Мелкая

Юлька никому рассказывать не собиралась. Может, папе летом. Она вообще папина дочка, все так говорят, мама с досадой, папа с гордостью. Только мама рядом всегда, а папа по праздникам, и то не всегда. Юлька понимает — у папы дела. Он улыбается, щурится, гладит по голове, говорит: совсем взрослая. Звучит почему-то грустно. Папе она могла бы как-нибудь невзначай, между делом сказать «а вот мы с Игорем», «а вот Игорь рассказывал», или даже, ну, вряд ли, но, если пофантазировать, «мой Игорь». Юлька шепнула одними губами «мой Игорь» и заулыбалась радостно. Но вот маме она точно бы не сказала, потому что мама станет говорить, что Юлька ещё маленькая, расспрашивать о глупостях, и совсем ни разу не спросит главного. То есть её будет интересовать, сколько Игорю лет, кем работают его родители и что они с Юлей делали, то есть не делали ли чего, при этом прямо мама не скажет, Юлька же маленькая. Но всё равно её заподозрит, и это вообще-то неприятно. Она не маленькая и не дура, отлично знает, чем взрослые занимаются, уже лет семь как знает, или даже больше. Зато мама не спросит, какие у Игоря глаза, тёплые ли у него руки и как он улыбается. А вот на это Юля бы ответила охотно. Что глаза у него страсть какие красивые, она всё смотрит, и никак не может понять, они всё же скорее голубые или скорее серые, а Игорь смущается и отводит взгляд, не даёт рассмотреть нормально. Что руки у него большие и на ладонях мозоли, и ему щекотно, если их гладить, и, когда Юлька его в первый раз за руку взяла — сама! — у него кончики пальцев ледяные были, но это она не знает, почему, потому что обычно Игорь горячий, как печка. А улыбается Игорь так, как будто когда-то он это здорово умел, а потом разучился, и теперь учится заново, неуверенно, и так, как будто только для неё. Как такое может быть неинтересно! Но мама, конечно, всё равно спрашивает, потому что Юля же отпрашивалась, чтобы с ним погулять, и тогда важнее было, чтобы отпустили, а теперь вечером мама заходит в её комнату, и Юлька локтём закрывает свой дневник, не школьный, личный, где она подробно описывает всё. Потому что хочет сохранить это для потомков. И потому что иначе взорвётся от всех этих чувств. Когда-нибудь её биограф скажет: ах, как же она чувствовала. А пока написано только «Сегодня Гречкин пришёл в школу с фингалом. А вчера и позавчера его не было. Гречкина, не фингала. Хотя, скорее всего фингал был, поэтому Гречкина и не было. На истории Дубин с ним сел, и они там что-то шептались, а я хотела сесть к Игорю, но мне историчка не разрешила! Жалко ей что ли!» — Юль, поговорим? — спрашивает мама. Она вообще обычно старалась себя вести как крутые мамы в американском кино, а не как обычные в русском. Всегда стучалась, спрашивала Юлькино мнение про всё, иногда разрешала не идти в школу, заказывала пиццу, и они вместе смотрели что-нибудь и болтали. Только теперь Юлька от такого отказывалась. Ей больше не нравилось прогуливать школу. И всё равно мама — это мама. У Юльки подруг нет, в Москве все остались, тут не завелись, хоть она тут уже страшно давно, мама говорит «мы с тобой как подружки». Юлька думает, что мама вряд ли из тех подружек, которые предложат покурить с ними за гаражами. Это скорее как школьный психолог, которая тебе подружка до тех пор, пока не нужно слить про тебя что-нибудь интересное другим учителям. После того случая папа устроил го-ло-во-кру-жи-тель-ный скандал, перед Юлькой разве что министр образования лично не извинялся, прислал зама, но людям Пчёлкина больше всё равно не верила. Мама не растреплет, конечно, потому что вообще-то она и есть та конечная точка, до которой все Юлькины проделки не должны доходить. Если она уже знает, то ничего более страшного случиться не может. — Ладно, — всё равно вздыхает Юлька, потому что это тут единственный правильный ответ. Её происходящее тяготит, хотя ей очень-очень хочется поговорить с кем-нибудь об Игоре, она бы, будь её воля, только о нём со всеми и говорила, но никто её не поймёт, а ещё она немного стесняется, потому что в школе Игорь ведёт себя как обычно, и Юлька думает, может, он хочет держать их отношения в тайне. Юльку часто держали в тайне, папа даже хотел ей другую фамилию дать, чтобы она была в безопасности. Ну, ладно, он на самом деле маме хотел оставить её фамилию, это мама рассказывала, но она гордая и не согласилась. Юлька этому рада, ей нравится быть Пчёлкиной. И Юлей Гром она становиться точно не собирается. Она умирает, как ей нравится Игорева фамилия