Stai attento alla luce

      Уже неделя, как на ферме созрели инжиры. Тяжёлые, как мешочки с морским песком, мягкие, липкие — так легко не заметить их в высокой траве, раздавить ненароком и измазать в соке ладонь. Томмазо старается аккуратничать и обходить их стороной. Он не хочет прикасаться к Лучо грязными руками. Хотя и знает, что тот не возразит. Он всегда был такой — забавно небрежный и находящий прелесть в несовершенствах. В липких пальцах, лунных кратерах, пошарпанной мебели и куртке с разодранным рукавом.              Томмазо это знает. Но ему всё равно всегда хочется беречь Лучо — словно какого-то редкого жука в коллекции, пронизанного булавкой. Даже в такие моменты. Когда его посеченные волосы щекочут бровь Томмазо, когда они сидят под смоковницей и так увлечённо целуются. В щёки, уголки рта, горбинку носа, кончики бровей, чуть ниже уха, стирая губами белый грим.              Сегодня воздух пахнет мёдом, и солнце какое-то особенное — не белое, не золотистое, а словно лимонное, как на пожелтевших от времени полароидах. Рядом с Лучо начнёшь верить, что заборы — это зоопарки для деревьев, а у природы есть глаза. Томмазо, кажется, поверил ему раньше всех. Он лежал на траве, пожёвывая колосок, и на какой-то миг подумал, что грех будет такую погоду упустить — надо устроить съёмку. И тогда показалось, что солнце его мыслям подмигнуло.       Но в итоге камера так и осталась томиться на штативе. Оса уже трижды пробежалась по её линзе. Рядом дремала среди маргариток покинутая гитара. Палетка — чуть дальше. Томмазо просто не смог сдержаться. Вот так глупо и неожиданно. Пока выстраивал композицию, примерялся и настраивал фокус — он был спокоен, как штиль. Держался. Пока подбирал для Лучо что-нибудь подходящее из его пёстрого, но небогатого гардероба — витал в какой-то вдохновлённой эйфории, но держался. И держался бы и дальше, когда пришла пора наносить грим. Но Лучо в тот момент так расслабленно сидел под этой чёртовой смоковницей, в процессе ещё и покуривая — какой-то магией он наловчился делать это так, чтобы не мешать работе Томмазо, — и так беспечно улыбался, обнажая неровные зубы, что что-то в Томмазо перемкнуло. В груди затрепетала его влюблённость. Словно материализовалась — стала настолько осязаемой, что, казалось, её можно потрогать.       Томмазо держался до тех пор, пока не пришлось выпутывать из его макушки маргаритку, как-то пробравшуюся под берет. Тогда он окунул пальцы в волосы Лучо — и так и не вынырнул.       Теперь весь труд насмарку. Размазалась от поцелуев помада, осела на губах Томмазо. Белая краска течёт по шее, как молоко, забивается в морщинки. Терпкая на вкус, солоноватая от пота — день сегодня выдался парким. И голубые тени больше не тени — теперь это слёзы, что ребёнок дорисовал своей кукле акварелью. Лучо зовёт свой грим маской. Это с ней он — творец, музыкант, гениальный Лучо Корси, реинкарнированный кусочек Дэвида Боуи, маленькая, но яркая звёздочка на миланском небе. А под ней — просто Лучо. Которого не знает никто, кроме парочки друзей.       Томмазо знаком с его маской так же хорошо, как с ним самим. Он смог в ней разглядеть мириады персонажей — нежного Пьеро, инопланетянина, любимого менестреля короля, ангела глэма, золотую рыбку, воображаемого друга-рокера из головы непослушного мальчишки. Это всё он. Милый Лучо и его сотни жизней. Он проживает их все одновременно.       Томмазо постоянно находит в этой маске новых, незнакомых персонажей. И ответственно оживляет сквозь свою камеру каждого из них.       Порой будоражит до кончиков пальцев, что эта маска доверена ему. Именно ему, Томмазо, и только ему Лучо вручает кисть и позволяет её наносить. И только ему позволяет разрушать, смазывать и обезображивать.       Это больше, чем доверить саму душу. Больше, чем доверить самого себя.       Он делает это и сейчас. Непривычно много доверяет. Томмазо это чувствует. Лучо редко позволяет целовать себя так — откровенно, почти жадно. В его мире, сотканном из аппликаций, словно бы не принято выражать любовь телесно. Любовь в его песнях — любовь к волнам и подсолнухам, к девушке, которой не существует, к далёкому другу, к которому даже не прикоснёшься. Он и сам едва ли существует в своём теле. Наверное, плоть его даже утруждает. Он никогда не ухаживает за своими чудными волосами, смолит, будто лёгкие у него гранитные, ест слишком много жирного, никогда не беспокоится о солнечных пятнах и морщинах. Ведёт себя так, словно тело — последнее, о чём стоит думать существу, у которого есть кое-что поважнее. Душа.       Наверное, поэтому Томмазо и боится прикасаться к Лучо грязными руками. Это слишком большая честь — осязать его тело. Порой кажется, Лучо только ему это и позволяет. Томмазо приземлённее — увы, он нуждается в эмпирическом, и порой одной платонической связи ему мало. За это Лучо его и любит. Томмазо — словно проводник между его космосом и этой планетой.       Но сейчас он полностью здесь. На Земле. Духовно и телесно. Обвивает своими костлявыми руками шею Томмазо, жмётся грудью к нему, а лопатками — к шершавой смоковнице. И так открыто, с мечтательной улыбкой на губах, даёт себя целовать. Как угодно. Где угодно.       