Ты слишком темпераментная Минервочка

Минерва в третий раз поправила волосы у виска, взглянула на себя в зеркале и быстро стянула с плечей лёгкий серый кардиган — тот делал её слишком строгой. Под ним была блузка с тонкими пуговицами и аккуратным кружевом на манжетах. Она провела пальцами по горлу, будто проверяя, не сбивается ли дыхание. Сегодня ей не нужно было идти к Альбусу. Но она всё равно шла. Как и всегда — будто по внутреннему зову, не поддающемуся логике. Она открыла дверь его кабинета бесшумно, как всегда. Альбус сидел за письменным столом, склонившись над каким-то свитком. Его волосы отливали серебром в свете свечей, рука водила пером с такой грацией, что Минерва ощутила, как по позвоночнику прошёл ток. Его пальцы… Если бы он знал, как часто она представляла, как эти пальцы коснутся её тело. Талию. Бёдер. — Дорогая, — он поднял глаза и улыбнулся. — Ты как всегда неожиданно. Но я рад.Подойди. Она чуть не прикусила язык. Он всегда так говорил. Рад. Как будто это ничего не значит. Как будто её сердце не стучит громче от каждого его взгляда. — Я принесла отчёты по распределению преподавательской нагрузки, — отозвалась она, стараясь не выдать, как её охватывает дрожь от его взгляда. Он взял папку, их пальцы почти соприкоснулись, и Минерва не отдёрнула руку — наоборот, задержалась на долю секунды дольше, чем нужно. Но он, как обычно, не отреагировал. Он никогда не замечал. Или делал вид, что не замечает. Она смотрела, как он изучает документы. Линия его челюсти. Морщины у глаз. Его губы — скупая, но такая родная линия. Ей хотелось наклониться и коснуться их. Просто провести пальцем. Или губами. Он посмотрел на неё вдруг, прямо, неожиданно — и она ощутила, как внутри что-то сжалось. — У тебя всё в порядке, дорогая? — спросил он. — Последнее время ты часто бываешь задумчива. “Я думаю о тебе, идиот,” — хотелось сказать ей. — “О том, как ты пахнешь. О том, как звучишь, когда смеёшься. О том, как было бы — если бы ты прижал меня к этому столу.” Но она лишь чуть улыбнулась. — Всё в порядке, Альбус. Просто конец семестра. Он снова кивнул, как всегда принимая её слова за правду. А она встала, подошла к полке с книгами, просто чтобы двигаться. Она не могла дышать рядом с ним. — Посмотри сюда, — сказал он мягко. — Мне кажется, ты увидишь то, чего вижу и я. Не показалось же? Я прав? Он поднёс пергамент так близко, что его рука почти касалась её плеча. Её глаза скользнули по строкам, но разум отказывался воспринимать текст. Она чувствовала запах его кожи — тонкий, тёплый, с лёгкой горчинкой старых книг и жасмина. Он был слишком близко. Слишком. Его дыхание едва касалось её шеи. Или это она себе придумала? Минерва почувствовала, как у неё перехватило горло. Мир сузился до точки, где были только они. Её сердце стучало слишком громко. Она так хотела его… — Вот тут, — сказал он, указав на строчку, — не совпадает с… Минерва? Она уже отступала. Легкий шорох мантии. Шаг назад, сбитый. Она не могла стоять рядом с ним. — Извини, — выдохнула она, не глядя ему в глаза. — Мне… немного нехорошо. Она почти выбежала из кабинета, не дожидаясь его ответа. Голоса в коридоре звучали приглушённо, как под водой. Ноги сами вели её по лестнице, вниз, в сторону её покоев. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Она прислонилась к стене, разжав ворот мантии и стянула резинку с волос, позволив им упасть на плечи. Её рука дрожала, когда она дотронулась до шеи, туда, где, казалось, ещё осталось тепло его дыхания. Минерва встала перед зеркалом. В её глазах было что-то дикое, растревоженное. Она наклонила голову в сторону и провела пальцами по обнажённой шее — чуть выше ключиц. Кожа горела. Она зажмурилась, глубоко вдохнула. Медленно выдохнула, будто пытаясь изгнать из себя это наваждение. Но тело не слушалось. Оно жило по своим правилам. Оно хотело одного: его. Пальцы сжались в кулак. — Чёрт побери тебя, Дамблдор, — прошептала она. — Или догадайся. Или отпусти. Время шло. Она заставила себя сесть за проверку домашних работ. Почерк Поттера был, как всегда, неразборчив. Грейнджер — образцово. Уизли — копия Поттера, только с помарками и вырванным листом в конце. Она щёлкнула красным пером по полям: «Невнимательность в формулировке. Переписать.» Но мысли были не здесь. Они то и дело возвращались в кабинет Дамблдора, к его голосу, близости, теплу… его полной, непробиваемой невинности в этих моментах. Или нарочитой слепоте? Иногда ей казалось, что он чувствует всё, но молчит. А иногда — что он просто не умеет любить так, как она. Перо упало из руки. Минерва провела ладонью по глазам и встала. Она прошла в ванную. Сняла одежду медленно, (блин, оказаться с ней и дать ей то что она жаждет)с усталостью, будто каждая пуговица — тяжёлый груз. Горячая вода смыла напряжение с плеч, но не с мыслей. Мыло пахло розмарином, но ей хотелось другого запаха — того, который витал в его кабинете. Её пальцы задержались ниже живота... Закрыла глаза. Представила, что это не её рука. Что это его рука. Минерва резко открыла глаза, будто уличив себя в чём-то