Двадцать четвёртая весна

В Талиге начиналась весна. Лионель отвлёкся на почерневшую опушку около дороги и притормозил, но вскоре вновь дёрнул поводья, и Грато зашагал вперёд. Обнажившаяся из-под снежного покрова земля навевала воспоминания о других вёснах, когда на кону не стояло так много, вёснах, которые были то тревожнее, то счастливее. Чаще всего он заставал их в Олларии и Тарнике, безучастно наблюдая за вылазками королевы в сад в окружении фрейлин. Катарине дарили первые подснежники и расцветающие тюльпаны, клумбы с которыми были раскиданы по всему саду у дворца, а та обычно робко выдавливала подобие улыбки и возносила хвалу Создателю. Однако кроме дворца в Олларии была площадь Оленя и улица Мимоз, были рассветы и закаты под аромат расцветающих черёмух и пышно растущая сирень, в которой тонул город. Сиренью был обрамлён особняк Савиньяков — отец когда-то давно посадил несколько кустов, каждый из которых разросся так, что сквозь заросли не было видно ничего. Ли отчётливо запомнил, как однажды они с Эмилем и матерью просидели днём у кого-то в гостях и возвращались домой, уже когда смеркалось, и над деревьями и черепичными крышами ползли грозовые облака. Отец поджидал их на улице, золотистые волосы казались ярче от закатных лучей, а в руках у него были ветки сирени, от тёмно-лиловых гроздей до нежных, едва окрашенных цветов. Ли часто казалось, что с годами Арлетта совсем не меняется, что он с детства помнит строгость её лица, сосредоточенный и хищный взгляд, но тогда, в тот весенний день, её лицо было счастливым и очень юным, и она смеялась и обнимала отца, задыхаясь в аромате цветов. Месяц весенних молний источал терпкий запах сирени, всё утопало в ней, как в лиловом облаке, мелкими цветками было усыпано крыльцо. Словно из Сэ вырвали с корнем один из уголков сада — и перенесли в столицу, прямо к прохладным ветрам и узким улицам. Лионель, наверное, не смог бы вспомнить каждую свою весну — годы в столице сливались в единый круговорот, спокойный и равномерный, но достаточно одинаковый, чтобы путать один год с другим. Точно так же сливались и другие, проведённые дома с Эмилем и родителями. В них было другое спокойствие, более тёплое и приятное, но после смерти отца Ли уже не мог встречать новый год жизни в Эпинэ. Скоро, он знал это, в Сэ тоже расцветут вишнёвые сады и синие ирисы, облетят белые лепестки с яблонь, точнее, то, что от них осталось после круговерти последних лет. В то, что площадь Оленя в столице погрузится в сиреневый туман, он тоже почти не верил. Знал, что там тоже растает снег, но вот откроются ли цветочные лавки — или после бесноватых от них ничего не осталось? Если где-то и наступала сейчас настоящая, не омрачённая ничем весна, то она была далеко, за водами Данара и Кайна. Там раньше, чем в Сэ, пробивалась зелень, прохлада с моря спасала от палящего солнца, а к началу весенних молний от цветущих апельсинов и гранатов рябило в глазах. В Алвасете Ли встретил только одну весну — чтобы всегда к ней мысленно возвращаться.

