Без права на возвращение

Свет просачивался в комнату неуверенно, как будто стеснялся заглядывать в спальню, где царила неподвижность. За окном кто-то закрыл шторы — возможно, он сам, возможно, не он. Эндрю открыл глаза без рывка. Просто — всё стало видно. Он лежал на спине, одна рука под головой, вторая на животе. Дышал ровно. В комнате было прохладно — слишком для конца апреля. Сквозняк ползал под дверью. Он чувствовал, как тот касается щиколотки, как ледяной палец Его взгляд скользнул вбок. На соседней кровати мирно посапывал Ники у которого был слегка приоткрыт рот. Переведя взгляд чуть дальше, Миньярд не заметил Аарона и Кевина. По звуку воды, доносящемуся из ванной, он предложил, что там находился его близнец. Дэй же, скорее всего, сейчас на кухне. Эндрю пролежал ещё несколько минут, вслушиваясь в звуки. Звук воды то стихал, то вновь возобновлялся, пока не окончательно исчез. Ники в то время сонно подтягивался на кровати, отходя от недавнего сна. Он встал, откинул одеяло, прошёл в ванную из которой вышел Аарон. Парень скользнул по брату взглядом, но после перевел его на Хэммика, собираясь что-то сказать. Эндрю не стал слушать и захлопнул дверью, закрывая её на защелку. Зубная щётка, как и всегда, стояла на своём месте — синяя, чуть скошенная. На стакане — отпечаток пальца. Возможно, со вчера. Возможно, с утра. Он умылся холодной водой. Щёки онемели, и это чувство привело его в себя. Он вышел в коридор, планирую позавтракать прежде чем заняться своими делами. На кухне было темно, только одна узкая полоска света прорывалась через щель в жалюзи. Кевин, стоял оперевшись бедром на стойку. В руках его была кружка с только что сваренным кофе, а взгляд прошелся по Эндрю, не задерживаясь. За столом сидели Рене и Эллисон, которые о чем-то тихо переговаривались, недалеко от них Дэн жарила яичницу на троих. Оглядев стол, Эндрю задержал взгляд на пустом месте Нила. Обычно к этому времени Джостен уже сидел с чашкой кофе — облупленная кружка, сутулая спина, усталое выражение лица. У него всегда был вид человека, который не спал вовсе или спал так, будто просыпаться было наказанием. Эндрю привык к этому. Как и к тому, что Нил ел с нескрываемым аппетитом, будто еда всё ещё могла быть роскошью, а не частью обыденности. Сейчас же место пустовало. Но Миньярд не обратил на это внимания. Проспал. Потерял аппетит. Не его дело. Он повернулся к шкафчику, вытащил банку с кофе и отмерил нужное количество ложек с холодной, машинальной точностью. За спиной отступил Кевин, уступая ему пространство. Жест был привычным, почти инстинктивным: никто не мешал Эндрю, когда он варил кофе. Пока вода закипала, в кухню влетел Мэтт — как всегда слишком шумный для утреннего часа, но сегодня в его голосе слышалась тревога. — Доброе утро, — поздоровался он, быстро окинув взглядом стол. — Эй, никто не видел Нила? Он, кажется, не ночевал. И сумки его тоже нет. Эндрю застыл. Его рука, державшая ложку, замерла на полпути к чашке. Этого не могло быть. Он бы не посмел. Он не может. Лицо Эндрю оставалось непроницаемым, но внутри всё сжалось. Не страх. Не злость. Просто глухое, мерзкое беспокойство, которое он знал слишком хорошо. Оно ползло по позвоночнику, цеплялось за сердце и оседало внутри тяжестью. — Может, нашёл себе кого-то? — предположила Дэн, расставляя тарелки с яичницей. Мэтт на её слова пожал плечами, но видно было, что он не особо в это верит. А Эндрю делал вид, что ему всё равно. — Что думаешь? — спросил Кевин. Эндрю взглянул на него, медленно, с тем ледяным безразличием, которым он защищался лучше любой рамы в Экси. А потом просто развернулся и вышел из кухни, оставив вопрос без ответа. Свернув за угол, он резко ускорился и почти бегом направился в комнату, где жил Джостен. Та оказалась открыта. Видимо, Мэтт всё ещё надеялся, что Нил появится с глупой ухмылкой и какой-нибудь бессмысленной отговоркой. Но Джостена не было. Комната была.. целой. Почти. Вещи — на местах. Постель не заправлена, как и всегда. Но воздух здесь казался другим. Пустым. Холодным. Чужим. Он открыл шкаф — методично, не спеша, будто проверял список. Большая часть одежды была на месте. Но глаза Эндрю сразу выцепили отсутствие ключевых деталей. Не было серой толстовки, в которой Нил чаще всего ходил. Не было старой красной футболки. Пропала чёрная спортивная сумка. И это был не беспорядок. Это была подготовка. Эндрю резко потянул ящик стола. Папки не было. Не было и блокнота, того самого, в который Нил записывал свои наблюдения, заметки, схемы. А главное — не было документов. Сначала он не позволил себе поверить. Нет. Это не значит, что он ушёл. Он мог поехать куда-то. Но когда он вернулся на кухню, всё ещё с каменным лицом, Лисы продолжали завтракать как обычно. Лишь Мэтт отошёл в сторону, посматривая на дверь. Все остальные — ни малейшего беспокойства. Они не знали. Никто не знал. Эндрю достал телефон. Открыл список контактов. Имя «Нил Джостен» выделялось как шрам. Он нажал на него, и почти сразу динамик выдал сухой голос автоответчика: «Абонент недоступен. Позвоните позже или оставьте голосовое сообщение...» Эндрю резко повернулся к Кевину: — Телефон. Тот нахмурился, но не стал задавать вопросов — просто передал трубку. Он набрал тот же номер. Та же пустота. Та же мерзкая, безликая фраза, звучащая как приговор. «Абонент недоступен». Руки Эндрю опустились. Он медленно вернул телефон Кевину. В комнате стало тише. Словно кто-то выключил звук, но не тревогу. Он не чувствовал злости. Не чувствовал разочарования. Не чувствовал вообще ничего. Пустота. Слепая, звенящая, выжженная пустота, заполнившая его от ног до самой макушки. Она дышала вместе с ним, она была внутри, в каждом движении, в каждом ударе сердца. Кто-то — кажется, Дэн — положил руку ему на плечо. Он не отреагировал. Может быть, всё к лучшему. Одна проблема меньше. Один человек, за которого не нужно отвечать. Не нужно ждать беды. Но вместо облегчения пришло другое. Боль. Глухая, беззвучная, разрывающая. Та, что не кричит, но рвёт изнутри.