непозволительном. Вытерлась, завернулась в мягкий плед и пошла в спальню. Комната была тихой. Просторной. Слишком просторной. Кровать — огромной, вычурной, с резным изголовьем. Она легла, натянула одеяло до подбородка. Подушка была холодной. Простыни тоже. Она перевернулась на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Сердце билось неровно. — Почему ты не здесь? — прошептала она в темноту. — Почему я не могу тебя почувствовать? Она закрыла глаза, и в темноте перед ней всплыло лицо Альбуса. Его спокойный взгляд, мудрые глаза, губы, которые почти никогда не прикасались к ней — и всё же она их знала, до боли, до последнего изгиба. Её ладонь медленно скользнула по простыне — туда, где должно быть тепло. Где должен быть он. Но там была пустота. — Я устала, — шепнула она. — Хотя бы с тобой… хотя бы ночью… я не хочу быть одна. Слёзы не пришли. Их давно уже не было. Осталась только тишина и жгучее, безответное желание. Она прижала колени к груди, сжалась в комок, будто пытаясь занять меньше места в этой огромной постели. Следующий день был серым — туман завис над Хогвартсом тяжёлым покрывалом. Учительская наполнялась медленно: шелест мантии, чавканье чая, глухие фразы о домашках и невыученных заклинаниях. Минерва сидела в углу, ближе к окну, держа чашку с горячим чаем в тонких пальцах. Её взгляд скользил по каплям на стекле, но мысли уносились прочь. Она снова вспомнила ту ночь. Ту страшную, первую, седьмого ноября. Когда они вдвоём стояли на пороге дома Дурслей. Когда в пледе, на руках, лежал крошечный мальчик с лбом в форме молнии. Она тогда не сдержалась. Заплакала, впервые за долгие годы — прямо там, под фонарём, у этого скучного дома на Тисовой улице. И он подошёл. Не сказал ни слова. Просто обнял. Осторожно, почти несмело. Его рука скользнула по её спине… а потом — коснулась талии. А после… чуть выше. Почти на поясницу. Он не сжал, не удержал — просто коснулся, и этот жест был не как у коллег, не как у друзей. Она замерла тогда. От тепла. От тяжести его ладони. От того, как близко был он. Она чувствовала его запах — тот же, что и вчера. Легкий, сухой, терпкий, будто смесь старой бумаги и ириса. И что-то внутри неё дрогнуло. Так тихо, что она тогда подумала — показалось. Но не показалось.(а она была замужем, но всё равно не хватало). С тех пор прошло одиннадцать лет,а она всё ещё чувствовала тот момент под кожей. — Минерва? Её выдернул голос Флитвика. — Что? — Ты уже десять минут держишь чашку и не делаешь ни глотка. Всё в порядке? Она чуть улыбнулась, отводя глаза. — Просто вспоминаю. — Что-то хорошее? Она сделала глоток. — Что-то… невозможное. Минерва только подняла чашку снова, когда дверь в учительскую скрипнула. На пороге стоял Северус Снейп, как всегда чёрный, как ночь, с лицом, в котором всё — колкость, скука и раздражение. — Минерва, — произнёс он, будто каждое слово ему досаждало. — Я только что возвращался от директора. Минерва отложила чашку и выпрямилась. — И? Снейп чуть приподнял бровь, будто не вполне одобрял, зачем он вообще передаёт чужие послания. — Альбус просил передать, что он хотел бы вас видеть. Немедленно. Минерва на долю секунды замерла. — Он сказал — зачем? — Нет. И, поверьте, мне неинтересно. Снейп развернулся и, как всегда, удалился, оставив за собой легкий запах зелий и чего-то горького, словно дёготь. Минерва осталась на месте. Руки лежали на коленях, но пальцы сжались в материю мантии. Он позвал. Не по расписанию. Не из вежливости. Просто… позвал. Сердце отбилось в груди лишний раз. Она поднялась. Исправила складку на мантии, как будто этот жест мог вернуть ей равновесие. Под взглядами нескольких коллег — кто-то вежливо, кто-то с лёгким интересом — она вышла из учительской и направилась по коридору, знакомому до боли. Шаги отдавались гулко. Тот же витраж, те же лестницы. И всё же в груди — трепет. Она поднялась по спирали, постучала в дверь. — Войдите, — раздался его голос. Мягкий. Чуть усталый. Она вошла. Альбус стоял у окна, руки за спиной. Он обернулся, и в глазах его было что-то необычное. Тёплое — да. Но и… уязвимое? — Спасибо, что пришла, дорогая, — тихо сказал он. — Северус сказал, что это срочно. — Не срочно. Просто… Она чуть нахмурилась, сдерживая ком в горле. — Что-то случилось? Он подошёл ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она ощутила ту же дрожь, что и вчера. — Нет. Ничего плохого. Просто… вчера ты ушла так внезапно. И я… я почувствовал, что что-то не так. Он посмотрел ей в глаза. Медленно. Внимательно. — Минерва… с тобой действительно всё в порядке? Она внутренне сжалась. Как в юности, когда он вызывал её в кабинет после дуэли с мальчиком из Слизерина. Как тогда, когда она пришла к нему в слезах после смерти матери. Как в те бесчисленные вечера, когда он терпеливо учил её превращать птицу в кубок — и говорил, что у неё «невероятная воля». Она не могла сказать ему правду. Не могла сказать: «Я думаю о тебе так, как не должна. Я хочу, чтобы ты держал меня ночью, чтобы ты касался меня, чтобы ты смотрел на меня иначе. Но ты видишь во мне ребёнка. Ученицу. Коллегу. Никогда — женщину.» — Всё в порядке, — отозвалась она, собравшись. Голос звучал спокойно, даже слишком. Альбус прищурился. — Дорогая… Она отвела взгляд. — Просто плохо спала. У Гарри снова начались кошмары, я читала отчёт Помфри. Он чуть кивнул. Кажется, принял объяснение. А может — снова предпочёл не копать. — Прости, что потревожил тебя, — сказал он. — Я просто… волнуюсь. Ты для меня всегда была чем-то вроде… Он запнулся. И она, зная, что он скажет дальше, сжала зубы. — …дочери, — произнёс он. Именно так. Каждое слово, как нож. Сладкий, медленно вонзающийся нож. Она улыбнулась. Настоящая, тёплая, красивая улыбка. И такая печальная. — Я знаю, Альбус, — тихо ответила она. — Я всегда знала. И это было правдой. Слишком правдой. Он подошёл и положил ладонь ей на плечо. Легко. Почти незаметно. Но тепло от этой руки растеклось по её телу, как огонь. — Я всегда гордился тобой, Минерва, — сказал он. — Ты стала тем, кем я бы и сам хотел быть. Сильной. Честной. Человечной. Она кивнула. Если бы он не убрал руку, она бы, возможно, заплакала. Но он убрал. И шагнул назад. Вежливо. Осторожно. Как всегда. Она поняла: он и правда не знает. Он не может знать. И, может быть, так и лучше. День шёл своим чередом. Минерва стояла у доски, как всегда — идеально выпрямленная, с прической, не выдающей ни малейшего признака вчерашней бессонной ночи. Рядом — чёткие формулы трансфигурации. Голос звучал уверенно: — А теперь, мистер Финниган, пожалуйста, объясните классу, почему у вас получилась чайная чашка с ушами. Смешок прокатился по рядам. Минерва подняла бровь, но в уголках губ пряталась лёгкая тень улыбки. — Я… эм… добавил слишком много фокуса на форму ушей, профессор, — пробормотал мальчик, глядя на свою странную посуду. — Это ясно, — сухо произнесла она. — Но следующую чашку я попрошу сделать без выражения недовольства на лице. Класс засмеялся громче, а она отступила на шаг назад и оглядела зал. Обычный урок. Обычный день. Шум учеников. Скрип перьев. Взмахи палочек. И только внутри — не так. Внутри у неё было странное напряжение. Нечто, что не отпускало, будто невидимая нить, тянущаяся к кабинету на вершине башни. К мужчине, который назвал её дочерью. К его голосу, его взгляду, его тёплой, честной заботе, от которой становилось только больнее. Она прошлась между рядами. Девочка из Пуффендуя нервно ковырялась в задание — Минерва наклонилась и поправила её движение палочки, касаясь пальцев. Голос был всё такой же спокойный. Контроль. Дисциплина. Спокойствие. И только когда она вернулась к своему столу, стоя немного в стороне от класса, её взгляд на мгновение рассеялся. На секунду она потерялась в пустом углу аудитории. Она представила, как он стоит там. Молча. Просто смотрит. Не как отец. Не как директор. Не как учитель. А как мужчина. Прекрати, — сказала она себе. — Сосредоточься. Минерва медленно вдохнула. И снова стала собой. — Осталось десять минут. Завершите работу и подготовьтесь к проверке, — громко и чётко произнесла она. — Кто допустит превращение предмета в неустойчивую форму — останется после урока. И всё снова стало на свои места. Снаружи — Хогвартс. Внутри — буря. Аудитория опустела. Последний ученик захлопнул дверь, за которой осталась лёгкая волна голосов и шагов в коридоре. Минерва осталась одна. Только скрип перьев и мягкий шум дождя за окнами. Она присела за свой стол. Ровная стопка работ, чернильница, вечное перо. Всё по местам. Всё — как должно быть. Но внутри… Внутри что-то не умолкало. Она чувствовала это с утра. Даже не с утра — со вчерашнего дня. Или — все эти годы. Просто сейчас это стало невыносимо явным. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Что это было? Почему она до сих пор… чувствует? Ей не двадцать. Она не юная девушка с влюблёнными глазами и надеждами, которые можно обернуть в письмо. Ей — больше. Гораздо больше. Она — зрелая, сильная, уважаемая. Заместитель директора. Строгая, умная, уравновешенная. И всё же… В груди горело. Низкое, тяжёлое, почти физическое чувство. Как будто в ней жила одна большая, нерастраченная тоска, и с каждым взглядом Альбуса — эта тоска разгоралась. Плотная, горячая, неуместная. Она чувствовала, как в животе что-то сжимается, едва вспоминала его голос. Его руку на её плече. Его запах. Что со мной? Минерва провела пальцами по виску. — До каких пор… — прошептала она в пустоту. — До каких пор это будет продолжаться? Всё внутри неё сопротивлялось. Её разум требовал тишины. Порядка. Самообладания. Но тело… тело жило своей жизнью. Оно хотело тепла, прикосновений, близости. Хотело того, чего не получало уже много лет — и, возможно, никогда не получит. Ты же не ребёнок, Минерва, — сказала она себе. — Ты знаешь, как держать себя в руках. Но всё равно… всё равно она ощущала, как внутри неё живёт это пламя. Глубоко, как древнее заклинание, которое нельзя ни произнести, ни развеять. Оно только ждало — одного взгляда, одного слова, одного прикосновения. Всё тело всё ещё помнило ту ночь. Каждый нерв — как после грозы. Пульсация под кожей, тяжесть в груди. Ты слабая, — тихо