связаны чувствами

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! ВО ВСЕХ ЧАСТЯХ ЭТОЙ ИСТОРИИ МОЖЕТ ПРИСУТСТВОВАТЬ: ВРЕДНЫЕ ПРИВЫЧКИ, НЕЦЕНЗУРНАЯ ЛЕКСИКА,А ТАК ЖЕ УПОМИНАНИЯ НАСИЛИЯ, 18+,НАРКОТИЧЕСКИХ И АЛКОГОЛИЧЕСКИХ ЗАВИСИМОСТЕЙ. АВТОР НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПРИНУЖДАЕТ ЧИТАВШИХ ВЕСТИ ТАКОЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ! ******* Антон шёл к остановке неторопливо, время от времени бросая взгляд на серые, бесцветные дома, будто вытканные из холода и пустоты. Музыка в наушниках глушила поток бессмысленных мыслей, не давая им взять верх над разумом. Джинсовка с вышивкой "I get — I want" спасала от ноябрьского холода. Но внутри Антона расползалась грусть, становясь гуще с каждой новой песней. Воронеж давил атмосферой — серыми улицами, темнеющими с каждым днём ночами и вечной тревогой. Город будто кричал о своей усталости: маленькие зарплаты, высокие цены, запустение, равнодушие. Никто не думает о том, как он будет "выживать" лет через двадцать Антон снял наушники и стал ждать друга — Диму Позова. Они были знакомы с детства: один садик, соседние дома, одиннадцать лет в одной школе. И вот — 11 класс. Самый тяжёлый, наполненный стрессом из-за экзаменов, которые не спрашивают, хочешь ты их или нет. Шаст— как его звали друзья — сидел на скамейке и прокручивал в голове разные сценарии: либо Дима сегодня вовсе не придёт, либо опоздает, и придётся уговаривать водителя подождать. Но через несколько минут тот появился — запыхавшийся, торопливый, с привычной усмешкой. — Я уже думал, не успею, — тяжело дыша, выдавил Позов. — Кстати, здарова. Они пожали друг другу руки. Поз уселся рядом на лавку. — Ну ты даёшь, Поз. Я уже начал сочинять план, как уговаривать водилу задержать автобус. — Антон усмехнулся, оглядываясь по сторонам. — А ты че так долго? Дима молча потёр виски и махнул рукой, давая понять, что не хочет говорить — либо сейчас, либо вообще. Антон решил, что тот просто проспал. Молча просидев ещё пару минут, ребята увидели знакомый, раздолбанный автобус №7. Они пропустили бабушек и следом запрыгнули в салон, заняв свободные места. — Дим, передай за проезд, лень вставать, — протянул Антон. Позов закатил глаза, но послушно выполнил просьбу, пояснив проводнице, что его ленивый друг просто не захотел встать. Весь путь прошёл в тишине, если не считать толпу малолеток, включивших музыку на всю громкость. Чтобы не слушать эту безвкусную попсу,Антон вновь надел наушники и включил любимую песню. Он слушал её в повторе, глядя в окно на детей, которых родители вели в школу. — Жаль, они ещё не понимают, насколько это время нужно ценить. Я даже завидую им... — подумал Антон, разглядывая мальчика в жёлтых ботиночках и с зелёным ранцем. А ведь когда-то все мы были такими маленькими детьми,которых под ручку вели родители в школу. Которым готовили завтрак с утра, вместе делали вместе уроки,и вместе проводили время с семьёй в парках аттракционов... Через двадцать минут они доехали до нужной остановки. — Фух, блядь... как же я устал ехать в этой развалюхе. Бабки ещё эти противные...да и вообще, они весь автобус занимают. Куда они так рано едут — хуй знает. Будто специально договариваются в одно время, в наш автобус сесть, запшикаться вонючими духами и не мыться неделю.Ну ёпта,словно в морг зашли— тороторил Антон, явно раздражённый. Дима всё это время молчал, будто витал где-то в другом измерении. — Поз, ты меня вообще слушаешь? — Шаст остановился и с недоумением уставился на друга. Дима будто очнулся от небытия, посмотрел на него, и, не сразу, будто сквозь вату, ответил: — Я не выспался. Прости. Мы сегодня встречаемся на нашем месте? И во сколько? Серёгу звать? Антон не торопился отвечать. Он подметил для себя кое-что необычное: Дима изменился. У него появились мешки под глазами,кожа выглядела бледнее,чем обычно и этот уставший взгляд... Он не бывал таким. — Думаю, после пятого урока всех отпустят, вроде совещание у учителей. Серёгу бери, если хочешь. Мне, если честно, поебать. Позов кивнул. Молча они дошли до школы. Поднялись на четвёртый этаж и встали у окна. Позов пытался пролистать домашку и придумать новую отмазку, почему опять ничего не сделал. Антон просто смотрел в окно, наблюдая за каждым листом на деревьях. Выглядел он, мягко говоря, неопрятно: кудрявая шевелюра, длинные, худые ноги, одежда не всегда первой свежести. Но внутри Шаста жил художник. Раньше он рисовал, писал картины, но после шестнадцати бросил — желание исчезло совсем. Звонок. Поз первым вбежал в класс и занял Антону место. Тот неспешно зашёл следом. Его встречали косыми взглядами и перешёптываниями. Ему было неловко, но он держал спину прямо, будто говорил всем: "Мне плевать на вас. Говорите, что хотите." Как только Шаст сел, он сразу поселился в спокойствие, что не скажешь о его соседе. Поз скалился на второй ряд,где сидел 11-А. У них был совмещённый урок. — [шёпотом] Блядь, ну ты посмотри на этих высокомерных уёбков. Хочется взять канцелярский нож и разрезать им рот. - Дима был готов встать и перекинуть все парты. — [шёпотом] Полностью согласен. Даже Юля и Наташа на их фоне — ангелы. А это просто ходячее быдло. В класс вошёл незнакомый мужчина — в идеально выглаженном чёрном пиджаке, с аккуратными очками, классическими туфлями и "поло"-штанами. Высокий, спортивный, с лёгким "мокрым" эффектом на волосах. Но особенно выделялись его глаза — ярко-синие, будто океан летом. — Добрый день. Вы не ожидали увидеть меня вместо Валентины Остаповны. Я — ваш новый учитель: Арсений Сергеевич. Буду вести физику. Он написал своё имя на доске, повернулся к классу и осмотрел его. — Пусть будет,пока не привыкнете. Начнём с новой темы — геометрическая оптика. Ученики 11 класса считают,что это самая сложная тема из всей математики. Но,лично для меня,она вполне легко училась. И так,начнём... Антону был неинтересен новый учитель. Он краем глаза заметил, как девочки на передней парте сразу "расплылись". Они начали просить объяснять снова и снова — явно не из-за сложностей, а чтобы насладиться его голосом, внешностью.