***

Прошло несколько дней, прежде чем Аарон осмелился подойти к нему. Эндрю сидел на крыше, в том самом месте, где некогда находил тишину. Теперь же в этой тишине было слишком много звука. Он прикуривал одну сигарету за другой, лениво наблюдая, как тонкие струйки дыма тают в тёплом весеннем воздухе. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы горизонта, будто он всё ещё надеялся там что-то увидеть — или кого-то. Лицо его осунулось. Под глазами пролегли тени бессонных ночей, кожа побледнела, а губы сжались в тонкую линию. Он выглядел так, словно время застыло в нём, а с ним и всё человеческое. Безразличие, застывшее в его чертах, не притворялось. Оно отпугивало. Отталкивало. Пугало. Никто из «Лисов» прежде не видел его таким. Аарон остановился в паре шагов от брата, ожидая хоть малейшего знака внимания. Но Эндрю не шелохнулся. Или не заметил. Или притворился, будто не заметил — кто теперь знает, что правда. Миньярд-младший тяжело выдохнул и, наконец, выпалил: — Ты даже не собираешься его искать. Это не был вопрос. Скорее — утверждение, к которому он сам ещё только пытался привыкнуть. Эндрю не сразу отреагировал. Он молча докурил, неторопливо стряхнул пепел с окурка и только потом загасил сигарету. Почти сразу же вынул из пачки следующую и, зажав её в пальцах, чиркнул зажигалкой. Пламя отразилось в его глазах на один краткий миг — и исчезло. Аарон раздражённо фыркнул. — Нет, — спокойно ответил Эндрю, не глядя на него. — Он исчез, Эндрю! — голос младшего срывался на крик. Внутри его бурлила злость, беспомощность, страх. Он не знал, что с этим делать. И потому двигался резко, ломанно — будто надеялся телом выплеснуть то, что не поддавалось словам. А Эндрю — по-прежнему пустой. Глухой к эмоциям брата, он был похож на выжженную землю: ничего, что росло на ней раньше, не осталось. — Ты понимаешь, что он, блядь, сбежал? — прокричал Аарон. — И ты при этом делаешь вид, что тебе плевать?! Он не понимал, почему лезет. Почему не может просто уйти, как делал прежде. Может быть, потому что видел — между ними с Нилом что-то было. Искра. Тонкая нить. Может быть, потому что видел их взгляды.Может быть, потому что не мог больше видеть брата таким — молча умирающим, но живым. Эндрю повернул к нему голову. Медленно, будто бы в тягучем сне. Его лицо оставалось непроницаемым, но именно в этом спокойствии таилось что-то зловещее. Что-то, от чего кровь стынет в жилах. — Он всегда был хорош в бегстве, — отозвался он ровным голосом. Аарон сжал кулаки. — Ты был для него кем-то. Разве ты... — он запнулся, — ...разве ты не чувствуешь ничего? — Заткнись, — спокойно, почти нежно произнёс Эндрю. — Это не твоё дело. Не лезь туда, куда тебя не звали. Молчание. — Он был твоим, — выдохнул Аарон. — А ты... ты просто отпустил его. Эндрю снова отвёл взгляд. В пальцах тлела сигарета, взгляд упирался в никуда. — Он сделал свой выбор. Я — свой. Больше он ничего не сказал. И этого было достаточно. Аарон попятился к двери, будто понял: перед ним не брат, а обломки. Он хотел бы его спасти. Правда. Но не знал как. Он лишь знал, что больше не может смотреть, как тот исчезает — медленно, но бесповоротно.