Возможно, так сильно их опьянило это солнце. Каждого по-своему. Для Томмазо оно стёрло грань между вдохновением и желанием, для Лучо — между телесным и тем, что внутри.       Томмазо исследует новые грани. Касается то к ключицам, то к острому кадыку, к каждой родинке на своём пути. И Лучо принимает всё. Порой он даже сам направляет Томмазо, погрузив пальцы в его грубые волосы. Но нет — не отводит от мест, где касаться нельзя, просто даёт подсказки. Сейчас он доступен весь. Полностью. В каждом сантиметре.       На самом деле, Томмазо никогда не нуждался в чём-то большем, чем ему позволяли. Лучо — он как эти сладкие инжиры. Можно спокойно жить, когда их совсем нет под рукой. Но если видишь вдруг созревшую ветку — непременно срываешь всё и ешь, пока не заурчит живот. Вот и сейчас. Пока он к этому готов, Томмазо будет целовать каждое его ребро под задравшейся футболкой, будет опускаться ниже и ниже.       Лучо смеётся от щекотки, когда губы касаются ниже пупка. Он разморённо дышит, жмурится, как ленивый кот, и прячет за беретом лицо — всё, кроме глаз, — когда губы добираются до его члена. Он не против. Он знает, как важно для Томмазо изредка выражать свою любовь вот так — сквозь тело. Кивком Лучо даёт ему знак: бери, делай всё, что хочешь.       Томмазо не надо ничего взамен. Его с ума сводит лишь то, как тонкие, жилистые пальцы Лучо лохматят его волосы. Ненарочно. Порой они даже задевают щеку, когда случайно соскальзывают ниже. Лучо изрезал себе все подушечки, пока рвал колоски и пытался повторить свой любимый фокус — сыграть на травинке как на гармошке. Томмазо это замечает, когда тот, посмеиваясь, рукой отгоняет комара от его носа. Каждый порез замечает. И то, что Лучо свои любимые брюки опять в траве замарал, тоже. Томмазо, конечно, его неопрятность не разделяет. Он и сам, что греха таить, раздолбай не меньший, а в чём-то и больший, но вещи привык беречь. По крайней мере, относительно. Будь это кто другой — Томмазо давно бы уже, наверное, его отчитал, будто дитя, искупавшееся в луже. Но Лучо это не касается. Лучо не принадлежит Земле, потому не обязан следовать её правилам.              Если у природы и правда есть глаза, Томмазо надеется, что сейчас она не подглядывает.              А ещё хватает Лучо совсем ненадолго. Для него тяжело поймать настроение, чтобы выжать хоть грамм удовольствия. Но в моменты, когда это удаётся, он становится чувствительным, как мышиный хвост. Жаль, Томмазо не видит во всей красе его лицо в этот особенный момент. Лучо так и прячется за своим зелёным беретом. Жмёт его к губам, в него же выдыхает самый громкий и прерывистый стон. Зато за ним не прячутся глаза. Эти его печальные, блестящие, тёмные, будто крепкий чай, глаза. И Томмазо чутко наблюдает, как он на миг морщит лоб, как в неге опускаются белые ресницы, как прилипли ко лбу волосы и как по переносице бежит божья коровка, а Лучо её и не замечает.              Жаль, камера это никогда не поймает.              Утерев запястьем рот, Томмазо тянется навстречу. Щелчком сбивает эту божью коровку, чем снова смешит Лучо, и целует его между бровей. Тот уже едва держит веки поднятыми. Лучо сонный, но довольный, будто после целого дня на провинциальном пляже. Он понимает, что удовольствие по-хорошему должно быть взаимным, так что теперь его очередь. Но едва он поднимает руку, как Томмазо его останавливает и мотает головой. Не надо. Ему не нужно ничего больше. Лучо вздыхает. Он чувствует себя чуть неловко, но смотрит на приятеля с благодарностью. Вряд ли у него сейчас хватило бы сил ответить сполна.              Томмазо стирает пот со лба и хочет помочь с этим Лучо — убрать его мокрые волосы. Но едва успевает прикоснуться, как понимает, что пальцы липкие, как после мёда. Он всё-таки вляпался ладонью в переспевший инжир. Поморщив губы, отряхивает руку и судорожно ищет, чем бы вытереть. Но Лучо безразлично. Он поджигает себе сигарету, улыбается так беспечно, как ни в чём ни бывало берёт Томмазо за запястье и сам жмёт его ладонь к щеке. Будто говорит так — прикасайся. Любыми руками. Как только захочешь.              Трепещет бельё на красно-желто-зелёных прищепках. Где-то глухо поют птички.              Камера мигает, как бы напоминая о себе. Потерев глаз, Томмазо выпрямляется, отряхивает от травы колени.              — Продолжать надо бы, — говорит, намекая на съёмку.              Лучо устало морщит нос. Наблюдает, как друг, хмуря брови, возится с перенастройкой камеры, и понимает, что слишком многое надо привести в порядок. В первую очередь — себя. И мазню на лице.              — Томá, подай, — мямлит он, кивая на валяющуюся далеко палетку.              Но Томмазо мотает головой, сопроводив это взмахом руки. Мол, не стоит.              — Похер уже.              — Но надо же… — Лучо обводит пальцем свой растёкшийся грим, не в силах закончить фразу.              А друг, отвлёкшись от камеры, поднимает на него взгляд. Пристальный, уверенный и в то же время — бесконечно вдохновленный. Похоже, Томмазо только что разглядел в его маске нового персонажа. И мягко, но непреклонно констатирует:              — Не надо.