трупный яд.

Хочется прижать ладони к ушам. Захлебнуться, набрать в карманы камни, уйти на дно и не подниматься. Он прижимает вместо ладоней к ушам руку к кобуре. Через мгновение взводит курок, срываясь на крик. Он тонет и так. Он – лишь кролик, зажатый в чешуйчатых кольцах удава. Лишь хрустящая и трепещущая закуска в лапах самой судьбы. Или бога. Кому как верится. Кому как подходит. Он двигается через года наощупь и стремглав. Он – дитя перестройки и кризиса. Он – дрожащий пистолет в ладонях власти, что хранит лишь искаженное воспоминание об ушедшей эпохе. И в мире иллюзий, воспоминаний и осыпающихся со скользящей змеи чешуек-месяцев, для него кинжалом блестит Боков. Пронзает насквозь ткань бытья, вспарывает ее как брюхо всего существа, названного реальностью, а после позволяет воздуху наполнить вены и артерии, вызывая остановку сердца. Хочется прижать ладони. Прижать ладони к чужой груди, ухватиться за чужие плечи и провести по чужим волосам. Захлебнуться, позволить делить с собой воздух, уйти на дно в этом. Превратиться в отраженный свет, а после согреть чужое стойкое сердце – сердце мудрое, выверенное на весах самой Фемиды и такое холодное. «Зла становится все больше, настолько, что от него нельзя отделаться» – а Злобину бы этим злом поделиться из губ в губы. Отравиться им, отравить другого… или же нет. Излечиться, отчиститься в стоне, прикрытых глазах и касаниях горячих ладоней. Он – Ванька в посмертье. Он цепляется за труп давно сгнившей системы, плывущей по реке смерти прямо в чистилище. Он – трупный яд, текущий с клыков. А клинок, вонзенный в этот труп, это Боков. Это что-то бесконечно сильное. Что-то бесконечно крепкое и бесконечно звенящее в этой реке. Далекое и вонзенное в твою же ногу. Холодное и обжигающее одним ебаным едким замечанием. Хуй сбежишь, но и не догонишь. В легких звенит «не оставляй меня», когда Боков расспрашивает его про имя и возраст. В горле стоит «заметь меня», когда его спрашивают про несостыковки, про которые должно быть стыдно. В глазах… В глазах пустая преданность собачья. Песья. Завяжи Боков веревку прямо на той же шее, которой он касался, пытаясь отрезвить Злобина, Ванька бы пошел за ним и в топкие воды, и в бурные потоки. В бреду бессонных ночей и дремот, когда чужие горячие руки – такие настоящие и при этом являющиеся лишь воспоминанием, – касались его щек, боков и разбитых коленок, он просил убить его. Тянулся к губам, к говору и редкой улыбке. Просил утопить его в реке смерти, просил отпустить все грехи, просил проклясть его. Стать черной вороной и белой овцой, вернуться в свою шкуру и принять на себя любую провинность человечества – если мир при этом встанет на ноги и перестанет переливаться чешуйками судьбы-удава. Это – его жертва. Его попытка утонуть, его попытка осушить соленые воды Стикса. Он думает о том, как прижимается к чужому плечу ночью. Думает о своем дыхании на нем. О том, как чужие пальцы разобьют уложенную по моде стрижку, переберут каждую прядь, словно это лишь паутинки ядовитого паука, подбирающего место для новой жертвы. О тихом «все хорошо, Вань» с этим гребанным говором, который он перехватит через несколько дней сосуществования в одном кабинете. О громком «прости», произнесенном в сотый, тысячный, миллионный раз за вечер, в котором он тонет как в болоте. О том, как чужие пальцы будут вести по его спине, снова касаться боков с синяками от рук, за которые недавно цеплялись, желая управлять всем. О том, как он пропахнет чужими сигаретами и том, как чужие отросшие волосы пропахнут его парфюмом, который он купил лишь для того, чтобы создавать иллюзию – очередную, из сотен иллюзий, которые составляют мир. Иллюзию, что он достоен. Иллюзию, что он серьезен. Иллюзию, что в свои двадцать четыре года с одним расставанием, одним разбитым сердцем и одним трупом за спиной он способен стать кем-то в маленьком забытым богом, наукой и властью городе. Хотя, это же, по сути своей, и не было уже важно. Он хотел стать кем-то для Бокова. Но никем, больше способного малого ему и не стать. Лишь продолжать ступать следом в ледяную реку, не стягивая с шеи веревки, и понимать, что в этих топях он лишь ведомый щенок, когда Евгений Боков – статный, взрослый и беспощадный коршун.