***

Прошла неделя с того дня, как Аарон попытался разговорить его. С момента исчезновения Нила — почти две. Жизнь «Лисов» продолжалась, но словно на автопилоте. Никто больше не произносил имя Джостена вслух, хотя оно витало в воздухе, заполняя собой каждую тишину, каждый неоконченный взгляд, каждую слишком долгую паузу в разговоре. Команда будто бы замерла, как машина, лишённая ведущей детали. Ники пытался поддерживать дух, отпускал свои фирменные шутки, старался улыбаться, но даже он, казалось, выдыхался. Шутки гремели, не находя отклика. Их маленькая, хрупкая семья потеряла одного из своих — по его собственной воле, но от этого не менее болезненно. Эндрю не подавал виду, что что-то изменилось. Он по-прежнему делал своё дело, приходил на тренировки, играл, пил таблетки и молчал. Но тишина его была другой. Глухой, вязкой, как туман в лёгких. Она не защищала, как раньше, а душила. Он медленно вошёл в кабинет Бетси. Всё в нём раздражало — и этот кабинет, и приглушённый свет, и мягкие тона стен, и стеллаж с книгами, и сочувствие в её глазах, которое, казалось, пронизывало насквозь. Всё оставалось на своих местах, будто ничего не произошло. Будто Нил не исчез. Будто сам Эндрю не рассыпался на части. Он провёл взглядом по знакомой обстановке и уселся на диван, как всегда — неспешно, точно в знак молчаливого протеста. Руки засунул в карманы, скрестил ноги. Его лицо не выражало ничего, кроме привычной отстранённости. Он будто и не присутствовал здесь. Телом — да, но разум где-то далеко. Там, где шаги уходят в ночь, и не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Бетси Добсон встретила его привычной спокойной улыбкой. Она давно научилась не торопиться. С Эндрю торопиться было нельзя. Любое неловкое движение, слово — и он уходил, захлопывая за собой дверь не только кабинета, но и себя. — Что ты думаешь об уходе Нила? — спросила она мягко. Эндрю не сразу ответил. Он смотрел в окно, на тонкие ветки деревьев, колышущиеся под ветром. Прямо сейчас мимо кабинета проходила жизнь. А он — в ней не участвовал. — Ничего. Мне всё равно, — произнёс он с такой холодной отрешённостью, что от этих слов комната будто бы опустела. — Врёшь, — отозвалась она просто. Без осуждения. Только факт. Эндрю повернул к ней голову, медленно, как будто с усилием. — И что вы с этим сделаете? В его голосе не было угрозы. Не было даже вызова. Только бесконечная усталость и... пустота. Он звучал, как человек, который давно уже перестал бороться. — Ничего, — сказала Бетси. — Я не Нил. Эти слова повисли в воздухе, тяжелее любой истины. Она не ждала ответа. Просто сказала это — и замолчала. Наступила тишина. Густая, как снегопад. Эндрю смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Обычно ему хватало молчания, чтобы сбежать от мысли. Но сейчас он вдруг понял, что убежать уже некуда. — Он не должен был уходить, — прошептал он, едва слышно. Бетси могла и не услышать. Но, наверное, это было неважно. Он наконец сказал это. Признал вслух то, что сжигало его изнутри на протяжении двух бесконечных недель. Она кивнула, не перебивая. — Это не твоя вина, Эндрю. У Нила было прошлое, с которым он не справился. Прошлое, которое он решил оставить при себе. Его решение — не твой выбор. Он резко встал. Ему стало душно. Комната будто сузилась до размеров клетки. Воздух вдруг стал липким, как плёнка. Нужно было выйти. Прямо сейчас. Слишком много слов. Слишком много правды. Он сделал шаг к двери, но не открыл её сразу. Как будто что-то ещё удерживало. Слово. Пауза. Чувство. — Эндрю, — мягко позвала его Бетси. Он замер, не оборачиваясь. — Когда боль станет невыносимой, ты знаешь, где меня найти. — Я не чувствую боли, — сказал он, глухо и твёрдо, как выстрел. Затем открыл дверь и вышел, не дожидаясь ответа. Он шёл быстрым шагом по коридору, потом по лестнице, потом через холл. Никто не осмелился его остановить. Он шёл и думал, что в последнее время всё, что он делает — это убегает. Забавно. Он всегда считал, что бегство — это удел Джостена. Но, кажется, это было заразно.