А самое главное, что он это будет говорить именно им. На соседней парте послышались разговоры: — Вика, ты глянь на него! Красивый, молодой, грамотный! Вот бы обнять его, поцеловать...- не успела подруга договорить,как вдруг её соседка по парте перебила её,пихая в бок. — Уля, заткнись. Ты мешаешь мне слушать его голос. Он такой мягкий,нежный и бархатный... хочется таить на глазах... После урока толпа девчонок окружила учителя, прося объяснить тему ещё раз. Арсений Сергеевич выглядел вполне довольным,будто так и должно было случится. Он знал,что они от него без ума. Антон и Дима стояли в коридоре, подальше от всех. К ним подошёл Серёжа,их давний знакомый. — Здарова, пацаны, — Матвиенко пожал руки обоим. — Блядь, вас тоже этот Арсен выбесил? Припёрся, всех баб за собой повёл. А куда подевалась старая корга? 30 лет всех заёбывала — и вдруг исчезла? — Дима злился,едва не швыряя свой рюкзак об стены. — Поз, ну… Успокойся? — Серёжа положил руку ему на плечо. — Мне он тоже не понравился, но это не повод в морду лезть. Главное,что мы втроём,а то,что у нас появился новый учитель — вообще насрать. Сегодня есть — завтра нет,забей. Дима хотел что-то сказать,но потом тяжело вздохнул и гнев отпустил его. Антон всё это время молчал. Его взгляд скользил по стенам школы — облупленным, в пятнах, с криво висящими стендами. Штукатурка осыпалась, и даже табличка с названием кабинета висела криво, будто устала держаться. Всё казалось выцветшим, чужим. Будто школа сама не верила, что в ней кто-то ещё учится. — Пацаны, я иногда думаю: а зачем мы вообще сюда ходим? — неожиданно заговорил Антон. — Мы же даже не уверены, что эти ебаные экзамены нам пригодятся. Дима и Серёжа переглянулись. — А чё делать? — пожал плечами Поз. — Родители жмут, учителя требуют. Мы как в капкане. — Да, — тихо добавил Серёжа. — Как будто жизнь — это маршрут, и тебя никто не спрашивает, хочешь ты по нему идти или нет. Всё уже решили за тебя. Они замолчали. Наступила тишина, не напряжённая — спокойная, будто каждый понял, что другой чувствует то же самое. — Ладно, — сказал Антон. — Пошлите на улицу. Тут душно. Они вышли через чёрный вход, на задний двор школы, где всегда было тихо. Здесь не орали учителя, не толпились младшеклассники. Только старая лестница, пара деревьев и осенние листья, шуршащие под ногами. — Я бы отсюда уехал, — пробормотал Антон, — подальше. В Питер, в Европу — куда угодно. Тут всё мёртвое. И люди тоже. Дима горько засмеялся,смотря себе под ноги. — А ты что, думаешь, там по-другому? — фыркнул Поз. — Везде жопа. Просто в разной обёртке. Серёжа достал сигарету и закурил, прикрывшись ладонью от ветра. — Мы ведь все хотим сбежать, правда ведь? — сказал он, выпуская дым. — Мы все в этом дерьме,и выбраться не можем...По крайней мере,сейчас. Они молчали. Потом Серёжа протянул сигарету Антону, тот затянулся, передал Диме. И в этот момент, среди жёлтых листьев, промёрзшего воздуха и запаха дыма, трое подростков ощутили себя живыми. Хоть ненадолго.Ветер ласкал кожу Антону, смывая все плохие мысли с его головы. Зазвонил звонок. Глухо, будто издалека. Трое не пошевелились. Время снова остановилось — как и всегда, когда не хочется возвращаться внутрь. — Ну чё, пойдём? — спросил Антон, но без особого энтузиазма. — А смысл? — отозвался Дима. — Сейчас опять химичка начнёт орать, что мы проебали важную тему. А я, блядь, даже не знаю, что у нас за тема. — У тебя по химии пять, между прочим, — заметил Серёжа. — Потому что я списываю у Кати, — усмехнулся Поз. — Ей просто нравится помогать,и это касается не только меня. Поз засмеялся, но в смехе слышалась усталость. — А она тебе нравится?- поинтерисовался Серёга. — Хуй знает, — сказал Дима. — Не хочу сейчас о ней говорить. Серёжа притушил бычок об лестницу, бросил взгляд на дверь. — Пацаны, а у вас бывало, что вы смотрите на себя в зеркало — и не узнаёте себя? Вот прям… думаешь: «Кто это вообще?» Антон кивнул. Поз промолчал, но по его лицу было видно: тоже бывало. — Меня сегодня мама разбудила, — тихо сказал Серёжа, — и говорит: «Ты почему такой злой стал? Раньше ведь был нормальный мальчик». А я стою, смотрю на неё — и не могу объяснить. Как будто что-то внутри выгорело. Не от обид, не от проблем. Просто — всё серое. Антон посмотрел на него. Долго. Потом подошёл, хлопнул по плечу. — Всё нормально, брат. Мы такие — потому что нас такими сделали. Нас не спрашивали, кем мы хотим быть. Нам просто дали список. — И в этом списке нет «быть собой», — добавил Поз. Они постояли ещё немного. Потом двинулись обратно, не спеша, словно возвращались в тюрьму. Но каждый шаг назад давался трудно — будто предательство самого себя. Перед входом в школу Антон вдруг остановился. — А прикиньте, если мы сейчас просто уйдём. Вот прямо сейчас. Не на урок, не домой — а просто… исчезнем? — Нас найдут, — вздохнул Серёжа. — Может, и не стоит прятаться, — усмехнулся Поз. — Надо, наоборот, стать