Felicidade

Акико больше не могла терпеть эту клетку. Когда ночная медсестра вышла, она сбросила капельницу. Игла оставила тонкую алую нить на бледной коже. Босые ноги коснулись холодного пола - десять шагов до двери, она помнила. Пальцы нашли ручку. Город встретил её влажным дыханием. Она шла, спотыкаясь, цепляясь за стены, но не останавливалась. Где-то вдали играла музыка - фестиваль ещё не закончился. Её руки сами нашли знакомый павильон. Внутри пахло формалином и смертью. Пальцы скользнули по стеклянным витринам, пока не наткнулись на маленький квадратный контейнер. "Felicidade ephemera" - прошептала она, сжимая в ладонях холодный пластик. Бабочка внутри была живой. Река. Она знала дорогу даже без глаз. Вода шептала что-то, когда её босые ступни коснулись мокрых камней. «Смерть - единственный способ сохранить совершенство» — вспомнились ей слова Даниэля. Она сжала кулак. Не сразу — сначала пальцы лишь дрогнули, будто пытаясь вспомнить, как это — отнимать жизнь. Всего один хруст, тонкий, как треск льдинки — и между её пальцами осталась только пыль. Бедная бабочка умерла. «Теперь моя очередь.» Акико разжала ладонь. Ветер подхватил осколки крыльев и разметал по пирсу. Вспомнилась его фраза: «Их красота остаётся навеки.» — Нет, не навеки. Я убила красоту, и теперь это лишь прах. На берегу осталась только пустая пластиковая коробка. И несколько синих чешуек на камнях - последние следы бабочки, которая так и не смогла улететь. Фелисидад сделала шаг вперёд. Последний шаг. Она была похожа на бабочку — не ту, что хранится под стеклом, а на живую, трепетную, что бьется о фонарь, обжигая крылья. Но если бабочке достаточно одного дня, чтобы увидеть весь мир, то Акико не хватило и жизни. Даже самое прекрасное крыло, если его сжать слишком сильно, превращается в пыль. Акико раскрыла ладони. И — отпустила себя.