сказала себе она. — Слишком взрослая, чтобы так чувствовать. Слишком умная, чтобы так желать. Она сделала глоток и зажмурилась. В голове вдруг всплыла картина — совсем не та, что она хотела видеть этим утром. Альбус. И Грин-де-Вальд. Она помнила тот день. Нет, не момент, когда он признался — Альбус никогда не говорил этого прямо. Но она видела. Она всегда видела. Тот взгляд. Ту боль. Ту нежность, которую он больше никогда не позволил себе. Он любил его. По-настоящему. Безмерно. И это чувство оставило в нём что-то необратимое. Как в ране, которая не заживает — но с которой учишься жить. И она… она не могла бороться с этим. Вот почему она сказала да Эльфинстоуну. Не потому что любила. А потому что хотела спрятаться. Сбежать. Забыть. Ты ведь знаешь, что он никогда не будет твоим, — сказала она себе тогда. — Так хотя бы не останься одна. Но даже в ту первую брачную ночь — в том доме, с этими новыми простынями, с запахом вина и лаванды — она, лежа под мужем, думала только об Альбусе. Видела только его лицо. Его глаза. Она чувствовала вину. Но и не могла иначе. Это неправильно, Минерва, — снова сказала она себе. Но голос внутри был другим: А что в этом мире вообще правильно, если ты живёшь всю жизнь, мечтая о человеке, который даже не знает, как ты смотришь на него, когда он отворачивается? Она встала, подошла к окну и посмотрела на двор Хогвартса. Студенты уже торопились на завтраки. День начинался. Ветер с озера был влажным, пронизывающим. Серый день, холодный воздух. Пахло осенью, сырой землёй, водорослями и мокрыми листьями. Минерва шла вдоль берега, словно сама не замечая, куда ведут ноги. Шарф сбился с плеча, волосы спутались, шаг был неуверенным. Внутри — всё звенело. Мелкие искры боли по нервам. Слабость. Опустошение. И бесконечное, выматывающее одиночество. Она остановилась на краю воды, где шорох камней перекрывался едва слышным плеском. Села. Медленно, прямо на землю, не заботясь о сырости. И расплакалась. Не вслух. Не судорожно. Просто — тихо. Беззвучно. Как будто вода уходила изнутри, вместе с самоконтролем, с гордостью, с привычкой быть сильной. Почему он? Почему всё это? Почему я не могу просто быть свободной от него? Слёзы текли по щекам, падая на перчатки. Её плечи дрожали. Она не слышала, как приближаются шаги. Не почувствовала, как рядом села тёплая, знакомая фигура. Лишь тогда, когда сильная рука медленно коснулась её плеча — она вздрогнула. — Минерва, — тихо, почти шёпотом. Она замерла. На секунду хотела выпрямиться, спрятать слёзы, стереть их рукавом. Но не смогла. Слишком устала. Слишком многое в ней уже оборвалось. И тогда он осторожно притянул её к себе. Не властно. Не снисходительно. Нежно. Минерва прижалась лбом к его груди. Она всё ещё плакала — теперь в него, в его мантию, в его тепло. Его ладонь лежала на её затылке, пальцы бережно перебирали её волосы. Слёзы продолжали стекать — упрямо, неумолимо, словно за все годы, что она заставляла себя молчать и держаться. И вдруг — его ладонь поднялась. Осторожно. Медленно. Он коснулся её щеки и мягко стёр слезу под глазом. — Прекрасная ты моя… — выдохнул он, почти не осознавая, что говорит вслух. Минерва застыла. Она не понимала, откуда в его голосе столько нежности. И не смела поднять глаз. — Я часто думал, — продолжил он тихо, почти на ухо, — что тебе следовало снова выйти замуж. После Эльфинстоуна. Он провёл пальцами по её виску, убрал прядь волос за ухо. Она всё ещё не могла говорить. — Ты провела с ним всего три года, Минерва… и потеряла. Это было несправедливо. — Он замолчал, вдохнул глубже. — Но ещё несправедливее то, что с тех пор ты одна. Она чуть отстранилась, наконец осмелившись взглянуть ему в глаза. — Альбус… — Посмотри на себя, — прошептал он. — Ты сильная. Умная. Блестящая. Но ещё — такая красивая. И добрая. И тёплая… несмотря на весь твой ледяной фасад. — Он усмехнулся. — Ты слишком прекрасна, чтобы быть одна. Эти слова, такие простые, прозвучали для неё, как заклинание. Будто кто-то отворил дверь в комнате, где годами не было воздуха. Она посмотрела на него — и не могла дышать. Её губы дрогнули. — Я не могла… — прошептала она. — После него. Она всегда была страстной женщиной, но годы, казалось, только усилили эту черту. В конце концов, она была ведьмой. Магия текла по ее венам, проникая в каждую клеточку ее тела. А с магией приходит определенная... интенсивность. Потребность в физической связи, в страсти, удовольствии и освобождении. Обычно женщины в её возрасте не думают о постеле, но она…у неё всегда мокро между ног… — Я просто… Я думаю, я проклята, — продолжила она, почти усмехаясь. Но горько. Без улыбки. — Во всём, что касается любви. Альбус нахмурился, не понимая. — Первый… — Она замолчала. — Ты же помнишь, Дуггал, был магл. Мы были совсем юные. Он… был добрый, открытый. Но поняла что не смогу жить с маглом. — Ты боялась? Минерва кивнула. — Я не могла сказать ему, что я ведьма. Я жила в страхе, каждый день. А потом… просто исчезла. Сама всё разорвала. До того, как он начал задавать вопросы. Она выдохнула. На губах дрожала