настолько громкими, чтобы нас невозможно было игнорировать. Антон посмотрел на него с интересом. — Ты хочешь, чтобы нас заметили? — Я хочу, чтобы хоть кто-то понял, что мы есть. Не только в списках. Не только на фотках в альбоме. А — по-настоящему. Наступила долгая пауза. Потом дверь скрипнула, за ней — крик учителя: — Серёжа! Дима! Антон! Вы что, совсем охренели?! Парни переглянулись. — Ну что, господа бунтари? — спросил Антон. — Идём — или исчезаем? —Предлагаю сходить ещё на химию,а после аккуратно двигать ноги. - предложил Дима, поглядываяя в приоткрытую дверь чёрного выхода. Пацаны были не против. И вот они снова в школе. В коридорах,где воняет мокрыми тряпками, потными,после физкультуры подростками и пережаренными котлетами в столовой. Медленно и неспеша они двинулись в кабинет. Урок был в самом разгаре. Оксана Сергеевна рассказывала новую тему,о которых друзья были даже не в курсе. Сергей тихо постучался. Из-за двери послышалось грубое "Войдите". Через несколько мгновений Оксана Сергеевна срывает голос на ребят, и читает лекцию, о том,как плохо опаздывать,что,как минимум, Дима отличник,и так относится к её предмету не положено и прочие учительские слова. В кабинете стоит запах лекарственных препаратов, спирта, и влажности. Где-то в комнате была плесень. Её либо никто не пытался убрать,либо же сделали все хуже. Несколько минут Оксана Сергеевна срывала голос,а после сказала,что не будет мучаться и напишет докладную на весь класс,плюсом дополнительно на этих троих "засранцев". Класс закалён этими словами, поэтому они никого не пугают. После последних минут 5 ворчания вредной учительницы она всё же начинает вести урок,стараясь больше не возвращаться к теме,связанные с опозданием. ******* Ребятам не удалось произвести план в действие, так что они смогли уйти только 5 урока. Путь их был не долгим. Они шли на "своё место",а именно заброшенный,огромный дом, который по непонятным причинам не решились восстанавливать. Старое здание возвышалось над округой, как мёртвый великан, забытый в сером мареве времени. Его остов торчал из земли, будто гигантский гвоздь, вбитый в ржавую плоть города. Высокое, этажей восемь, не меньше — но казалось, что оно растёт каждый раз, когда на него смотришь. Будто само не понимает, когда остановиться. Фасад — изодранный временем, облупленный, покрытый грязными подтеками, похожими на засохшую кровь. Местами проглядывал голый кирпич, обугленный, словно здание горело изнутри. Окна — разбитые, пустые, у некоторых стекло торчало острыми клыками. На верхнем этаже одно окно было заколочено изнутри, косо и торопливо, будто кто-то боялся, что оно откроется. Сквозь дыры в стенах росли деревья. Прямо из бетона — тополя, берёзы, какие-то колючие кусты. Они прорывались наверх, цепляясь корнями за щели, за мусор, за сгнившие доски. Словно само здание пыталось стать лесом — или наоборот, лес хотел поглотить его. У входа — полуразбитая лестница, сдвинутая вбок, как челюсть после удара. На стене — граффити: глаз, из которого текли чёрные слёзы. Ниже — надпись, словно процарапанная гвоздём: "Мы теряем слишком много,не замечая." Внутри пахло пеплом, плесенью и чем-то сладким, разлагающимся. Темнота стояла густая, вязкая, как дым. Эхо шагов отзывалось странно — будто не отражалось, а повторялось, чуть искажённо. Где-то наверху — шелест. Или скрип. Или смех. Всё здание дрожало, как живое, и стены будто дышали — медленно, глухо, как больное существо во сне. Это место не просто заброшено. Оно — оставлено. И оно — ждёт.Ждет, когда его мучения закончиться, когда там снова будут бегать маленькие дети по пролётам, ходить взрослые,забирать письма,и ждать возле входа в подъезд чуда... Без труда,за минут 15 ребята добираются к зданию,и аккуратно входят. Внутри обрубленная лестница обнадёживала. Часть её была поломана, и подниматься по ней было очень тяжело,не смотря на то,что ходов могло быть куча. Парни прошлись по лестнице. Несколько камней посыпалось с неё. —*Иногда мне кажется, что она обвалится в какой-то из дней,когда мы будем очень торопится спустится,или наоборот, подняться... Жизнь буквально на волоске*- Подумал про себя Антон, засматривавшись на свои старые кроссовки. Мёртвая тишина стояла в огромном здании. Казалось,оно напуганно и до сих пор помнит тот день,когда случилась страшная трагедия,что большая часть дома погибла заживо в пожаре. Дом мучительно угрызал себя за то, что "не смог уберечь". — Бля, пацаны, я где-то пачку сигарет проебал... — Серёжа растерянно шарил по карманам своих потрёпанных спортивок, дёргал молнию на куртке, заглядывал даже в капюшон, будто пачка могла туда каким-то чудом телепортироваться. Лицо у него было напряжённое, губы поджаты, брови сдвинуты — как будто потеря этой пачки была делом государственной важности. Антон молча наблюдал, как друг устраивает почти паническую проверку на себе. Он никогда не терял сигареты — всегда прятал их в маленьком потайном кармане внутри джинсовки, рядом с швом. "Marlboro". Традиция. Привычка. Маленький ритуал, о котором мать и понятия не имела — он курил только тогда, когда дома никого не было, прячась на балконе, прикрываясь запахом освежителя воздуха. — Мальбару будете? — спросил он без особого выражения, доставая сигарету и, слегка прикрыв ладонью, подкуривая её зажигалкой с потёртым логотипом. Дым вырвался наружу, сразу же растворяясь в холодном воздухе. Остаток пачки он протянул друзьям, не считая, кто сколько взял — ему было пофиг. Главное — затянуться. Шаст, в