***

Это была первая весна после смерти отца, и Ли не хотелось видеть никого — ни Эмиля, ни мать, ни тем более стены Сэ, где его теперь неудержимо вело к фамильному склепу. Ни зеленеющие луга, ни вишнёвые сады, ни пустующие тракты, где они с Эмилем гнались друг за другом наперегонки верхом, не вставали перед глазами — только холодные стены, затхлый запах сырости и ровные цифры на могильной плите. «Тогда поехали в Алвасете», — спокойно произнёс Росио, когда Ли под бокал «слёз» незаметно для себя вывалил все опасения. «Там сейчас цветут апельсины и гранаты, а после весенних волн сменится муссон, и у моря станет совсем хорошо. Ты когда-нибудь видел весеннее море, Ли?» Влажный ветер с моря, тёплый, но порывистый, чувствовался по всему телу, обдувал шею, раздувал рукава рубахи. Если бы Ли увидел весеннее море десять или пятнадцать лет назад, может, он понял бы, почему марикьяре с такой готовностью связывают судьбу с флотом и не покидают своих кораблей. Росио наверняка понимал — иначе не вздыхал бы, вспоминая про Каммористу. «Моряки говорят, это saudade, тоска по несбывшемуся, — однажды обмолвился он. — Что-то, что было прекрасным, но уже никогда не вернётся». Они сбегали к морю рано утром, как только начинался рассвет. Росио с растрёпанными кудрями, непривычно легко одетый, вёл его через спящий город к песку и свежести, солёной воде и пронизывающим ветрам. Иногда они просто сидели рядом у самой воды, так, что волны касались босых ног, и ни о чём не разговаривали. Игры в политику остались под замком в Олларии, на улице Мимоз и на оленьей площади, слова закончились, и оставалось только спокойное бескрайнее море, ещё слишком холодное, чтобы в нём купаться, но достаточно приятное, чтобы лежать на песке и слушать крики чаек. Росио ни о чём не спрашивал и, кажется, витал где-то в своих мыслях, и Лионелю в это время не нужно было ничего большего. Должно быть, морской ветер и силуэты кораблей на горизонте оживляли их обоих: среди кэналлийцев Росио и сам словно становился шумнее и эмоциональнее, чем обычно, словно оковы приличий спадали окончательно. Днём они бродили по городу или, оседлав коней, выезжали к гранатовым рощам, где в кронах деревьев словно плясали языки огня, а под вечер, когда город оживал после сиесты, Рокэ обычно тащил его на площадь, где плясали пары под бодрые мелодии. Чаще, конечно, Ли выбирал остаться с ним в патио, в прохладе сумрака, с бокалом кэналлийского вина. Даже «кровь», слишком терпкая для него обычно, лилась так, словно он и не привыкал к травяному букету «слёз». Время здесь словно перестало существовать — или, по крайней мере, текло так размеренно, что Лионель не замечал его. Как только они приехали, он ещё пытался считать дни, но вскоре сбился со счёта, — а Росио нарочно убрал с глаз календари. «Отъезд в столицу мы всё равно не пропустим, а знать, какой сегодня день, тебе ни к чему», — категорично заявил он, и Ли не пытался спорить. Этот месяц запомнился спокойствием и солёной водой, гитарными трелями и музыкой речей на кэналли. Росио, кажется, предпочитал считать, что не говорит на талигском, как только пересекал границу герцогства. Ли не возражал и подыгрывал — тем более, что смотреть на Росио здесь было гораздо легче и приятнее, чем в строгой столице. Он точно так же цеплял на пальцы кольца и с ухмылкой звал его упражняться в фехтовании, но его движения казались ещё слаженнее и плавнее, словно Росио двигался в танце под отзвуки кэналлийских гитар. В его синих глазах плескалось Померанцевое море. Сейчас, когда прошло больше десяти лет, Ли понимал: это Росио остался его самым ярким воспоминанием о двадцать четвёртой весне. В один из долгих весенних дней, когда полуденное солнце сморило город, они остались в саду, из которого почти не были заметны шпили крыш замка. До прохладных стен пришлось бы брести не меньше двадцати минут, а здесь, под кронами апельсинов и гранатов, было прохладнее. Ли предпочёл бы ветер с моря, но даже с банданой на голове там было невозможно находиться. Он прислонился к стволу дерева спиной, выдохнул, и опустился на траву. — Устал? — встревоженно поинтересовался Росио и, не дожидаясь ответа, жестом подозвав мальчишку-пажа, что-то шепнул ему. Расторопный смуглый мальчуган кивнул и умчался куда-то в сторону замка. Ли пожал плечами. — Я предпочёл бы отсидеться в библиотеке в этот час, — признался Ли, проводя рукой по вспотевшим волосам. Краем глаза он заметил, что рукав испачкался от травы, став зеленоватым. — Или хотя бы выпить холодного пива. — Диего всё принесёт, — меланхолично отозвался Росио. — Это один