на Игоре, но она Пчёлкина. И вообще, её скрывают ото всех. Мама издалека заходит, как будто Юлька маленькая и не понимает, зачем она пришла. Спрашивает, как дела в школе, исправила ли Юлька тройку по химии, есть ли у них уже расписание экзаменов. Пчёлкина отвечает, не глядя на маму, для этого приходится смотреть на плакат с Кэти Перри. Маме, кажется, тоже неловко. Поэтому Юлька вообще не удивляется, когда мама спрашивает каким-то новым, осторожным тоном: — Юляш, а Игорь — это кто? Как будто можно вот так двумя словами взять и ответить, кто это. Взять и запихнуть огромное розовое облако сахарной ваты, в которое превращалась Юлька от одних воспоминаний об Игоре, в скучные буквы. Она выдыхает и ковыряет пальцем пятнышко на коленке домашних джинсов. — Мой одноклассник, — отвечает она, и сама чувствует, что прозвучало это как ложь, хоть и было совершенно точно правдой. — Он провожал тебя, — как будто бы подсказывает мама. Юлька молчит, как партизан, вынуждая маму вздохнуть. — Я не буду из тебя клещами вытягивать, Юляш. Просто надеюсь, что ты сама захочешь поделиться, если это то, что я думаю. — А что ты думаешь? — уточняет Пчёлкина у Кэти Перри. Мама смотрит так, как будто понимает вообще всё, хотя она в самом деле ничего не понимает. — Первая любовь — это прекрасное чувство, Юль. В ответ Юлька только досадливо морщит нос. Так и есть, ничегошеньки не понимает. Разве можно это пошлое, потасканное, закленное банальными сердечками слово, натянуть на то, что у них… У неё. «Люблю» — это то, что мама папе в смсках пишет, бытовое, привычное, незаметное почти. А Юлька пытается уместить в себе эту бурю пока, слишком рано, чтобы выдумывать названия. Мама терпеливо ждёт, больше ничего не спрашивает. Пчёлкина вздыхает и сообщает: — Один раз проводил. И всё, у нас не отношения. Ей кажется, это страшно взросло звучит, так устало, мол, ах, эти ухажёры мне докучают. Судя по взгляду мамы, ей кажется. — А ты их хочешь? — осторожно уточняет мама, заставив Юльку снова вздохнуть. Ну вот как о таком можно спрашивать. Кто бы не захотел войти в школу с Игорем, так, чтобы все смотрели и завидовали. Разве что какая-нибудь сумасшедшая. Только что толку от этого, какая разница, что там Юлька хочет, если Игорь взрослый, независимый, и вообще ни про какие такие чувства наверняка не думает. Но сказал, что придёт, если Юлька позовёт, напоминает она себе, и глупо краснеет. А мама улыбается опять понимающе. — Я сильной хочу быть, — выпаливает Юлька, лишь бы не выглядеть такой размякшей. Она, вообще-то, хочет карьеру, и чтобы её все узнавали, и трепетали от одного имени. Потому что она Пчёлкина, и на меньшее не согласна. Мама спрашивает совсем неожиданно: — А счастливой не хочешь? Юлька не знает, нужно ли выбирать, но решает, что нужно. Пару лет назад она бы спросила у мамы, счастливой — это как? Но теперь она взрослая и сама слишком много всего понимает. Поэтому отзывается, подсунув под себя руки, будто иначе их не удержать. — Нет. Её ответ маму почему-то удивляет, и Юлька продолжает, рассматривая плакаты на стенах, будто видит их в первый раз. — А что для женщины счастье, чтобы муж и дети? Ну, нет, мне кажется, это скучно. Я хочу признания, не создана я для того, чтобы борщи варить. — Боже, — выдыхает мама и смеётся, — Борщи. По-твоему, я этим занимаюсь? — Ну, мам, — взросло вздыхает Юлька, смотрит на неё устало, — Ты же скорее всего мечтала солировать в каком-нибудь огромном оркестре, а не в филармонии играть на скрипке и уроки за мной проверять? Она ждёт, что мама рассердится, но у неё во взгляде только теплота, и почему-то жалость. — Такая ты смешная, — говорит она наконец. Юлька обиженно шмыгает носом. И спрашивает, в какой уже раз: — Почему ты вышла за папу? Она знает ответ, может губами проговорить его вместе с мамой: — Потому что он меня любил. Но теперь у неё есть новый вопрос: — Разве не важнее самой любить? Мама улыбается как-то печально. — Женщина может полюбить в ответ, если человек достойный, если на самом деле всё для неё делает. Женщины в любви благодарные. — А мужчины нет, — делает вывод Юля. Мама не спорит, только улыбка её становится ещё грустнее. — Всегда выбирай того, кто любит тебя больше, — говорит она задумчиво, и Юлька совсем как маленькая влезает к ней на колени. А, если я уже люблю, хочется спросить ей. А, если он про это даже не догадывается? Значит, остаётся только быть сильной? Она молчит, пока мама покачивает её едва-едва. А потом шепчет: — Я хочу волосы покрасить, можно?