отличие от всех, плавал в каком-то своём мире. Он сидел, глядя в точку, будто слышал лишь обрывки их разговоров. Его взгляд был стеклянным, дыхание размеренным, почти медитативным. Сигаретный дым будто бы залез ему под кожу, растёкся по венам, расслабляя мышцы, делая голову лёгкой, почти пустой. Мысли разбредались, как школьники на перемене. Без шума, без нужды. Антон затянулся снова. Он думал о будущем — о том, что будет после 11 класса, куда пойти, чем заняться, и как, чёрт возьми, заработать хоть какие-то нормальные деньги. Дома тяготило, школа бесила, жизнь — как будто пауза на видеокассете. А пацаны тем временем обсуждали какие-то банальные вещи: спорт, 11-А, и дебильных учителей, которые, по их мнению, прожили в школе дольше, чем парты. — Антон, че думаешь? — вдруг из ниоткуда прорвался голос Серёжи, врываясь в течение чужих мыслей, как камень в стоячую воду. Антон нехотя повернул голову в сторону друзей. В его взгляде было что-то уставшее и безразличное. Он просто молча кивнул. Поз и Матвиенко сразу поняли — Антон не слушал ни слова. — Да че вы все как мухи сегодня сонные? Заебали, ну! — Серёжа раздражённо хлопнул Антона по плечу. Не сильно, но с таким посылом, чтобы тот хотя бы на секунду очнулся. — Я спрашивал за то, надолго ли этот Арсений припёрся в нашу школу, и есть ли шанс, что наша математичка вернётся, — сказал Сергей, выпуская клуб дыма, и оглядываясь по сторонам. — На удивление, я соскучился за её постоянным ором на нас, что мы все ничтожные и ничего не сдадим. — Признаться честно, я согласен. Этот блядь будет всё время с девками. И в принципе похуй, что мы толком не учимся — так он только девочкам материал преподавать будет. Бред. — В голосе Антона зазвучала злость. Он ненавидел Арсения с первой минуты. Новый молодой учитель с аккуратной причёской, ярко-голубыми глазами и выглаженной одеждой вызывал у него неприязнь на уровне инстинкта. Позов только молча кивнул. Его взгляд стал чуть темнее, будто бы согласие с Антоном поднимало в нём какие-то свои, личные обиды. Наступила короткая пауза. Все замолчали, курили и молчали. Воздух вокруг был густой от дыма и раздумий. Каждый из них был погружён в своё: кто-то мечтал о чём-то далёком, почти невозможном, кто-то представлял, каким будет завтрашний день, а кто-то... просто думал о любви, той странной, тяжёлой, как будто неправильной. Сигареты помогали, но не до конца. Они не лечили — только на время убирали шум из головы. Ставили мысли в очередь, разделяли их на "потом" и "сейчас", стирали лишние, оставляя только фоновые. Через какое-то время Серёжа докурил и затушил бычок об раму старого, давно выбитого окна, что когда-то стояло в этом заброшенном доме. Пепел осыпался на пол, и он, как ни в чём не бывало, бросил окурок себе под ноги. — У меня дома сестра одна, родители на смене. Встретимся и спишемся как-нибудь позже, пацаны, — коротко сказал он, пожал руки остальным, как будто это был не прощальный жест, а ритуал. И ушёл, растворившись в сумерках, не оборачиваясь. Следом поднялся Дима — сказал, что хочет пройтись до своего двора, "разгрузиться". И скрылся между облезлыми стенами. Антон остался. Не потому что хотел, просто не мог заставить себя встать. Сидел в этом пустом, холодном доме, пока пальцы не начали терять чувствительность. Костяшки на руках посинели, торчащие кости стали ещё заметнее под тонкой кожей. Он чувствовал себя чужим даже тут, где, казалось бы, можно было быть кем угодно. Но в конце концов пришлось встать. Сколько можно сидеть в темноте? На часах было уже больше восьми. А это значит только одно — за такие поздние гулянки можно словить пиздюлину от матери... ******* Вечер тянулся мучительно долго, словно нарочно дразня своей затянутой, холодной тишиной. Дорога домой казалась бесконечной, как будто асфальт под ногами упрямо отказывался заканчиваться. Антон шагал неуверенно, тревожно косясь на окна — время поджимало. Мать должна была вот-вот вернуться с работы, и если она узнает, что он весь вечер шатался где-то по дворам, — дома его будет ждать незабываемое представление с криками, яростным бряцаньем тарелок и обвинениями о том, что Антошечке, видите ли, нужны только гулянки и "подворотни". Улицы медленно окутывались мутно-жёлтым светом уличных фонарей, растекающимся по мокрому асфальту размытыми пятнами. В окнах чужих квартир поочерёдно вспыхивали тёплые огоньки — лампы в уютных кухнях, настольные светильники в спальнях, разноцветные гирлянды в гостиных. Антона совсем не интересовало, кто и как там живёт. Его сейчас больше волновало одно — успеть проскользнуть в подъезд так, чтобы никто, особенно соседка с первого этажа, не спалила. Будь у него хоть малейшая возможность, он бы вообще не ночевал дома. Ведь вот уже пару месяцев в их тесной двушке поселился отчим. Валера. Для Антона — одна из самых омерзительных фигур в его жизни. Тупой, хамоватый тип с вечно небритой, колючей щетиной, вонючими майками, пропитанными перегаром, и отвратительно выпирающим животом. Антон не мог понять, что его мать, Елена — стройная, миниатюрная брюнетка с яркими зелёными глазами, — нашла в этом отвратительном существе. Он часто ловил себя на мысли, что даже не хочет знать. Шасту надоело идти в тягучей, липкой тишине. Он полез в карман своих поношенных спортивных штанов и вытащил потрёпанные жизнью, потемневшие от грязи белые наушники. Где-то в кармане болтался и его новый Samsung — чуть побитый, но купленный на собственно заработанные деньги. — Ну, слава богу, хотя бы заряжен, — пробормотал он под нос и засунул наушники в уши. В голове заиграла старая, до боли знакомая мелодия — та самая, что уже не раз вытаскивала его из болота тоскливых вечеров. Шастуну всегда было особенно тяжело осенью и зимой. Серые небеса, пронизывающий ветер и опавшие, гнилые листья под ногами усиливали ощущение одиночества. Его семья — красивая упаковка с испорченной начинкой. Мать вроде бы и заботится — ходит на родительские собрания, сдаёт деньги, улыбается на людях, изображая идеальную родительницу...