Это только сейчас, это не повторится

      В клубе накурено и душно. Бешено переливаются разноцветные огни закрепленного под потолком светового оборудования. Локация, прямо сказать, не новая и далеко не самая популярная, потому и вид в целом имеет соответствующий — затертый и откровенно паршивый. Одна из ламп истерично барахлит, заливая хаотично-красным светом юношу, стоящего в первом ряду чуть сбоку от центра сцены.       Ему все равно.       Собравшаяся на концерте толпа принимает выступающую группу без особого энтузиазма, но и откровенной неприязни не выказывает тоже, а потому напоминает больше аморфную массу, только занимающую собой и без того тесное пространство. Они шумят, болтая о своем, они душат.       Он этого не замечает.              На фоне гудящей толпы Фаенон, безусловно, выделяется. Ненамеренно и незаметно для самого себя. Просто так получилось. Он другой, он выглядит совершенно по-другому. И речь здесь даже не о том, что его светлая льняная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами смотрится довольно несуразно и подходит скорее для семейных выходных за городом, чем для шумного концерта, где в любую секунду на нее может пролиться чье-нибудь пиво. Взгляд. Его взгляд, его завороженное выражение лица. Он — единственный в зале, кто выглядит по-настоящему живым. Он и чувствует себя также. Безумно, яростно живым. Сердце колотится, перебивая даже чересчур громкую ударную установку, а взгляд прикован к юноше с гитарой.       К юноше, что выделяется ничуть не меньше.              Пока Фаенон светлым пятном портит общий мрак толпы в зале, Мидей, не сговариваясь с ним, делает то же самое на сцене: изводя стальные струны гитары, он выглядит сосредоточенно, но эта сосредоточенность не может скрыть страсть его увлеченных глаз. Не может это сделать и плохое освещение. Его волосы, сияющие градиентом от медового золота до огненного зарева, выбиваются из стройного хора покрашенных в черный длинных волос остальных музыкантов. Этим он выделяется? В глазах мало заинтересованных зрителей — да. Фаенон же знает — Мидей солнце сам по себе. Он теплый, яркий, интенсивный; иногда обжигающе горячий, а иногда — недосягаемо далекий. И в его, Фаенона, мире, заката не случалось с тех пор, как они познакомились. ​      Музыка стихает, и в зале зажигается искусственный свет, ослепляя привыкшую к полумраку толпу. Люди беспорядочным потоком расползаются по углам, скучающие лица сменяют друг друга, но Фаенону до них нет никакого дела — тенью свернув за сцену, он безуспешно пытается слиться со стеной и стреляет глазами в поисках своего личного источника света.       Сейчас он напоминает совсем маленького, но уже познавшего все проявления преданности щеночка. Такой же восторженный и нетерпеливый, готовый начать скулить в ожидании своего человека. Но скулить не приходится — Мидей спускается со сцены и идет прямо к нему. Он не знает, каких усилий Фаенону стоит удержать порыв запрыгнуть на него прямо сейчас. Запрыгнуть и повиснуть на шее, виляя невидимым хвостом так сильно, чтобы тот мог отогнать от них всех вокруг. Прямой взгляд в сияющие голубые глаза — нет, Мидей все знает. Знает и ценит заботливую попытку не разрушить его образ в глазах других людей.       Впрочем, образа как такового и нет, как нет и запрета на невинные объятия, а потому как только Мидей оказывается рядом, Фаенон безо всяких промедлений отлипает от стены и протягивает руки, смыкая их на сильной спине, обжигающее тепло которой ощущается даже сквозь влажную ткань красной рубашки. После — слегка треплет по собранным в высокий растрепанный пучок волосам и утыкается носом в шею, кончиком ощущая бьющийся в венке пульс. Живой. Пронзительно живой.       Мидей не протестует — какое там, протест ведь только раззадорит изголодавшегося по вниманию щенка. Да и, откровенно говоря, он сам ужасно соскучился, а потому объятия кажутся по-настоящему спасительными, и он отвечает тем же, сминая светлую, приятную на ощупь ткань.       Сзади дурными голосами согруппников доносится приглашение отметить первое серьезное выступление, но Мидей, чуть вывернувшись из объятий, отмахивается.       — У меня дела.       Его «дела» смотрят на него глазами ярче звезд и утягивают за собой прочь из прокуренного клуба. Его «дела» толкают его в ближайшую подворотню, словно в самом глупом фильме, и, прижав к кирпичной стене, осыпают нетерпеливыми, но трепетными поцелуями щеки, скулы, глаза, лоб, снова скулы. Мидей не успевает за потоком омывающей его ласки, он невольно щурится, когда мягкие губы мажут по скуле, и притягивает его к себе ближе. Он не может не улыбаться, видя Фаенона таким.       