Кое-что общее

      Здесь душно.       Зал огромный, но дышать нечем: пламя свечей выжигает из воздуха кислород, копоть оседает на стенках гортани, и магия — тёмная, холодная, густая, — забивает поры, будто талый воск.       Джеймс примёрз подошвами к паркету. Он не может пошевелиться и даже сжать кулаки: пальцы не слушаются, ладони мокрые, ему страшно так, как никогда не было — поворотный момент, пресловутая точка невозврата. У него больше нет выбора.       Реддл, Тёмный лорд, говорит много, громко, но Джеймс почти не слышит его: слова сливаются в низкий шипящий гул, в них что-то про могущество чистой магической крови, не идущей ни в какое сравнение с грязной кровью маглорождённых, и Джеймс на секунду вспоминает Лили, а потом выцепляет взглядом лицо из толпы — и забывает обо всём.       Регулус стоит там, по левую руку от Реддла. Он собран, спокоен, и глаза его неподвижны, как озёрная вода. Джеймс столько раз наблюдал за ним, что безошибочно угадывает пустое выражение фактического отсутствия, свойственное обоим братьям Блэк, но особенно ярко проявляющееся в напряжённой линии сжатых губ Регулуса, в его безупречно ровной спине и осторожных, поверхностных вдохах. Он где-то далеко — где-то, где не нужно прятать себя в скорлупу, — иначе давно заметил бы Джеймса, робко мелькающего в последнем ряду за затылками жадно внемлющих.       Это к лучшему, думает Джеймс, что Регулус его не видит: он единственный, кто смог бы всё изменить. Образумить, прогнать, разоблачить — пусть и нечего разоблачать, но даже смерть не страшна, если от его руки.       И всё же Джеймс боится. Не умереть, а преодолеть рубеж, свернуть с дороги из жёлтого кирпича в непроходимую чащу, оставить привычное ради неизвестности, ради того, кто не ищет взглядом его лицо среди безликих.       Их не должно быть здесь, и тем не менее они оба в чёрном, стоят в душном зале поместья Малфоев, слушают проповедь, не разбирая слов: Регулус наверняка знает речь Реддла наизусть, а Джеймсу до его речей нет никакого дела. Он ждёт знака. Приказа. Непростительного в грудь. Чего угодно, лишь бы наконец необратимо ступить за грань.       Пульс вибрирует на барабанных перепонках. Размазанный по стенам тягучий голос гудит в полых костях, тревога кипит в крови, вздувается нервно артерия на взмокшей шее, время тянется-тянется — и нет конца ожиданию. Джеймс, кажется, или вот-вот грохнется без чувств, как трепетный первокурсник под распределяющей шляпой, или сойдёт с ума и начнёт швырять авады без разбора. Вероятно, он уже сошёл с ума, раз явился сюда добровольно, и смиренно слушает, и не собирается убить каждого присутствующего, но если это действительно так, если в нём не осталось ни капли здравомыслия, то Джеймс точно знает, когда начался его путь по наклонной: он помнит этот момент как самый болезненный и яркий — момент, когда Регулус Блэк, намертво вцепившись пальцами в локоть старшего брата, переступил порог их купе.       Хмурый мальчишка с чёрными кудрями и тяжёлым взглядом, взрослый не по годам, держащийся особняком, стремящийся занимать как можно меньше места, издавать как можно меньше звуков — он не сказал ни слова, а Джеймс ни на секунду не отвёл от него взгляд. С того дня и до сих пор Джеймс не отводит взгляда, в то время как Регулус старается его взглядов не замечать.       Регулус говорит, что это бессмысленно и безнадёжно, и "Мерлин всемилостивый, отстань, Поттер, у нас с тобой нет ничего общего". Небо — земля, день — ночь, лёд, пламя, одноимённые полюса магнита, что бы это ни значило.       Разные. Несовместимые. Так он считает — и, конечно же, ошибается.       Есть единственный способ доказать, который Джеймс ещё не испробовал, и прямо сейчас он создаёт будущее для них обоих: всё или ничего, никаких полумер, компромиссов и серого цвета. Он не простит себя, если не превратит мечту в реальность.       Его мечта стоит по левую руку от Реддла, присутствует номинально, невидяще смотрит в окно, завешенное прозрачным тюлем. Тюль чуть колышется в беспорядочном потоке упругого тёплого воздуха, но Регулус недвижим, как статуя. Он, инородная бледная тень, не вписывается в окружение; его будто вырезали из книги про вейл и приклеили к агитплакату: прекрасные мальчики сражаются в священной войне, своей красотой прославляют смерть — стань героем, умри вместе с ними, но не обращай внимания на боль в их глазах. Джеймс готов умереть за него, за прекрасного мальчика, которого любит настолько сильно, что любовь эта, как адское пламя, грозит уничтожить всех: она не светлая, не окрыляющая; она — та тёмная, неизводимая сторона души. Его неотъемлемая часть.       Поэтому он здесь. Ради любви, или маниакальной одержимости, или того необъяснимого, что горит в нём, когда он думает о Регулусе — Реджи, святые небеса, его Реджи, его наваждение, — о мучительно безразличном взгляде, о том, каким нежным становится этот взгляд в нелепых, робких фантазиях. И в смелых снах. Даже сейчас, когда Джеймс наблюдает за ним с противоположного конца зала, в груди трескается сахарная корочка и течёт сквозь поры мёд, надежда, тоска, ненасытное стремление к тому, кто стремится прочь.       