Но за закрытой дверью всё рушится: там начинаются крики, обвинения, резкие слова и равнодушный взгляд, который ранит сильнее пощёчины. С 14 лет он сам зарабатывает себе на жизнь: покупает одежду, еду, технику, даже учебники. Всё, что казалось мелочами другим, для него — результат бессонных ночей и тяжёлых подработок. А однажды она сказала ему почти шепотом, но с ядом в голосе... <<Воспоминание.8 класс, дом Антона>> Антон, обессиленный вечерней прогулкой с Позовым, тяжело втянул холодный воздух и толкнул дверь дома. Сердце сжалось — он надеялся, что оба родителя уже дома. Хоть кто-то. Из кухни тянуло запахом жареного мяса и чем-то сладким, приторным, будто бы варенье или карамель. Значит, мама точно дома. Словно ребёнок, которому только что показали в окне ёлку с огоньками, Шаст моментально скинул кеды, небрежно швырнул рюкзак в сторону — прямо посреди прихожей — и вприпрыжку направился на кухню. В груди щемило от желания прижаться, услышать: "Мамкин ты, зайчик…" — Мама, привет! Я так соскучился за тобой! Чем это у нас такими вкусным пахнет? — проговорил он на одном дыхании и, подбежав сзади, обнял её за талию, уткнувшись носом в спину. Его руки обвили её небольшую талию. Рост пока позволял вот так вот спрятаться в её халате. От мамы пахло ванилью и цветущими пионами. Она стояла в своём старом розовом халате с влажным пучком на голове — значит, только что мыла волосы. Казалось бы, уют. Дом. Но всё сломалось в одно мгновение. — Привет, отойди сейчас от меня, не лезь под руку, — отрезала она, не поворачивая головы. Одним движением выскользнула из его объятий, снова полностью погрузившись в готовку. В её жестах была раздражённость, будто каждое движение — под давлением. Антон застыл. Миг — и тепло ушло. Он медленно отпрянул, взглянул на её спину и подумал: "Снова поругались?" Взгляд метнулся в сторону гостиной. Там, в полумраке, сидел отец. Газета в руках. Очки сдвинуты на кончик носа. Он делал вид, будто не замечает сына. Антон на цыпочках зашёл в зал. Здесь пахло пеплом, старой древесиной и чем-то горько-травяным — может, настоями или той самой дешёвой мазью, которой отец мажет поясницу. — Пап, привет. Как дела? — неловко вымолвил Антон, присаживаясь на краешек дивана, стараясь не касаться отца — ни одеждой, ни дыханием. Просто быть рядом. Хоть немного. Отец цокнул языком, как будто сын перебил важное вещание. Медленно приподнял очки, взглянул на него с холодным прищуром. — Опять ты шлялся хрен пойми где? Весь грязный, штаны заморал... Матери потом всё это отмывать. Поганец мелкий. Голос отца звучал с отвращением, будто ему было физически неприятно говорить. Антон прикусил язык. Последняя надежда — рассыпалась, как пепел. — Но, пап… — Антон слабо тянул, как будто за соломинку. Из кухни донёсся голос матери — голос, который ещё пару лет назад мог убаюкать одним словом. Сейчас в нём звенела усталость и упрёк. — Ты опять что-то хочешь попросить? Иж какой ласковый нашёлся здесь, — проворчала она, распахнув окно и вымахивая дым из сковородки. Писк духовки нервно резал тишину. — Нет, я просто… соскучился за вами. А вы, видимо, нет... — последнюю фразу он произнёс едва слышно, почти шёпотом, чтобы не услышал даже воздух. Но воздух — коварный. Он донёс слова куда надо. Хлопок — по затылку больно ударила газета. Отец, с презрением, снова дал знать, что слышит всё. — А ты, Антон, скажи мне, с какого это перепугу мы должны тебя рады видеть, если ты только и делаешь, что гуляешь? — прорычал он и резко встал, схватив сына за запястье. Пальцы сжались крепко, как капкан. Антона потащили на кухню. Стул был деревянным, жёстким, шатающимся. Он сел, почти падая, и смотрел на родителей с расширенными глазами. Всё внутри дрожало, будто бы его только что вытащили из ледяной воды. — Впервые я согласна с твоим отцом, Антон, — сказала мать, не глядя, бросая в его тарелку немного подгоревшей картошки. Брови были нахмурены, лицо — уставшее, но не мягкое. Стальное. — Вот сколько тебе лет? — с издёвкой начал отец. В его голосе кипела злость, как масло на раскалённой сковороде. Антон молчал. — Я спрашиваю, сколько тебе?! — удар кулаком по столу сотряс весь воздух. Антон вздрогнул. Его тарелка чуть не перевернулась, как и весь он сам. — Мне четырнадцать, — с трудом выдавил он, отодвигая посуду дрожащими пальцами. — Я в свои четырнадцать на поле пахал! Целыми днями! По три гектара в день! А ты? Шалапай! Только шляешься! — голос отца срывался. Руки были готовы сметать всё со стола и опрокинуть сам стол. Мать села за стол, как будто всё это было нормой. Она вздохнула и начала есть, даже не глядя на сына. Отец был весь красный, вспотевший от ярости. Он тяжело дышал, будто после драки. — Значит, слушай сюда, Шастун, — зло выдохнула мать, даже не дожёвывая. — С этого дня ты зарабатываешь на свои дебильные хотелки сам. И одежду сам. Нам надоело тратить на тебя. Ты понял? Слова были как пули. В упор. Без пауз. — Да… но почему? — голос Антона дрогнул. Он метался взглядом между ними, как пёс, которого выгоняют под дождь. — Потому что я так сказал! — заорал отец, швыряя вилку в сторону. — Закрой рот и молча ешь! Твой голос мерзкий, и ты испортил мне аппетит, поганец малолетний. Антон стиснул зубы. Ком стоял в горле. Он не мог ни есть, ни говорить, ни плакать. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Пропасть в стене. Исчезнуть в подгоревшей картошке, в этих глазах, которые когда-то его любили. А теперь — будто ненавидят... <<Наше время>> Антона передёрнуло, как только в памяти всплыл тот самый разговор — тяжёлый, как мокрое одеяло на плечах. Он до сих пор не понимал, за что именно с ним так обошлись. Что в нём было не так? Где он оступился? Но с того самого вечера он перестал просить. Ни новую кофту, ни удобные штаны, ни яркий чехол на телефон, ни даже дешёвый шоколадный батончик — всё стало ненужным, если за ними шёл унизительный взгляд или раздражённый тон. С того вечера он начал зарабатывать сам. Тонкие пальцы таскали тяжёлую, пыльную мебель, царапая кожу. Он убирал грядки возле чужих домов — руки потом чесались от сорняков и земли. Иногда задерживался в школе — мыл полы, драил посуду, всё ради каких-то 30 жалких рублей. Недавно наткнулся на объявление: раздача листовок. На первый взгляд — мелочь, ерунда. Но только не для подростка, по которому проходятся взглядами — насмешливыми, презрительными, колкими. Словно он не человек, а попытка. Словно его место — в школе и на диване, а не на улицах с кучей реклам в руках. Пока мысли носились в голове, холодная капля дождя упала на нос. Одна, вторая, третья — и вот уже небо разрывалось тяжёлым, ледяным ливнем. Шаст метнулся вперёд, как подстреленная птица — бежал, скользя по мокрому асфальту, с промокшей до нитки курткой. Через пять минут, вымокший насквозь, он стоял перед родным, но таким чужим подъездом — облезлым, вонючим, с облупленной краской, как все эти «хрущёвки», забытые временем. План изменился на лету. Надо было выкручиваться. Он решил постоять тут — придумать легенду. Мол, стоял, ждал, хотел помочь с пакетами. Показать себя хорошим. Умным. Нужным. И, как ни странно, всё получилось. Мама появилась из темноты. Зонт в одной руке, два тяжёлых пакета — в другой. Волосы сбились в пряди, лицо усталое, но вдруг — улыбка. Живая, настоящая. — Сынок, спасибо большое. Я думала, ты уже дома… Голос — мягкий, будто покрытый сахарной пудрой. Антон замер. Сердце дёрнулось. Он давно не слышал маму такой. Настоящей. Тёплой. На долю секунды ему стало приятно до щекотки — будто он выиграл медаль, титул, номинацию: «Лучший сын во всей вселенной». Но сказка кончилась быстро. — Антон, ну что ты тащишься как сонная муха? Слабак, что ли, даже пакеты не можешь донести? — раздражённо кинула мама, открывая дверь подъезда. Тепло в груди мгновенно обратилось в холодную жижу. Шаст натянул на лицо маску «ничего-не-чувствующего», молча шагнул внутрь. Подошёл к лифту. Семь этажей — слишком много для уставшего подростка с мокрыми шмотками и двумя тяжеленными пакетами. Ждать лифт — будто ждать приговора. Мама стояла рядом. Взгляд острый, прищуренный. Пыталась унюхать, высчитать, найти подвох. — Ты чё, курил? — резко кинула, схватив его за куртку. — Я же чую! Это... эти мальбары! Антон быстро собрался. Нужно было спасать ситуацию. — Мам, да не курил я. Обнюхай хоть всего. Это твои воняют, свои руки понюхай. И куртку тоже. Она обнюхала руки. Несколько секунд молчала. Потом тяжело выдохнула. — Ясно… Но узнаю, что куришь — убью. Провела пальцем по горлу, будто ножом. Антон сглотнул. Камень в груди стал ещё тяжелее. Но он выдохнул — пронесло. Лифт наконец доехал. Хрипло открыл двери, как будто сам не хотел впускать их внутрь. Сердце Шастуна колотилось, дыхание было сбивчивым, будто за ним гнались. Пару минут — и вот они уже у своей квартиры. Мать позвонила. Из-за двери донеслось знакомое: грубое, злое, пьяное. — Кого там принесло?! Мгновенно мама сменила интонацию. В её голосе появился сахар, нежность, фальшь. — Валеронька, это я и Антошка… Мы продукты принесли, открой, милый. Дверь открылся. Отчим — огромный, грязный, с пивным брюхом, рывком выдрал пакеты у Антона. — Чё, на выходные чё взяла? — Взяла, Валеронька. Водочки, пивка, коньячку… И так, по мелочи — на закуску. Она смотрела на него, как на супергероя. В глазах — восторг, как у девчонки перед кумиром. Отвратительно. Антон стоял в дверях. Невидимый. Лишний. Родители прошли на кухню, хихикая, перешёптываясь. Ему пришлось зайти следом. Кухня... Кухня была настоящим сердцем дома — живым, тёплым, уютным. Светлые, чуть цветастые обои в мелкий узор с васильками. На стенах висели мамины расписные тарелки, старые семейные фотографии и яркие детские рисунки Антона — кривоватые, но гордо приклеенные скотчем к шкафу. На столе всегда лежала клеёнка с клубничками, чуть липкая от варенья, и стояла сахарница в форме коровы, которую мама называла «бурёнка-секретница». Холодильник гудел как корабль, огромный, белый, блестящий — мама его протирала каждый вечер, как будто это был её личный алтарь. На нём — магниты из разных мест, куда семья никогда не ездила: Сочи, Крым, Париж — всё подарки. Свет был мягким, от тёплой лампы с абажуром, на котором висели бумажные снежинки, сделанные вместе с Антоном ещё в начальной школе. А запах... Всегда пахло чем-то домашним — то ванилью от блинов, то чесноком из жареной картошки, то сладким вареньем, которое мама варила по выходным в старой алюминиевой кастрюле. Иногда звучала музыка — по радио играли лёгкие