Мидей даже не догадывается, что и сам выглядит не менее взволнованным. На щеках цветет чужое дыхание, превращаясь в едва различимый румянец. Мидей хочет задать вопрос, ему правда важно узнать одну вещь, ужасно важно, вот только… Вот только соскучившиеся губы запечатывают его вопрос уверенным поцелуем. Устоять невозможно, и он без колебаний вовлекается, разделяя их общую нехватку друг друга. Сильные руки находят приют на талии Фаенона, сжимают, тянут на себя, а он в ответ — спускается губами чуть ниже, оставляя свою нежность на изгибе шеи, тыкается языком в бьющуюся венку и следует вдоль нее по чуть загорелой коже, пока не упирается в красный узор татуировки.       — Подожди, — Мидей все же предпринимает попытку озвучить будто бы уже и не имеющий особого смысла вопрос, но сам же и проваливает её, как только встречается с обезоруживающим своей откровенностью взглядом. Он поддается и в этот раз сам тянется за поцелуем — уже чуть менее невинным. Фаенон до одурения сладкий и отзывчивый; его мягкие, податливые губы позволяют углубиться, и Мидея от этого отчаянно ведет. От окутывающей их свежей вечерней прохлады не остается и следа. Если не остановиться сейчас — станет невозможно.       Горячие ладони опускаются на мягкие щеки и слегка отстраняют юношу, позволяя заглянуть в его мерцающие глаза. Мордашка Фаенона в этом положении выглядит совершенно очаровательной. Мидею хочется потрепать его за щеки, а еще — губами запечатлеть этот образ в мельчайших деталях, не пропустив ни одного миллиметра. Фаенон, оторванный от процесса, смотрит преданно, с готовностью. А после — перехватывает ладони Мидея в свои и осторожно тянет немного ниже. Влажные губы касаются костяшек. Медленно отмечая нежностью каждый выступ, каждую впадинку, Фаенон не сводит с него глаз. Так красноречиво. Так откровенно.       — Фаенон, подожди, — Мидей повторяет чуть серьезнее, цепляясь за последний шанс озвучить свой вопрос. Потому что дальше — уже точно не сможет. Он почти сдался. Глаза напротив округляются, невидимый хвост, что еще мгновение назад бился во все стороны в немом восторге, замирает.       — Я спросить хотел, — подушечки больших пальцев осторожно скользят по коже, оставляя после себя приятное ощущение легкой шероховатости.       — Да.       — Что — «да»?       — Все. О чем бы ты меня ни спросил, мой ответ будет «да».       Фаенон, кажется, знает наверняка, чего можно ожидать. Он верит безоговорочно и не ищет подвоха. Да и, чего греха таить, он влюблен настолько сильно и безнадежно, что даже не будь этого всеобъемлющего доверия — все равно бы согласился на все.       — Дурак, — Мидей улыбается, тянется и целует в кончик носа, совсем не в силах удержаться, — Я про песню спросить хотел. Ту, что последней была. Как она тебе, только честно? — Он неожиданно серьезнеет и будто бы даже немного… волнуется?       Фаенон изображает задумчивость. Не за тем, чтобы вспомнить песню или подобрать правильные слова, а лишь ради того, чтобы еще хотя бы мгновение видеть Мидея таким. Таким трепещущим и даже немного смущенным. Таким неуверенным — кажется, впервые.       — Она мне больше всех понравилась, — не врет.       Глаза напротив блестят искренним благоговением, Мидей не смеет сомневаться в его словах. Ему хочется излить тираду чувств, объяснить каждую ноту и слово, но Фаенон — это видно — все понимает. Не глупый же, наверняка догадался, кому песня посвящена. А если все же нет, то это тоже не страшно — Мидей готов доходчиво объяснить. Без слов. Объяснять снова и снова.       Он тянет его на себя, удерживая лицо в ладонях, и прижимается лбом ко лбу. Вслушивается в частое дыхание и невольно улыбается. Улыбается так, что болят щеки, но с Фаеноном по-другому и не бывает. Губы находят знакомое тепло и соприкасаются — настойчиво, жадно, томительно. Кто из них первым обнажает зубы против мягкой плоти сказать сложно — но это определенно становится приглашением к соревнованию, в котором заведомо не будет проигравших.       — Есть деньги на такси?              — В такое время? Шутишь?       И вправду шутит. Смеется, хватает за руки и тянет на широкую улицу. Ни к чему им душный салон дешевой машины, когда есть опустевший проспект и бескрайнее небо над головами. И пусть сегодня звезд на нем не видно — это все не важно. Вместо звезд сияют их глаза, улыбки, смех. Сияют поцелуи на коже и чувства глубоко внутри. Они и сами — чистый свет, что постепенно скрывается в полумраке городской ночи, но лишь за тем, чтобы не разделять его ни с кем. Ни к чему весь остальной мир, пока друг у друга есть они.