Здесь, в этом застывшем сумраке планета сходит с орбиты, все детали головоломки обращаются в пепел, больше нет никаких дилемм, и вопросы решаются сами собой: ответом всегда был и будет Регулус. Только он один, только ради него стоит дышать, даже если всё, что отпущено Джеймсу — видеть издалека резкую линию его узких плеч.       За гулом сердечного ритма в ушах он не сразу слышит своё имя. Джеймс-Джеймс-Джеймс — кажется, будто рассудок взывает к нему из глубины души, где умирают в агонии принципы вместе с верой в торжество милосердия.       Джеймс.       Джеймс Поттер.       Серые глаза оживают, вспыхивают в изумлении. Регулус отчаянно вглядывается в лица, в пустоты за капюшонами. Его фигура вытягивается, как напряжённый нерв.       Безликая масса впереди редеет, расступается, а Реддл — Тёмный лорд — произносит с демонстративным добродушием:       — Выйди, Джеймс. Мы хотим поблагодарить тебя за твою преданность.       За твоё предательство — читается между строк.       Джеймсу пока ещё не всё равно, но он крайне к тому близок: Регулус смотрит на него — наконец он смотрит на него, — и в солнечном сплетении разливается жар.       Джеймс выходит в центр, встаёт перед лордом — Реддл ему не лорд, однако пора привыкать, — поднимает голову, сжимает кулаки в широких рукавах мантии. По залу катится приглушённый шёпот, кто-то охает, кто-то усмехается и только один, Джеймс знает, не движется, не издаёт ни звука, всегда выбирая из трёх стратегий вариант притвориться мёртвым.       Внутри всё дребезжит, как хрусталь в буфете. В чёрных зрачках Реддла подрагивают бордовые блики. Он молчит, испытывая Джеймса на прочность. Джеймс держится из последних сил, чтобы не повернуться к Регулусу: его взгляд ощущается неласковым давлением палочки на висок.       — Дай мне свою руку, мальчик.       В воцарившейся тишине раздается короткий, порывистый вдох, и на долю секунды вдруг кажется, что всё происходящее — огромная ошибка. Но только на долю секунды. После Джеймс протягивает руку и позволяет пальцам Реддла обвить его запястье.       Неожиданно, это не больно. Немного жжёт, будто на кожу льют свечной воск, но Джеймс не замечает ничего: он увлечён ползущей по предплечью змеёй и острой тяжестью за рёбрами, как если бы кто-то обнял его душу ледяными ладонями. Он глубоко поглощён страшной мыслью, что только что предал всё, во что верил, и при этом счастлив: Регулус стал ближе к нему — к ним, — чем когда-либо мог быть.       — Рад видеть тебя в наших рядах, Джеймс Поттер, — говорит Тёмный лорд, опустив палочку. — Чистокровные должны держаться вместе.       Змея вьёт кольца, предплечье пульсирует, а Джеймс, оглушённый моментом, кивает, получает позволение и возвращается на место, сопровождаемый тусклыми аплодисментами. Ему отчётливо чудится движение на коже, под рукавом; он чувствует, как стылая тьма чернильными пятнами пачкает его кости. Слова лорда, шепотки в зале размываются, теряются в грохоте, с которым сердце упруго бьёт в грудину. Он сделал это, великий Годрик, он совершенно сошёл с ума — и ему плевать: Регулус впервые смотрел на него одного, и Джеймс готов усыпать себя метками, лишь бы никогда не забывать, каково быть центром его внимания.       Каково ощущать его грубую хватку на плече, видеть близко-близко, слышать вибрацию ярости в срывающемся голосе.       — Какого чёрта, Джеймс?! — шипит Регулус, стоя прямо перед ним — собрание закончилось, а Джеймс не помнит ни секунды после того, как обзавёлся клеймом. — Какого чёрта ты принял метку?!       Зал почти пуст, и лишь они двое не торопятся покинуть душащий парафиновый чад. Количество раз, когда Регулус называл Джеймса по имени, можно пересчитать по пальцам, и потому от низкого, ломкого, как лёд по весне, Джеймс-с-с мутный рассудок плывёт, сыпется, и остаётся лишь желание уткнуться носом в шею, скрытую высоким воротником, чтобы провести вечность, слушая тихий шёпот над ухом. Он такой красивый, Мерлин, такой правильный в каждом жесте и вдохе, такой подходящий, и Джеймса ведёт от одной лишь возможности разглядеть крошечную родинку под его пухлой нижней губой.       Кто бы знал, что счастье можно пустить змеёй по коже.       И ведь это только начало.       — Ты сказал, что у нас нет ничего общего, — говорит Джеймс, в безумии своём осмелев до попытки прикоснуться: пальцем успевает скользнуть по скуле — и Регулус тут же, скривившись, отбрасывает от себя его наглую руку. Что ж, ожидаемо. Джеймс невесело усмехается. — Теперь мы на одной стороне.       — По-твоему, это какая-то игра?       Регулус смотрит пытливо, будто в самую суть заглядывает, ищет признаки лжи. Недоверие — его религия. И если бы он мог слышать, они бы не оказались здесь.       — Это никогда не было игрой.       Джеймс с ним исключительно честен, но честность для Регулуса — пустой звук. Он качает головой, и чёрные кудри падают на белый лоб.       — Ты пожалеешь, — в его голосе нет ни толики сомнения — лишь злое, усталое разочарование.       Регулус отступает на шаг, второй, сжимает кулаки, разворачивается, уходит прочь. Джеймс взглядом сверлит его лопатки, пока тьма коридора не поглощает тонкую фигуру, и после, очнувшись, закатывает левый рукав мантии.       Она прямо там, на коже, под кожей, в венах; вяжет хвост в эшафотный узел, языком пробует прогорклый воздух поместья Малфоев.       Настоящая. Такая же, как у Регулуса. Он, конечно же, снова ошибся: Джеймс ни о чём не жалеет.