горечь. — А потом был Эльфинстоун. Он… он был добрым. Я правда пыталась. Я думала, что если буду стараться, если научусь любить — всё получится. Но я только всё испортила. Он умер так скоро, и я осталась с одна. Мы так старались завести детей…но у меня не получилось… Её голос стал хриплым. — Я не переживу третьего раза, Альбус. Я не верю, что для меня это возможно. Каждый раз я или теряю, или разрушаю сама. Так что… Она опустила голову, снова пряча лицо в его мантии. — Так что мне проще остаться одна. Он сидел молча. Только сжимал её крепче. Тепло, бережно. Без попыток переубедить. Без осуждения. Лишь чуть тише, в волосы: — А если ты не проклята? А просто ещё не встретила того, кто не уйдёт? Она медленно повернулась и подняла глаза. Альбус тоже посмотрел на неё. Близко. Слишком близко. В этом взгляде не было ничего показного, ни случайности, ни игры. Только правда. И он её увидел. Её желание. Всё — в одном взгляде. Он не отводил глаз. Он понял… Ни один из них не говорил, но слова будто звучали в воздухе: я тебя люблю. Я тебя всегда любила. Почему ты не видишь? Он был Альбус Дамблдор — он умел читать людей. А особенно — её. Он первый отвёл глаза. Аккуратно поднялся, стряхнул с мантии сухой лист. — Уже прохладно, — сказал он мягко. — Нам стоит возвращаться, Минерва. Она молчала. Он подал ей руку. Она не сразу взяла её. Когда их пальцы соприкоснулись, она почувствовала — он чувствует. Но не позволяет себе. Он помог ей встать. Не смотрел больше в глаза. Сделал шаг вперёд, идущий по мокрой тропинке, по направлению к замку. А она осталась на секунду стоять, чувствуя, как что-то важное между ними не умерло — но осталось невысказанным. ——— Альбус сидел в своём кресле у камина, склонившись над чашкой остывшего какао. Огонь потрескивал, отбрасывая колеблющиеся тени на стены. Но он не замечал ни света, ни тепла. Мысли не давали покоя. Он вспоминал её глаза. Сегодня. У озера. Этот взгляд — полный боли, желания, молчаливой мольбы. Его сердце сжалось. Он сжал пальцами чашку, будто это помогло бы заглушить то, что впервые за много лет пробрало его до костей. — Милая… — прошептал он. Как я не увидел? — горько подумал он. Как я мог быть настолько слеп? Годами смотреть в эти глаза — и не понимать? Или… просто не хотел понимать? Он закрыл глаза. Влюблена. Влюблена в меня… Слово это — опасное, неудобное, слишком живое — эхом разносилось внутри него. Он чувствовал, как его сердце реагирует, дрожит, вспоминает прикосновение её пальцев, её тепло рядом. Но вместе с этим приходила и другая, холодная мысль: А я не могу… дать ей то, чего она хочет. Просто..не умею .. Он встал, прошёлся по кабинету. — Это ведь Минерва, — произнёс он вслух. — Моя ученица. Моя подруга. Моя соратница. Моя гордость… Он остановился у окна, глядя на ночь над Хогвартсом. — Но я не тот, кто ей нужен. Он вспомнил Грин-де-Вальда. Вспомнил, как легко, как глубоко он однажды отдал своё сердце — и как дорого заплатил за это. Сколько лет он строил вокруг себя стены. И теперь… теперь она стоит у этих стен с открытой душой. И он не может — и не должен — ответить. — Я слишком стар. Слишком изломан. Слишком опасен. Она достойна кого-то целого. Живого. А я — лишь тень. Он медленно сел обратно в кресло и закрыл лицо ладонями. Прости меня, Минерва. Прости за то, что заметил слишком поздно. И за то, что всё равно не смогу… Он сидел в кресле, глядя на угасающий огонь, и в памяти всё сильнее проступало другое лицо. Тот, кого он так и не смог изгнать из сердца. Грин-де-Вальд. Геллерт. Имя всё ещё отзывалось внутри чем-то глубоким. Таким, что не проходит с годами. Не выветривается. Не отмирает. Он вспомнил, как они стояли на чердаке дома в Годриковой Впадине. Как их взгляды горели от одинаковой мечты. Как он тогда думал, что любовь — это именно это: великая идея, страсть, разрушение границ. И каким разрушением это стало на самом деле. Он прошептал его имя. Тихо, как заклятие. Как будто признавался самому себе в том, о чём не имел права забывать. — Я всё ещё… — Он осёкся. — Всё ещё не могу разлюбить. Вот почему он не позволял себе чувств к Минерве. Вот почему её взгляд не мог быть встречен взглядом в ответ. Не потому, что она была моложе, или ученицей, или потому что не была достойна. Она была. Более чем. Но в сердце Альбуса, как в заколдованной комнате, всё ещё стоял силуэт человека, который однажды превратил его любовь в предательство. Он встал и подошёл к зеркалу. Смотрел на себя. Старого. Одинокого. Мудрого — и в то же время по-юношески испуганного перед тем, что снова может потерять себя. — Минерва… — выдохнул он. — Прости. Я бы хотел… но я всё ещё наполовину с ним. Ночь. Тишина в Хогвартсе была почти магической — слишком глухой, слишком полной, чтобы быть обычной. Минерва лежала в постели, сжав кулаки на простынях. Дышала резко. В груди всё клокотало: обида, усталость, гнев — и любовь. Такая, что жгла кожу изнутри. Она не могла больше молчать. Хватит. Хватит прятаться. Хватит страдать в одиночестве. Она резко встала, накинула халат поверх ночной рубашки. Волосы были распущены, дыхание