советские песни или папа включал диск с джазом. Они могли даже танцевать — мама в фартуке, отец в носках, а Антон хохотал, сидя на табурете, болтая ногами. Это было место, где хотелось жить. Теперь это — забытое место. Мёртвое. Пропитанное плесенью, табачным дымом и дешёвой водкой. Обои пожелтели, отклеились местами, в некоторых углах видны разводы сырости. Мама когда-то пыталась их содрать, но на полпути бросила — теперь с одной стороны стена голая, с кусками серого клея и следами от гвоздей, на которых висели картины. Картины, к слову, проданы. Так же, как и тот огромный белый холодильник — заменён на крошечный, б/у, из которого вечно пахнет тухлыми яйцами. Вместо магнитов — грязные пятна, ржавчина и наклейка "не открывай резко — сломается". Стол теперь старый, деревянный, с облупленным лаком. Клеёнки нет — порвалась. На столе — бутылки, окурки, сломанная зажигалка, засохший ломтик лимона. Табуреты — один с трещиной, другой качается, третий просто пропал. Света почти нет — люстру давно продали, вместо неё торчит лампочка на длинном проводе, от которой виднеется вся пыль на потолке. Она мигает иногда, как будто тоже уже на пределе. На подоконнике — грязная пепельница, пара пустых банок из-под кофе и мятая пачка сигарет. Окно когда-то украшали занавески, теперь оно голое, как в подвале. В раковине вечно стоит гора грязной посуды, и оттуда тянется стойкий запах тухлой воды. В углу валяется чья-то куртка, а рядом — дохлая муха. На полу — липкие пятна, огрызок колбасы и разбитая рюмка, осколки которой никто так и не убрал. Это стало местом, где не хочется даже дышать... Вечер пятницы. Всё как обычно. Только вместо танцев — пьянка. Вместо смеха — крики. И в каждом слове, в каждом взгляде — напоминание о том, что счастье здесь больше не живёт. <<Воспоминание. 16 лет, день рождения Антона. Вечер>> Шаст молча сидел в своей комнате, музыка играла в наушниках, но в голову она уже не лезла. Рядом — исписанные листы с бессмысленными лицами, вырисованными дрожащей рукой. Лица без глаз, без рта. Пустые. Как и он сейчас. Где-то за стенкой, на кухне, родители вроде бы отмечали его день рождения — или делали вид. Слышался звон бокалов, смех матери, неестественный, будто выжатый из неё. Комната вибрировала от неуместного напряжения, которое нельзя было ни понять, ни прогнать. Что-то не так. Сначала всё было привычно — тихие шаги, капанье воды из крана на кухне, скрип табурета. А потом... Громкий женский крик пронзил пространство, как выстрел. Шаст резко дёрнулся, наушники вылетели из ушей. Сердце застучало в горле. Слышался звон стекла — стакан разбился, потом второй. Затем — глухой, хриплый мужской ор: — Сука неблагодарная! Как ты могла?! Мамины слова срывались с мольбы на визг: — Олеженька, это не то, что ты подумал, только не бей, пожалуйста! Антон подскочил. Выбежал из комнаты — как в бреду. В кухне — настоящий ад. Мать, съёжившись, забилась в угол, прижавшись к ободранному холодильнику. Волосы растрёпаны, лицо в слезах. Рядом на столе — телефон с открытой фотографией. Отец, со стеклянным осколком в руке, шёл на неё с мёртвым, иссохшим взглядом. Как будто внутри уже всё умерло. — Не трогай её! Что происходит?! — закричал Антон, оттаскивая отца, не чувствуя страха. Только ярость и ужас. Он рывком втолкнул мать в ванную и захлопнул дверь, закричав: — Закройся изнутри! Быстро! Олег, тяжело дыша, как зверь, пытался прорваться. — Уйди, щенок! Уйди отсюда! — Я не уйду, пока ты не скажешь, что случилось! Отец, будто впервые увидев сына, остановился. Лицо — перекошенное. Он схватил Антона за руку, жестко, до боли — так же, как когда-то, в четырнадцать. Усадил на кухонный стул, тот самый, шаткий, со стёртой обивкой. Телефон — в лицо. Антон посмотрел. Замер. На экране — фотография матери. Почти обнажённая. В бордовой комнате, сидящая сверху на незнакомом мужчине. Спиной. Но всё понятно и так. Тошнота подступила к горлу. Отец опустился на стул рядом, спрятал лицо в ладонях. Голос сломался: — Выбирай: либо я убью её, либо помоги мне собрать вещи. Он не кричал. Это было хуже. Это был тихий обрыв. Шаст метнулся в гостиную. Хватал всё подряд — вещи, зарядки, тряпки, пачку документов, какие-то старые газеты. Руки дрожали. Из кухни слышались сдавленные рыдания. Плакал отец. Человек, который всегда казался бронёй. Плакал. Дом больше не держался. Всё рухнуло. Он отдал сумку отцу. Тот молча оделся, тяжело подошёл к ванной. — Ты тварь неблагодарная. Сдохни в канаве, мразь ёбаная. И ушёл. Хлопнула дверь. Дом замер. Только в ванной — приглушенные мамины всхлипы. Антон стоял в коридоре, прижав ладони к глазам. Горели. Слёзы не текли — будто застряли. Он метнулся к двери в ванную, хотел выругаться, вылить всё. Но не смог. Развернулся, забежал в комнату, подтащил старый комод к двери и лёг на пол, в угол. Холодный, пыльный. Мысли путались. Всё детство, все мечты — треснули. Как стекло. Мать изменила. Мать разрушила всё. Он пролежал так до самого утра. На рассвете вышел из квартиры и исчез на пару дней, шатаясь по улицам с Позом. Мать даже не искала. Она ушла в запой. На месяц. Уютный дом стал логовом. А потом пришёл Валера. С ним в дом пришли пьянки, запах перегара, смех и ор чужих мужиков. Чуть ли не драки с ножами. Каждый вечер — как фильм ужасов. Кухня, когда-то тёплая и домашняя, теперь стала полем боя. Когда-то она пахла ванилью, борщом и жареными сырниками. На подоконнике стояли баночки с рассадой, а свет лился сквозь кружевные занавески. Теперь — стены с облупившимися