты хлещут по кустам, как когти впиваются в почву. Иногда казалось: один из них уже совсем рядом — стоит лишь обернуться, и увидишь раскрытую пасть у самого плеча.      Но оборачиваться никто не смел.      Охотники превратились в добычу.      Сделав крюк по джунглям, я вновь повёл группу к морю. Мы шли почти вслепую, продираясь сквозь влажную зелень, где каждая лиана цеплялась за одежду, а каждый шаг отдавался в ногах тупой болью. Воздух опять менялся — становился легче, свежее. Сквозь густую листву всё чаще прорывался солёный ветер, и где-то впереди уже слышался прибой.      Береговая линия должна была сыграть нам на руку. Открытое пространство, меньше укрытий — значит, меньше возможностей для засады. Ящеры-кнутохвосты не смогут подкрасться так же незаметно, как в джунглях.      Я рассчитывал на это.      Земля под ногами начала меняться. Сначала исчез густой подлесок, затем стали реже деревья. Почва уступила место песку, перемешанному с галькой и корнями, которые, словно мёртвые пальцы, торчали из земли. Шум моря стал громче — уже не гул, а чёткий, тяжёлый ритм волн.      И вот мы вырвались из зелени.      Перед нами раскинулся пляж.      Широкая полоса светлого песка тянулась вдоль линии воды, но радость длилась лишь мгновение. Мы выбежали не туда, куда рассчитывали. С обеих сторон пляж был зажат скалами — высокими, отвесными, тёмными от влаги и времени. Они поднимались стеной, не оставляя ни прохода, ни подъёма.      Тупик.      Ветер обреченно ударил в лицо — сильный, солёный, холодный. Волны с грохотом разбивались о камни, выбрасывая в воздух брызги. Песок под ногами оказался рыхлым, предательским — ноги проваливались, замедляя каждый шаг.      Мы остановились.      Не потому что хотели — потому что дальше было некуда.      Я быстро огляделся. Вдоль скал — ни тропы, ни расщелины. В сторону моря — лишь вода, тёмная, беспокойная, с сильным прибоем. Взгляд метнулся обратно, к линии джунглей.      Там уже шевелилась тень.      Позади треснули ветви.      Звук был приглушён ветром и шумом волн, но теперь его невозможно было не узнать. Я обернулся.      Они вышли из зарослей.      Ящеры двигались уже не так стремительно, как прежде. Они не спешили. Один за другим они выскальзывали из зелени на открытый песок, вытягиваясь в широкую дугу, перекрывая нам путь назад. Их тела казались ещё длиннее на фоне светлого берега, хвосты медленно покачивались, оставляя за собой извилистые следы на песке.      Расстояние между нами сокращалось — шаг за шагом. Песок шуршал под их лапами, пасти были приоткрыты, и теперь, сквозь шум моря, я различал их дыхание — частое, сухое, нетерпеливое.      Никто из нас не говорил.      Я почувствовал на себе взгляды — Ажек, сэра Эрлджедина, Барнила. Не обвиняющие. Ожидающие.      Я сжал зубы.      Это я виноват.      Я повёл их сюда. Я выбрал путь. Я решил, что море станет нашей защитой — и привёл нас в ловушку, где за спиной лишь вода, а впереди — хищники.      Я сделал шаг назад — и холодная волна тут же ударила по сапогам, промочив их насквозь. Ещё шаг — и вода поднимется выше, утянет, собьёт с ног.      Впереди — ящеры-кнутохвосты.      Позади — море.      И между ними — мы.      Ажек и сэр Эрлджедин вскинули своё оружие почти одновременно, будто отрепетированным движением. Они встали по обе стороны от меня, развернувшись спинами к морю — так, чтобы ни один из ящеров-кнутохвостов не смог зайти с фланга. Ветер рвал их плащи, трепал волосы, но руки оставались твёрдыми, неподвижными.      Барнил рядом тяжело выдохнул — коротко, с хрипом, будто сбрасывая с себя остатки паники. В этом вздохе не было надежды, только принятие. Он перехватил топор покрепче, провёл большим пальцем по кромке лезвия и шагнул чуть вперёд, занимая место ближе к центру.      Мы выстроились полукругом, лицом к смерти.      Без приказов, без слов.      Кнутохвосты были уже практически рядом.      Их уверенные шаги замедлились.      Они не бросались.      Не рвались вперёд.      Они крались.      Каждый из них выбирал угол, расстояние, момент.      Один из ящеров остановился чуть ближе остальных. Его голова чуть приподнялась, пасть раскрылась шире — я увидел ряды мелких, острых зубов, блеснувших в свете. Он сделал ещё шаг.      И остановился. Ждал.      Я почувствовал, как под ногами вода уносит песок. Сердце билось ровно, но слишком громко, будто его слышали все вокруг.      Я медленно поднял оружие.      Ажек рядом слегка сдвинулась, меняя угол, сэр Эрлджедин тихо выдохнул сквозь зубы, не сводя прицела. Барнил перестал дышать слышно — лишь крепче сжал топор, готовый встретить первого, кто рискнёт приблизиться.      И когда самый крупный ящер уже вышел вперёд — медленно, уверенно, словно признавая за собой право на первый удар, — его тело вдруг изменилось. Спина выгнулась, как натянутая тетива, хвост поднялся и дрогнул, описав в воздухе короткую, резкую дугу. Голова подалась вперёд, пасть раскрылась шире, обнажая зубы.      Ещё шаг — и он бы рванулся.      