***

Всё постепенно возвращалось на круги своя. Лисы смирились с исчезновением Нила — не сразу, неохотно, словно вдыхали это принятие через силу, с привкусом горечи. Но у жизни свои правила, особенно у спортивной: их обязали найти замену, и они нашли. Новый игрок занял пустующее место, чтобы команда не сошла с дистанции. Прошёл почти месяц с того дня, как Нил исчез. Как будто растворился в воздухе, стерев даже следы — ни весточки, ни намёка. Эндрю пробовал искать, но все нити обрывались. Будто Нил Джостен никогда не существовал. Будто он был галлюцинацией, выдумкой, чем-то слишком хорошим, чтобы быть настоящим. На людях Эндрю держался привычно. Тот же бесстрастный взгляд, та же короткая речь, та же затаённая угроза в каждом молчании. Но на самом деле что-то было не так. Слишком затянувшаяся пауза внутри него, слишком чёткая пустота. После одной из тренировок он направился прямиком в свою комнату. Кевин остался на поле — обсуждать с тренером и Дэн новую расстановку. Аарон исчез с Кейтлин. Ники обосновался в гостиной, весело донимая новичка, который, как назло, всё чаще напоминал... его. Улыбка, интонации, дерзкие ответы, даже манера поправлять ворот. Казалось, будто Лисам подсунули копию. Сломанную, не ту, фальшивую. От этого Эндрю хотелось сорвать с кого-то кожу. Он искал книгу. Старую, замятую, из тех, что стоят на полке не потому, что читаешь, а потому что не выбрасываешь. Порывшись в шкафу, нащупал её, вытащил. Но стоило открыть обложку, как из середины выпал тонкий, неаккуратно сложенный лист. Он плавно, почти лениво опустился на пол. Эндрю наклонился, поднял — и замер. На листе был рисунок. Грубый, карандашный, резкими линиями. Но в нём безошибочно угадывался он сам. Он — стоящий на крыше, в одной из своих тёплых толстовок, с сигаретой в руке. Наклон головы, посадка плеч, резкий изгиб скул — слишком точные, слишком узнаваемые. Рисунок был не идеален, но в нём было что-то... правдивое. Настоящее. А под ним, внизу страницы, — знакомый, немного корявый почерк.

«Ты — это мой дом, который я не могу себе позволить. Прости, Эндрю.»

Боль была медленной. Не ударом — занозой. Он не почувствовал, как она пробралась под кожу, как осела между рёбер. Просто в какой-то момент стало невозможно дышать. Лист в его руке задрожал. И тогда началось. Резкий, хищный звук удара — стул, отлетевший к стене. Со стола с грохотом снесены книги и кружка, разбившаяся об пол. Он дёрнулся к зеркалу, не раздумывая — один удар, второй, и трещины расползаются, как молнии, а потом — осколки. Падают вниз, звонко, будто смеются. Один впивается в ладонь, оставляя рваную рану, но он не чувствует боли. Он уже весь — одна сплошная боль. Он опускается на колени. Всё вокруг — в хаосе, а в руке у него всё тот же клочок бумаги. И ничего больше. Только этот рисунок и слова, что теперь выжжены на его сетчатке.

«Ты — это мой дом...»