сбивчиво. Она не зажигала свет. Просто вышла — быстро, решительно, как будто боялась передумать. Коридоры были пусты. Только портреты шептались за её спиной. Она дошла до двери его кабинета. Постучала — один раз. И сама открыла. Альбус сидел у камина, задумчивый, с книгой в руках, но не читал. Поднял глаза — и замер. Минерва стояла в проёме. В темноте. Без макияжа, в халате, с лицом, на котором больше не было ни маски учительницы, ни достоинства, ни ледяного спокойствия. — Минерва? — тихо спросил он. Она вошла. Дверь закрылась за ней почти бесшумно. — Я больше не могу, — выдохнула она. — Я больше не выдерживаю, Альбус. Он встал. Подошёл к ней. — Что случилось? — Всё. Всё случилось. Всё, чего ты никогда не замечал. Она сделала шаг ближе. В её голосе дрожала не истерика — правда. — Я влюбилась в тебя, когда была ещё студенткой. И думала — пройдёт. Но не прошло. С годами стало только хуже. Ты стал моим профессором. Моим наставником. Моим другом. А потом… я просто смирилась. Я жила, как могла. Была рядом. Молчала. Она улыбнулась — криво, почти в отчаянии. — Я вышла замуж, чтобы забыть тебя. Думаешь, я хотела быть с Эльфинстоуном? Нет. Я просто пыталась жить, как будто ты для меня — никто. Но даже в пастели, рядом с ним, я представляла тебя. Твоё лицо. Твоё тало. Твои руки. Он молчал. — А ты… ты ни разу не посмотрел на меня как на женщину. Ни разу не понял. Или… догадывался и молчал. Альбус закрыл глаза. На мгновение. Потом подошёл ближе. И очень тихо сказал: — Минерва… если бы я не любил Геллерта… Если бы он не был частью меня даже сейчас… Если бы моё сердце не принадлежало ему так глубоко, что я сам уже не могу его вернуть… Он выдохнул. — Ты была бы моей женой. Она не дышала. Просто стояла. В абсолютной тишине. — Я бы выбрал тебя. Не из жалости. Не из долга. А потому что ты — лучшая из всего, что было в моей жизни. Самая верная. Самая живая. Самая сильная.Самая красивая женщина… Она чувствовала, как её сердце рвётся пополам. — Но я не могу, Минерва. Не могу любить так, как ты заслуживаешь. Моё сердце… оно всё ещё с ним. Хоть я и проклинаю себя за это. Тишина. — Ты считал, что я некрасивая? Или уже старая? Альбус медленно отставил бокал. Посмотрел ей в глаза. Очень внимательно. Почти болезненно. — Минерва, — произнёс он. — Ты хочешь правду? — Только её. Он кивнул. — Тогда слушай. Ты — одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел. Она чуть скептически фыркнула, и он остановил её лёгким движением руки. — Даже сейчас, поверь, старшеклассники глотают слюни, когда ты проходишь мимо. Особенно шестой и седьмой курс. Они, конечно, боятся тебя до дрожи — но одновременно смотрят, как зачарованные. Я замечаю это. Всегда замечал. Она не двигалась. Только глаза её стали немного шире. Альбус продолжал: — У тебя прекрасная фигура, Минерва. Не строгая — чуткая. Живая. Изящная. Каждый твой шаг — точен и грациозен, как у хищной кошки. И если бы ты только видела себя со стороны… Ты — женщина, в которой всё: ум, сила, достоинство — и… ты умеешь быть мягкой. Это видно. Это тянет. Он чуть наклонился вперёд. Голос стал ниже. — И у тебя… самые красивые глаза, которые я знаю. Они… не просто смотрят. Они вбирают в себя человека. Пронзают. В них глубина — и боль, и вера, и сдержанное чувство, которое… если бы ты захотела, могло бы разрушить любого мужчину. Он замолчал. Минерва не сводила с него взгляда. Впервые за столько лет она позволила себе поверить — пусть на миг — что он действительно видел её. Всю. Не просто коллегу, не просто магического теоретика, не просто декана… а женщину. — Ты никогда не говорил этого, — прошептала она. — Я не имел права, — ответил он. — Но теперь… ты заслужила знать. Она медленно накрыла его руку своей. Осторожно. Почти благоговейно. — Я не прошу тебя любить меня, Альбус. Я просто хотела знать, что ты видел меня. Что я… не была для тебя пустым местом. Он сжал её пальцы. Легко. Тепло. — Ты была для меня светом. Даже когда я сам давно жил в тени. Она смотрела на него, и уже не было в ней учёной строгости, ни уязвимости — только желание, рожденное десятилетиями любви. Её лицо приблизилось к его. Губы почти коснулись его губ. И в этот момент он очень мягко отстранился. — Минерва… — тихо. — Ты выпила. Немало. Она застыла. Моргнула. Отпрянула. — Завтра тебе будет плохо, — добавил он с виноватой нежностью. — И ты будешь себя за это ненавидеть. Она молчала. Потом быстро выпрямилась, стараясь сохранить остатки достоинства. Как всегда. — Прошу прощения, Альбус, — сказала она сухо. — Я не должна была… — Нет. — Он встал, сделал шаг назад. — Наоборот. Прости меня. Она повернулась к нему, недоуменно. — Прости, что не могу ответить. Я бы хотел… Минерва стояла несколько секунд, потом медленно кивнула. — Я поняла. Спасибо, что был честен. И, не глядя на него, она направилась к двери. Её шаги были слишком выверенными, чтобы не быть выстраданными. Дверь закрылась за ней почти бесшумно. Он остался стоять один. А в его руке ещё чувствовалось тепло её пальцев. Прошла неделя. Минерва не могла спать. Она вертелась в