из цветников моей матушки, где полно тенелюбивых растений, ты отлично с ними смешаешься. Ли пригляделся: да, здесь и правда росли цветы, на которые он сперва не обратил внимания. Эмиль наверняка выхватил бы их взглядом раньше. Ли заметно хуже различал предметы вдали и предпочитал не стрелять в присутствии близнеца. Росио, по-прежнему двигающийся как танцор, подобрался к низким веткам граната и осторожно начал срывать красные цветы. Ли наблюдал за ним, смотрел, как хрупкие лепестки сминаются под его тонкими пальцами, как в его руках набралась уже охапка белых цветов апельсина и алых граната. Тот, кто не разбирался бы во флористике, счёл бы их за букет диких роз. Росио уселся рядом с ним, бесцеремонно выложив спонтанный букет ему на колени, и, заведя руки назад, быстрыми слаженными движениями сплёл свои волосы в косу, а затем, не обращая внимания на Лионеля, осторожно вплёл в неё несколько сорванных цветков. Видимо, этого было недостаточно, потому что затем он поднялся, оставив россыпь лепестков, и двинулся к клумбам, где тоже распустилось что-то белое и красное. Ли молча смотрел на него, на цветы в его волосах, и задыхался от аромата цветов на своих коленях. Его клонило в сон, но он не мог отвести взгляд. — Это не всё? — спросил он, когда Росио вернулся с новым букетом. — У нас часто вплетают в волосы цветы, — отозвался он. Его пальцы ловко переплетали стебли между собой, и из новых сорванных цветов уже формировалась цепь. — Разве это не женская традиция? — Может быть, — пожал плечами Росио. — Но кто запретит мне это делать, если мне нравятся цветы? Ли прикрыл глаза, совсем разморённый солнцем и запахом сандала и благовоний от Росио, однако вскоре он почувствовал руку Росио на своих волосах. Теперь цветы были не только в его косе — голову венчала корона из нарциссов и цветков граната, которые Росио как-то ухитрился туда вплести, а на Ли, кажется, теперь красовался такой же венок. — Красные цветы отлично подходят к твоим волосам, — улыбнулся Росио. — Тем более, это твой родовой цвет. — Представляю, как я выгляжу, — вздохнул Ли, — в грязной рубашке и с этими цветами. — Замечательно выглядишь, — Росио поднялся, словно что-то увидел вдали. — Тебе идёт к лицу весна. — Сеньор соберано, — раздался голос запыхавшегося мальчишки. Ли пригляделся: помимо закрытой корзины, прикрытой сложенной скатертью, Диего принёс гитару в чехле — не иначе Росио решил, что хватит с них тишины. Алва ловко перехватил всё и жестом отослал слугу. Провизия его, кажется, не заинтересовала, — он расчехлил гитару и слегка тронул её струны. Лионель заглянул в корзину — кроме бутылки холодного кэналлийского, там был собран завтрак из тортильи, сыра и винограда. Он отхлебнул вина из горла, чтобы успокоить жажду, и почувствовал, что его ещё больше стало клонить в сон. Росио перебирал струны, не наигрывая ничего конкретного, вслед за Ли отпил немного вина из бутылки и опустился на траву, прислонился к дереву спиной, удобнее перехватывая гитару, и вытянул ноги. — Близок час сиесты, — заметил он, — а здесь музыка не пройдёт через гранатовые лабиринты. Сыграть тебе, Ли? — Обычно ты не устраиваешь концерты по заявкам, — поддел его Лионель. — Когда я просил тебя спеть в последний раз, ты демонстративно отказался. — Это было в Олларии, — невозмутимо отозвался Рокэ. — Но если ты настаиваешь, я выберу что-то сам. — Пой что угодно, — вырвалось у Лионеля. В этот момент, несмотря на сонливость, он хотел запечатлеть этот миг навсегда: Росио в красно-белых цветах, мелодичные звуки гитары, полуденный зной и влажный воздух. Он опустился рядом, осторожно, чтобы не примять венок на голове, и прилёг в тени, устроив голову на коленях Рокэ. Тот ещё несколько раз тронул струны и запел — негромко, спокойно, словно пел колыбельную. Ли прикрыл глаза. Сначала он вслушивался в песни на кэналли, которые пел Росио. В них было про весну на море и про корабль, влюблённый в русалок, про лунную реку и бродяг, которые спешат к одному концу радуги, про бесконечное лето и потерянную любовь, про гранатовые рощи и прощание с сеньоритой, про тёплое море и про царство вечной мерзлоты. Вскоре не осталось ничего, кроме звука его голоса, спокойствия, текущего по венам, и усталости. Лионель провалился в сон. А потом они жадно целовались, забыв о приготовленном омлете и винограде, вездесущий запах цветов перемешался с морисскими благовониями и свежестью морского ветра, — и только тогда Росио шепнул ему «с днём рождения», под вечер, когда времени для невыносимых мыслей о том, что это первый день рождения без отца, почти не осталось.