Он смотрит, не отрываясь. Зрачки чуть расширены. Взгляд — мёртвый. Как будто весь мир сжался до одной точки на этом листке. Раздаётся стук. Затем дверь медленно открывается, и в проём заглядывает Рене. Она замирает, её глаза моментально расширяются от увиденного. Комната — разбитая, разгромленная. Эндрю — посреди этого хаоса. Кровь капает с ладони, он её даже не вытирает. Рядом валяются осколки зеркала, как грубые, неуклюжие приметы того, чего уже не склеить. — Эндрю, — тихо зовёт она, почти шёпотом. Осторожно, будто он может сорваться. — Уйди, — хрипло отзывается он. Рене не настаивает. Она уходит. Тихо закрывает за собой дверь. Эндрю остаётся один. С куском бумаги в руке, с рваной ладонью, с чернильными словами, которые гудят в голове, будто эхо. Он не плачет. Он не умеет. Но внутри него — обвал. Такой, после которого не остаётся ничего. Комната была тиха, как могила. Солнце за окном уже давно спряталось за линией горизонта, оставив после себя только тягучий, плотный сумрак, просачивающийся сквозь жалюзи. Все в комнате застыло. Разбросанные книги, опрокинутый стул, тёмные пятна на полу — следы недавнего взрыва. Воздух пропах кровью и пылью, тяжёлый, неподвижный. Эндрю всё ещё сидел там, где и упал — у изножья кровати, спиной к стене. В пальцах — всё тот же клочок бумаги. Пальцы в осколках, на ладони засохшая кровь, но он не шевелился. Часы, казалось, растянулись в бесконечность. Он потерял счёт времени. Всё было размыто, как сквозь воду. Он смотрел в одну точку. Взгляд стеклянный. В голове — пустота, в груди — тошнотворное давление, словно кто-то засунул туда камень. Он не плакал. Не кричал. Просто сидел, без звука, с куском рисунка, будто бы это единственное, что ещё связывало его с реальностью. Шаги. Тихие, размеренные. Сначала вдали, потом ближе. Эндрю не поднял голову. Он знал этот ритм на слух. Дверь скрипнула и отворилась. Кто-то вошёл. Кевин. Он не сказал ни слова. Просто остановился в дверном проёме, улавливая взглядом хаос и фигуру Эндрю, полускрытую в сумраке. Потом медленно зашёл и закрыл за собой дверь. — Ты не появлялся на ужине. — Его голос был ровным. Почти равнодушным. Почти. — Я подумал, что ты снова кого-то ударил. Или напился. Или умер. Эндрю не ответил. Только сжал бумагу чуть крепче. Кевин тяжело вздохнул, прошёл вглубь комнаты, оглядывая беспорядок, будто осматривая поле после битвы. — Я не дурак, Эндрю, — продолжил он, опускаясь на край кровати. — Что бы ты ни пытался изобразить перед остальными — это не просто злость. Не просто усталость. Ты ждёшь, что он вернётся? Молчание. — Он не вернётся, — сказал Кевин. Жёстко, почти жестоко. Но не потому, что хотел ранить — потому что это было правдой. Эндрю, наконец, повернул к нему голову. Глаза покрасневшие, лицо мертвенно бледное. Несколько часов без движения оставили его измождённым, как после матча без замены. — Он... — голос сорвался. Эндрю сглотнул, будто что-то застряло в горле. — Он ушёл. Но оставил это. Он развернул бумагу. Кевин посмотрел на рисунок. Несколько секунд молчал, потом перевёл взгляд на надпись. И от этого текста что-то в нём сжалось — где-то глубоко под всем тем, что он тщательно контролировал и запирал годами.

«Ты — это мой дом, который я не могу себе позволить. Прости, Эндрю.»

Кевин тихо выдохнул. Осторожно взял аптечку, которая всё это время стояла у стены. Протянул бинт. — Рене просила мне передать, чтобы ты обработал руки. Или она сама придёт и сделает это за тебя. Под давлением молитв и цитат из Библии. Эндрю хрипло усмехнулся. Но звук был пустой. — Думаешь, я ещё верю во что-то? — Я думаю, тебе просто больно. А ты, как всегда, не умеешь с этим справляться иначе, как разрушая всё вокруг. — Кевин встал, поставил бинт рядом. — Но я тоже знаю боль. И знаю, что ждать в одиночку — бессмысленно. Он пошёл к двери, но, прежде чем выйти, задержался. — Он мог оставить рисунок где угодно. Но он оставил его у тебя. В твоей комнате. Он знал, что ты найдёшь. Может, это и есть способ сказать, что он вернётся. Эндрю не ответил. Только опустил взгляд снова на рисунок. Пальцы, дрожащие от сдерживаемого чего-то — злости, боли, страха — сжались вокруг бумаги. Он не мог отпустить. И Кевин, не дождавшись ответа, просто вышел. Тихо. Не хлопнув дверью. Потому что в этой тишине и так было слишком много громкого.