Но прежде, чем это произошло, мир разорвался новым звуком.      Рёв.      Не просто громкий — оглушительный, первобытный, такой, от которого кровь на мгновение застывает в жилах. Он раздался совсем рядом, сбоку, будто сама земля вскрикнула от боли.      Мы даже не сразу поняли, что это.      А потом увидели.      Белое.      Вспышка. Сполох. Живое движение, слишком быстрое, чтобы взгляд успел за ним уследить.      Огромный белый тигр вырвался из-за прибрежных валунов — будто его выбросило из самого Великого моря. Мощное тело, сжатое в прыжке, мышцы, перекатывающиеся под шкурой, как волны подо льдом. Его рёв ещё гремел в воздухе, когда он уже был среди них.      Ящеры-кнутохвосты не приняли бой.      Они дрогнули.      В одно мгновение вся их уверенность рассыпалась. Те, что ещё секунду назад крались к нам, теперь рванулись в стороны, ломая строй, сталкиваясь друг с другом, бросаясь прочь от новой угрозы. Песок взметнулся под лапами, хвосты били воздух уже в панике.      Тигр не остановился.      Он даже не взглянул на нас.      Пронёсся мимо — так близко, что я почувствовал порыв воздуха от его движения, услышал тяжёлое, рваное дыхание. И в следующий миг он уже настиг одного из ящеров.      Удар.      Короткий, страшный.      Тела сцепились и исчезли в вихре песка, рычания и разрываемой плоти.      Мы увидели лишь белый сполох, когда тигр, не сбавляя хода, понёс свою добычу в глубь джунглей, разгоняя перед собой остатки стаи.      И тишина вернулась.      Резко.      Почти неестественно.      Я стоял, не двигаясь, всё ещё держа оружие наготове, и только тогда понял, что дышу слишком часто. Сердце колотилось, как после бега, хотя мы стояли на месте.      Никто не произнёс ни слова.      Но и не нужно было.      Нам не требовалось команды.      Мы переглянулись — коротко, быстро — и в этих взглядах было всё: понимание, страх, и одно общее решение.      Все мы поняли одну важную вещь: пришло время бежать.      Мы без остановки мчались назад — туда, где оставили лагерь, туда, где ещё утром казалось безопасно. Джунгли вновь сомкнулись вокруг нас, но теперь они уже не душили — они укрывали. Мы бежали, не разбирая дороги, пока дыхание не стало рваться, а ноги — подгибаться. Никто не говорил. Даже когда преследование окончательно стихло, мы продолжали идти быстрее, чем следовало, будто опасаясь, что стоит замедлиться — и всё вернётся.      Лишь когда впереди замаячили знакомые силуэты — натянутые полотнища палаток, тёмные пятна развешанных шкур, кострище — мы позволили себе остановиться.      Лагерь встретил нас тишиной.      Слишком обычной, почти чужой после всего, что случилось.      Кто-то первым опустился на землю. Кто-то снял оружие и просто уставился в него, как будто не узнавал. Я стоял дольше остальных, прислушиваясь — к лесу, к ветру, к самому себе. Но джунгли молчали. Они уже отпустили нас.      Позже той ночью мы сидели у костра.      Огонь горел ровно, без треска, будто и он не хотел нарушать эту странную, хрупкую тишину. Искры поднимались вверх и гасли в темноте, не долетая до ветвей. Лица освещались неровно: то появлялись из тени, то снова уходили в неё.      Никто не спешил говорить.      Да и слова казались лишними.      Каждый из нас по-своему возвращался к тому моменту — к пляжу, замкнутому скалами, к тяжёлым шагам ящеров-кнутохвостов, к их уверенности… и к тому рёву, что в одно мгновение разорвал неизбежное.      Случай.      Прихоть судьбы.      Или нечто, чему мы просто не знаем имени.      Я провёл пальцем по ободу кружки, чувствуя шероховатость металла, и, не поднимая головы, тихо заговорил — больше для себя, чем для остальных:      — На большой охоте всегда есть ещё один охотник. Просто не всегда мы знаем, кто он.      Кто-то рядом едва слышно усмехнулся. Кто-то кивнул в темноте.      — Мы — игрушки в руках судьбы, — продолжил я, уже твёрже. — И рано или поздно каждый из нас встретится с хищным оскалом смерти.      Я посмотрел в огонь.      Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, отразившись в глазах Ажек и на стали топора Барнила. Сэр Эрлджедин сидел неподвижно, глядя в угли, будто пытался разглядеть там ответ.      — И ваш покорный слуга, — добавил я тихо, с едва заметной усмешкой, — рад, что эта встреча не произошла сегодня… на зелёных холмах Тернистой долины.      Ветер прошёлся по лагерю, шевельнул тлеющие угли.      Никто больше не говорил.      И это было правильно.      Потому что некоторые вещи лучше оставить несказанными — особенно те, после которых ты всё ещё жив.      Огонь медленно оседал, превращаясь в красные, дышащие жаром пятна.      Ночь сгущалась.      И где-то далеко, за пределами света, джунгли снова становились собой.      И ночь принимала нас обратно.

На этом обрываются записи из дневника Хеминга Эрнестуэя-младшего.

О дальнейшей судьбе экспедиции ничего не известно и по сей день.

Дневник был найден в заброшенном лагере на берегу реки. Других следов не осталось.