постели, то прижимаясь к подушке, то сбрасывая одеяло, как будто тело её горело. Её мысли снова и снова возвращались к одному и тому же образу. Альбус. Только он. Она представляла, как он смотрит на неё — не так, как обычно. Не с добротой наставника, не с уважением коллеги, а с чем-то глубже. С жадностью. С притяжением. Она зажмуривалась, прижимаясь к собственному телу. Воображала, как его ладони скользят по её спине. Как он склоняется к ней, дышит ей в ухо. Как он не сдерживается больше. Как он принадлежит ей, хотя бы на один миг. Но этого не было. Никогда не будет. Она знала это. Но жажда не утихала. Она могла спать с кем угодно. Могла забыться… Но это было не то. Это было другое. Минерва села в постели, опустив голову. — Чёрт бы тебя побрал, Альбус, — прошептала она с дрожащими губами. — Почему ты не можешь быть просто мужчиной? Тишина не ответила. Только за окном завыло — будто сама ночь сочувствовала ей.

***

Когда часы пробили полночь, Минерву охватило внезапное, отчаянное желание.  Через мгновение она уже не находилась в своей спальне, а стояла перед дверью Дамблдора. С тихим заклинанием она проскользнула внутрь, ее сердце колотилось от предвкушения и страха. В комнате было темно, лишь слабый свет луны проникал сквозь окна. Минерва разглядела под одеялом фигуру Дамблдора, его грудь вздымалась и опускалась при каждом вздохе. Она бесшумно подошла к кровати, ее шаги заглушал плюшевый ковер. Когда она приблизилась, глаза Дамблдора дрогнули и открылись. На мгновение он выглядел растерянным, дезориентированным. Но когда его взгляд упал на Минерву, его глаза расширились от шока. —Минерва? - прошептал он, его голос был грубым от сна. —Что ты здесь делаешь? Глаза Минервы блестели от непролитых слез, а голос дрожал, когда она говорила. —Альбус, пожалуйста. Я больше не могу… ради меня пожалуйста, пожалуйста, умоляю… —Дорогая, ты не будешь жалеть? Она стояла на коленях рядом с кроватью, сжимая руками подол ночной рубашки. — Я знаю, что должна оставить тебя в покое, но мое желание к тебе непреодолимо. Всего одна ночь, Альбус. Одна ночь, чтобы обнять тебя, почувствовать тебя внутри себя... и, клянусь, я больше никогда не буду тебя беспокоить. Дамблдор уставился на нее, выражение его лица было нечитаемым. Долгое, мучительное мгновение Минерва боялась, что он снова откажет ей. Что он прогонит ее прочь, отвергнув ее мольбы и ее страсть. Но затем он медленно протянул руку и взял ее лицо в свои ладони.  —Я позволяю тебе, делай так как ты хочешь, дорогая, я не буду отталкивать тебя. Я подарю тебе эту ночь, если ты так жаждешь. — Его большие пальцы смахнули начавшие было капать слезы, прикосновение было нежным и успокаивающим. В её глазах загорелся новый голод. Она чувствовала, как от её тела исходит жар желания, а сердце колотилось от предвкушения. Ее руки слегка дрожали, когда она потянулась к подолу мантии Дамблдора, медленно поднимая его вверх, открывая все больше его подтянутых ног. Она опустилась перед ним на колени, ее руки не покидали его халата. С нарочито дразнящей медлительностью она задрала ткань выше, обнажив его мускулистые бедра и контур растущего возбуждения, напрягшегося на фоне мантии. Минерва облизнула губы в предвкушении, голод в ее глазах становился все сильнее. —О, Альбус, - промурлыкала она, проводя пальцами по внутреннему шву его мантии, — я жажду попробовать тебя на вкус. Почувствовать твою твердость на языке, услышать твои стоны удовольствия…’ Дамблдор затаил дыхание, его тело напряглось от ее дерзких слов. Минерва заметила, как увеличивается выпуклость на его мантии - свидетельство того, что его желание совпадает с её собственным. Ободренная, она наклонилась вперед, прижалась к его коже и нежно поцеловала внутреннюю сторону бедра. —Пожалуйста, - дышала она, прижимаясь к нему, - позволь мне доставить тебе удовольствие. Позволь мне показать тебе всю глубину моей страсти. Едва заметно кивнув, Дамблдор выполнил ее невысказанную просьбу. Не теряя времени, Минерва распахнула его мантию, чтобы полностью обнажить его великолепный член. Она благоговейно смотрела на него, восхищаясь его размером и красотой. Не в силах больше сопротивляться, она наклонилась и провела языком по его нижней стороне, прослеживая пульсирующую от возбуждения вену. Дамблдор вздохнул, его рука легла на ее затылок. Минерва восприняла это как поощрение, обхватила губами головку его члена и нежно пососала. Вкус его кожи, ощущение его на языке опьяняли. Она хотела большего. Минерва начала покачивать головой, с каждым движением все глубже погружая его в рот. Ее рука поднялась, чтобы погладить то, что не поместилось, пальцы заплясали по чувствительной коже. Она слышала учащенное дыхание Дамблдора, его стоны наслаждения наполняли комнату. Эти звуки подстегивали ее, заставляя входить в него еще глубже. —Минерва, - задыхался Дамблдор, его голос напрягся от удовольствия, - твой рот... это божественное ощущение. Она хмыкнула в ответ, и вибрация заставила Дамблдора вздрогнуть. Он крепче вцепился в ее волосы, направляя ее движения. Минерва полностью отдалась ему, потерявшись в его вкусе и ощущениях. Она с новой силой стала сосать его, чувствуя, как его член дергается во рту, сигнализируя о приближении оргазма. Она удвоила усилия, желая лишь одного - вкусить его сперму. С последним вздохом Дамблдор кончил. Его член пульсировал у нее во рту, а сам он изливался ей в горло. Минерва глотала каждую каплю, наслаждаясь его соленой сладостью. Когда он медленно размягчился в ее рту, она отпустила его, облизнув напоследок, и удовлетворенно улыбнулась. —Тебе же понравилось, Альбус? - спросила она, ее голос был хриплым от удовлетворения. —Это было... весьма необычно. Твои навыки впечатляют. Я никогда не чувствовал такого удовольствия.  