Мягкие лапки.

Послеобеденное солнце скользит по парте, грея своими лучами ученика, что сидел за ней подставляясь под ласковые касания. Сакура Харука сидит, подперев щёку рукой, лениво водит ручкой по полям тетради. За окном цветут вишни — настоящий вид для аниме-картинки, вот только Харука довольствовался не только ласковыми лучами, но и теплой ладонью в своей двухцветной копне волос. — Ты опять мурчишь, — усмехается Мицуки, бесцеремонно теребя чёлку Харуки. — Я не мурчу, — бурчит староста, но не отстраняется. Ресницы мягко подрагивают от удовольствия. Он не врал, просто не мог сдержать звук рвущийся из груди. Это не было мурчанием, точно нет. Он же не кот, верно?  — Конечно, нет, просто воздух вибрирует, верю, — Мицуки смеётся и лезет второй рукой, теперь слегка массируя виски и движется дальше по-периметру волосяного покрова головы товарища массажными движениями. Сакура Харука, тот самый, который ещё год назад шарахался от прикосновений как от огня, краснея хлеще цвета томатов, теперь добровольно превращался в человеческую подушку для всех, кому не лень. Вот сейчас, например, Нирей проходит мимо и между делом касается его плеча— и Харуке так хорошо от этого простого касания, что он жмурится, мягко выдыхая. — Снова на солнышке греться вышел, котик наш, — подшучивает Акахико, подсовывая под его локоть шоколадку. — Ммм, — только и выдыхает Сакура. Да, у него появился вкус к прикосновениям. Жажда, что сидела в нём всё это время, медленно наполнялась — как миска молока перед мурлыкающим котом.  Не знавший тепла и заботы в прикосновениях, а только боль и разочарование, он избегал их как огня, не веря, что может быть иначе. Однако, люди, что уже год были с ним бок о бок и видели его неприглядные стороны, по-прежнему были рядом и Сакура был бы дураком, если бы не позволил себе попробовать. Так он и оказался здесь. Питая своего прожорливого «монстра» теплыми и ласковыми прикосновениями окружающих его людей. И близкие люди будто бы почувствовали это — кто-то приобнимал его, проходя мимо, кто-то дотрагивался до плеча или ладони, а пару раз Хаято и вовсе позволял себе сесть ему на колени — как ни в чём не бывало, весело обсуждая что-то со своим учеником.  — Тебе удобно? — однажды всё же решил осведомится Сакура, когда Хаято устроился у него на коленях, листая мангу.  — А тебе? — Хаято поворачивает голову, и глаза у него лукавые, тёплые. Сакура молчит. Ну конечно удобно. Настолько, что сердце бьётся медленно и ровно, как если бы он спал. Этот контакт не был нежелательным или слишком навязчивым, он просто был. Суоу не пытался быть ближе чем уже есть, и у Харуки хоть и минимальный, но кусочек личного пространства оставался. Однако, он обнимает парня в повязке за талию, думая как бы устроиться поудобнее, Хаято чмокает его в нос — просто так, будто это норма — Сакура не вздрагивает. Он только прищуривается и втягивает воздух через нос, словно в этот  момент почувствовал вкус чего-то сладкого. Голову кладет на плечо Хаято, прикрывая веки.  — М-м… снова клубничный шампунь? — дразнит Хаято. — А ты опять пользуешься моментом, — бурчит Сакура, но щёки розовеют, а из груди снова рвется смущающий звук. Староста больше не убегает от рук, не отдёргивает плечи, не замыкается в себе. Он как уличный кот, который наконец-то поверил, что его не бросят — и теперь ходит за каждым, кто проявит к нему ласку. Хотя, это немного не верное утверждение. Ходит он только за особо близкими людьми, и то, о том, что он нуждается в прикосновениях нет нужды просить. Они и сами знают.  А уж когда Мицуки в один из дней обнимает его сзади и просто расслабляется, положив подбородок ему на плечо, Сакура только тяжело вздыхает. — Что, опять хочешь моего тепла? — спрашивает он, без тени иронии, а Мицуки смеётся. — Да ты просто обогреватель с функцией «урчит». Но в классе его всё чаще называют по-другому. Не Сакура и не просто Харука. Даже не староста.  — Котёнок. — Ласковое, с лёгкой усмешкой. Он фыркает, делает вид, что возмущён, но на самом деле… ему приятно это слышать. Принимает, несмотря на сколько это смущающе звучит.  И если честно, ему этого не хватало всю жизнь. Теперь он не просто позволяет касаться себя — он напитывается этим, как солнцем сквозь окно, как дождём в жаркий день. Он больше не боится. Потому что теперь знает: прикосновения — это не всегда боль. Иногда это уют, нежность и забота.