обоями, грязная лампочка на проводе, старая плитка, закопчённая кастрюля с чёрным дном. Вместо фотографий — пустота. Вместо разговоров — пьяный ор. На столе — бутылки, рюмки, грязь. А холодильник — весь в пятнах и трещинах, как будто он тоже устал жить в этом доме. Никто больше не готовит пироги. Не смеётся. Не танцует. Это был не просто дом. Это была его крепость. Теперь — тюрьма, из которой даже не хочется спасаться. <<Наше время>> Шаст и не заметил, как оказался в своей тусклой, тесной комнате, с наушниками, плотно втиснутыми в уши. Мысли путались в голове, обрывки старых, болезненно ярких воспоминаний крутились, словно заезженная плёнка. Комната была почти погружена в полумрак, только редкие огоньки с улицы пробивались сквозь жалюзи. На старом, поскрипывающем деревянном стуле валялись его вещи — небрежно брошенные, мятого вида, пахнущие улицей и чем-то неуловимо горьким. Антон полулежал в кровати, уставившись в потолок, пока музыка мягко рассыпалась по ушам. За окном царила густая, непроглядная темень, настолько плотная, что даже свет фонарей выглядел в ней как слабые, мутные пятна, еле различимые из глубины черноты. Он машинально включил экран телефона. Яркий, резкий свет больно ударил по глазам, заставив его моргнуть. — Ой, всего-то три часа ночи, — устало ухмыльнулся он, пробормотав это вслух и уже собираясь отложить телефон… — В смысле три?.. — насторожился Антон. Он глянул ещё раз, потом снова. 3:45. Почти четыре утра. Он медленно отложил телефон и, стараясь не шуметь, встал с кровати. Под ногой, как назло, жалобно, громко скрипнула старая, разбухшая от времени половица. Сердце стукнуло тревожно. Шаст резко ускорил шаг, стараясь не дышать, словно это могло сделать его невидимым. На кухне горел тёплый, но раздражающе яркий свет. На столе сиротливо стояла пустая бутылка водки. Прозрачное стекло блестело, как насмешка. Воздух был тяжелым, пропитанным резким запахом спиртного, старого табака и какой-то тухлой едой. На полу валялись рюмки — одна треснутая, другая с засохшими каплями. На тарелке оставались жалкие остатки: несколько заветренных кусочков колбасы, тонкий ломтик сыра. Антон с отвращением отвернулся. Мамы нигде не было. И Валеры — тоже. Из гостиной доносился глухой, протяжный храп, лениво раскатывавшийся по квартире. — Ясно… отчим дрыхнет.— с хмурым видом подумал он, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Глаза метались по кухне, но ответов не находили. Мама? Где мама? Он решительно двинулся в сторону ванной. Сердце застучало быстрее. Открыл дверь… и замер. На холодном кафельном полу, прямо на скрученном махровом халате, лежала мама. Свернувшись в неудобный калачик, она попыталась прикрыться влажным полотенцем, которое сползло с плеча. Щёки побледнели, волосы липли к вискам, а губы были странно бледными. Антон вылетел из ванной, будто его ударило током. Его передёрнуло. Он сжал кулаки, будто надеясь стереть из памяти эту мерзкую, убогую, унижающую сцену. Омерзительная картина. До дрожи. До тошноты. До злости. Он опёрся о холодную стену в коридоре, глубоко вдыхая, будто кислорода вдруг стало не хватать. Грудь сжимало. Где-то в глубине желудка скручивало комок тошноты — вязкой, тяжёлой, как ночной воздух в этой прокисшей квартире. Он стиснул зубы, силясь не заорать. Почему всё снова скатывается в это? Почему его мама — та, что когда-то пела тихие песни и гладила по голове — теперь валяется пьяная на полу, в ванной, словно выброшенная кукла? Антон провёл рукой по лицу. Ладони были липкими от пота, а в ушах всё ещё играла музыка — теперь не спасительная, а наоборот, раздражающая, фальшивая. Он выдернул наушники с таким злым движением, будто они были виноваты. Из гостиной снова донёсся глухой храп Валеры — тяжёлый, вразвалку, с фырканьем, как у свиньи. Антона передёрнуло. Захотелось взять что-то тяжёлое и швырнуть в эту жирную тушу, что развалилась на диване, как царь в пьяном царстве. Он прошёл в комнату и хлопнул дверью. Тихо, но резко. Хотелось швырнуть её с грохотом, но страх всё же держал его за горло. Страх быть услышанным, страх очередного скандала, страха, что они оба проснутся. Сел на край кровати. Сжал ладонями лицо. Сердце колотилось будто в бешенстве — стучало, будто требовало действия, будто говорило: «Ты не можешь жить так. Не должен». Но он знал: завтра всё будет как всегда. Валера проспит до полудня, после рыгнёт на кухне, включит телевизор на полную громкость и потребует еды. Мать будет ходить как тень — с опухшим лицом, потухшими глазами и этой вонючей кофточкой, в которой она всегда просыпается после запоя. И никто не скажет ни слова. Всё будет сделано вид, что это нормально. Антон резко встал. Подошёл к окну. На улице всё так же было темно — редкие фонари рассеивали мрак, но не приносили тепла. Осенний ветер шевелил грязные листья, которые летали по пустынному двору. Он оперся лбом о холодное стекло и закрыл глаза. Он устал. До боли.До жжения в глазах. До онемения в пальцах. Боль была душевная. Ему было невыносимо здесь находится. Хотелось снять кожу и сделать всё, чтобы больше этого не слышать и не видеть. Устал быть взрослым, когда ему всего семнадцать. Устал считать деньги. Устал просыпаться с тревогой, засыпать в тишине, полной криков. Устал тащить на себе эту ломаную, гнилую семейную конструкцию. — Завтра свалю… — прошептал он, сам не веря в сказанное. Но голос его был тихим. Слишком тихим. Неуверенным. И внутри всё понимало — он пока не готов. Но это "пока" становилось всё короче...