Она улыбнулась ему, в ее глазах мелькнул озорной огонек. —Я рада, что тебе понравилось, Альбус. Но видишь ли, это было только начало.  Дамблдор поднял бровь, заинтригованный ее словами. —О? И что же, скажите на милость, вы задумали? Минерва поднялась на ноги, ее движения были плавными и чувственными. Она приблизилась к Дамблдору и прижалась к нему всем телом. Её руки прошлись по его груди, прослеживая линии мышц под мантией. —Ну, профессор, - промурлыкала она, прижимаясь губами к его уху. —Я хочу чувствовать тебя внутри себя,доведи моё желание до конца, прошу тебя Альбус.  У Дамблдора перехватило дыхание от ее смелого заявления. Его руки легли на ее бедра, притягивая ее ближе. —Минерва, ты уверена? Мы уже перешли одну черту... —Давай пересечем еще несколько- перебила она, ее голос был густым от желания. —Я хочу тебя, Альбус. Я хочу чувствовать твой член глубоко внутри меня, растягивая меня, доводя до высот наслаждения, которых я жаждала пол века. Дамблдор на мгновение замешкался, борясь с собой. Но ощущение тела Минервы, прижавшегося к его телу, запах ее возбуждения, голод в ее глазах - все это было слишком сильно, чтобы сопротивляться. Ее руки пытались застегнуть застежки его мантии, отчаянно желая почувствовать. Дамблдор, казалось, разделял ее желание: его пальцы ловко расстегивали пуговицы на блузке, открывая кремовые груди. Он провёл губами по её шее, покусывая и посасывая чувствительную кожу. Минерва откинула голову назад, и с ее губ сорвался вздох. Пользуясь случаем, Дамблдор уделил внимание ее грудям: его руки обхватили их, а рот сомкнулся вокруг затвердевшего соска. Минерва вцепилась в его волосы, прижимая его к себе, и волны удовольствия обрушились на нее. Она чувствовала, как между ног нарастает жар, а возбуждение увлажняет трусики. Дамблдор, казалось, почувствовал ее потребность. Его рука скользнула вниз по ее телу, забралась под пояс юбки и прижалась к ее бугорку. Минерва выгнулась навстречу его руке, отчаянно желая большего прикосновения. —О да милый , - задыхаясь, прошептала она, упираясь бедрами в его руку. —Ты такой вкусный и горячий, я так хотела попробовать тебя. Давай теперь входи в меня. Мне нужно чувствовать, как ты заполняешь меня.  Дамблдор не нуждался в дополнительном поощрении. Он быстро сбросил мантию, и его обнаженное тело предстало перед ним. Минерва залюбовалась им, ее глаза голодно блуждали по каждому дюйму его тонизированной плоти. Она выпуталась из юбки и трусиков, обнажившись перед ним. Дамблдор окинул взглядом ее тело, его глаза потемнели от желания. Он потянулся к ней, его руки обхватили ее бедра, и он без труда поднял её.  Минерва обхватила его ногами за талию, и головка его члена уперлась в ее скользкий вход. Мощным толчком бедер Дамблдор глубоко вошел в нее. Они оба застонали от этого ощущения, их тела прилегали друг к другу, словно были созданы друг для друга. Дамблдор начал двигаться, его член скользил в её вагину. Минерва отвечала на каждый толчок, ее бедра двигались в такт его движениям. —————— Комната наполнилась звуками их занятий любовью - шлепки кожи о кожу, стоны и вздохи наслаждения. Минерва чувствовала, как внутри неё нарастает давление, как её тело сжимается вокруг члена Дамблдора. —Я уже близко, Альбус, - задыхалась она, впиваясь ногтями в его плечи. —Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. О, Боги!! Дамблдор удвоил усилия, его толчки стали сильнее и глубже. Минерва чувствовала приближение оргазма, спираль внутри нее наматывалась все туже и туже. Последним мощным толчком Дамблдор отправил ее за грань. Тело Минервы забилось в конвульсиях, стенки ее тела сжались, и она разрыдалась в его объятиях. Через несколько мгновений Дамблдор последовал за ней и с гортанным стоном вошел в нее. Они надолго застыли в объятиях, их тела блестели от пота, а сердца бились в такт. Наконец Дамблдор поднял голову с ее плеча, на его лице появилась довольная улыбка. —Это было... трансцендентно - пробормотал он, убирая прядь волос с лица Минервы. Минерва наклонилась к нему, прижалась губами к его уху и прошептала: —Это значит, что мы сделаем это снова. И еще раз. И снова. Пока никто из нас не сможет пошевелиться. Дамблдор вздрогнул от ее слов, почувствовав, как его напряженный член снова начал возбуждаться. Похоже, аппетит Минервы был далеко не удовлетворен. И он был более чем счастлив услужить ей.