Часть 7. Когда боль прорывается снаружи
31 мая 2025 г., 08:08
После наказания. Драко.
Он стоял у колонны, прислонившись плечом, щурясь на гулкий зал. Волосы идеально уложены, мантия — без единой складки. И всё же в его лице было что-то... натянутое.
Аделаида прошла мимо него, стараясь не встречаться взглядом. Он усмехнулся, громко, чтобы все слышали:
— Гляди-гляди, и не покраснела! А ведь у нас теперь героиня. Стала символом революции для гриффиндорских мышей.
Она сжала зубы. Не ответила.
— Каково это — жаловаться на других, а самой выйти сухой? — его голос звучал легко, но в глазах что-то тлело. —
— Интересно, чем ты "уболтала" преподавателей? Может, дневничком поделилась?
Она остановилась, не поворачиваясь.
— Разница в том, Малфой, что я хоть раз сказала правду. А ты врёшь себе каждое утро в зеркало.
Он оторопел, потом усмехнулся вновь — почти зло.
— Осторожней, Снейп. Злые девочки плохо заканчивают. Особенно те, кто думают, что могут быть равными.
---
Большой зал. На следующее утро.
Все снова собрались на завтрак. Слизеринцы были особенно шумны.
Паркинсон, Дафна и Милли Буллстроуд сидели рядом, словно охотницы. Как только Аделаида вошла в зал, Дафна громко заговорила:
— Ты слышала, как её пожалела профессор Макгонагалл? Прямо как бездомного котёнка.
— О, я слышала! Она ж ещё и дневничок ведёт. Наверное, пишет там: "Сегодня Драко снова не посмотрел на меня, а я всё ещё люблю его…" — передразнила Пэнси.
Смех. Хлопки по столу. Жуткое ощущение, что воздух стал тяжелее.
Аделаида дрожала, продолжая идти. Гермиона смотрела на них исподлобья. Джинни привстала, но Аделаида показала ей, мол, не надо.
— Бедняжка, наверное, думает, что если будет страдать, то станет интересной. А по факту — скучная, как полка в библиотеке, — продолжила Дафна с наигранной жалостью.
— Заткнись, — выдохнула Аделаида. Голос сорвался.
— Ой, кто-то начал гавкать! Гляди, у неё эмоции! — рассмеялась Пэнси, наклоняясь ближе. —
— Или это потому что её всё-таки никто не любит? Даже собственный отец?
Щёлк.
Что-то внутри Аделаиды оборвалось.
Она сделала два шага вперёд и ударила Пэнси в лицо — неожиданно, быстро, с чистой яростью. Гул залпа пронёсся по залу.
— Ты не имеешь права говорить такое обо мне и моём отце. Ни ты, ни они. Никто, — её голос дрожал, но был твёрдым.
Но Пэнси тут же сорвалась — и ударила в ответ. И не одна: Дафна и Милли вмешались, сбив Аделаиду с ног, начав пинать её по рёбрам.
Крики. Кто-то вскочил. Кто-то кричал «Хватит!» — но те, кто били, не слышали.
— ЭЙ!! — взревела Джинни, отталкивая Дафну.
— Отвалите от неё!
— Что вы, черт возьми, делаете?! — крикнула Гермиона, встав на колени рядом с Аделаидой, прикрывая её собой.
— Это школьница, а не боксерская груша!
— Это позор! — выкрикнула Джинни. — Вам бы на уроках быть, а не устраивать цирк!
Минерва Макгонагалл вошла как ураган.
— СТОП! ВСЕ!
Тишина.
— Мисс Паркинсон. Мисс Грир. Мисс Буллстроуд.
— В мой кабинет. СЕЙЧАС. Без лишних слов.
— Но профессор, она первая… — попыталась Дафна.
— Я сказала — НЕМЕДЛЕННО.
— Мисс Снейп. Вы можете идти в лазарет. Мисс Грейнджер, проводите её.
И, глядя в зал, с яростью в голосе:
— Если кто-либо ещё осмелится поднять руку на другого ученика, наказание будет куда суровее. Вы — дети, а не дикари.
---
Комната, позже. Аделаида и Гермиона
Аделаида держит лед на губе. Рёбра болят. Но глаза — сухие.
— Зачем ты позволила им так далеко зайти? — мягко, но резко спросила Гермиона.
— Почему не сказала мне, что это продолжается?
— Я не хотела… чтобы ты опять решала мои проблемы, — тихо.
— Хотела справиться. Хотела быть сильной. Но это…
— Это просто… невыносимо.
Гермиона взяла её за руку.
— Ты и так сильнее всех нас. Потому что каждый день просыпаешься и идёшь вперёд — несмотря на всё.
— Я чувствую, как я проваливаюсь, Гермиона, — прошептала она. —
— Как всё внутри — как ком… и я больше не знаю, кто я. Ничего не радует. Ни слова, ни книги. Всё только боль.
— Мы не дадим тебе пропасть. Обещаю.
— Мы рядом.
Позже. Драко. Один.
Он стоял у окна, глядя, как студенты возвращаются с ужина.
На губах — остатки усмешки. В душе — холод.
Он вспомнил, как её били. Вспомнил, как не пошевелился. Вспомнил, как снова засмеялся, будто ничего не значило.
— Дурак, — прошептал он сам себе.