***

Нил оглядел комнату и сдержанно поморщился. Маленькое, унылое пространство, давно пропитавшееся запахом дешёвого табака и плесени, будто стены сами курили без остановки. Потолок — низкий, словно давил на плечи. Зелёные стены, выкрашенные едким ядовитым оттенком, царапали взгляд и казались еще теснее, чем были на самом деле. Хозяин, очевидно, питал страсть к этому цвету — к болезненной версии зелёного, которую невозможно было игнорировать. Всё здесь, от облупленного шкафа до унылой шторки в душевой, было словно нарочно выбрано, чтобы действовать на нервы. Матрас на полу больше напоминал унылую лепёшку — продавленный, сероватый, пахнущий чужими снами и потом. Шкаф в углу доживал последние дни — одинокий, скрипящий при каждом прикосновении, он будто умолял оставить его в покое. А ванная... если это вообще можно было так назвать, — крохотная кабинка с облезлым кафелем и шторкой, на которой, как насмешка, плавали мультяшные рыбы на том же противном зелёном фоне. Эта комната была ничем — ни убежищем, ни домом. Просто временной дырой, в которой можно пересидеть ночь, чтобы снова сорваться наутро. И всё же Нил не жаловался. Он слишком хорошо знал, что такое отсутствие выбора. С момента бегства из кампуса прошло уже полтора месяца — пятьдесят три дня, если быть точным. Он считал. Как считают приговорённые дни до казни. Он сменил семь городов, пятнадцать адресов, пять имён. Виктор, Энди, Ашер, Джейк, Сэм — его новые маски, под которые приходилось втискиваться. Снова. И снова. Без остановки. Всё, чтобы затеряться. Стереть след. Остаться в живых. Он двигался только по ночам. Днём прятался. Никаких кредиток, никаких настоящих документов, минимум цифровых следов. Питался тем, что мог унести из дешёвого супермаркета или достать в заброшенных кафе. Спал мало. Говорил ещё меньше. За эти недели он почти снова стал тем Нилом, которым был до Лисов. Почти. Но этого "почти" было достаточно, чтобы понять: он больше не тот. За эти месяцы, проведённые с командой, что-то в нём изменилось. Он научился смеяться — пусть редко, но по-настоящему. Научился есть без страха, спать без ножа под подушкой. Он начал доверять. Он начал надеяться. А это, как знала его мать, было смертельно опасно. Особенно он. Особенно Эндрю. Нил зажмурился и выдохнул сквозь зубы. Мысли о Миньярде были как ржавые гвозди — глубоко забитые и невозможные для извлечения. Он пытался их игнорировать. Бросал их за спину. Заменял именами, городами, маршрутами. Но всё бесполезно. Тот взгляд, то молчаливое «останься», те касания, что говорили громче слов, — всё это врезалось в него сильнее, чем любой из следов, оставленных на его теле от старой жизни. Он не собирался ничего оставлять. Уйти — значит уйти. Бесследно. Стереться, как всегда. Но в ту ночь, за час до исчезновения, он стоял у шкафа Эндрю с книгой в руках. Она лежала на верхней полке, как всегда, рядом с коробкой сигарет. Он медлил. Руки дрожали. И в самый последний момент, когда до выхода из кампуса оставались считанные секунды, он вложил в неё клочок бумаги — спешный набросок, сделанный на одном из бессонных вечеров. Он не знал, зачем это сделал. Может, надеялся, что тот поймёт. А может — просто не мог уйти совсем молча. На рисунке был Эндрю. Стоял на крыше, с сигаретой в руке, в своей чёрной толстовке и джинсах. Лицо — серьёзное, напряжённое. Взгляд — как всегда, устремлённый куда-то дальше, чем позволяла перспектива. Под рисунком он нацарапал строчку, которую до сих пор слышал у себя в голове:

«Ты — это мой дом, который я не могу себе позволить. Прости, Эндрю.»

Слова, в которых он впервые признал правду — перед собой, перед ним. Он знал, что уходит насовсем. Но часть себя он всё же оставил. В этой строчке. В этом карандашном портрете. В Эндрю. Может, когда-нибудь... когда-нибудь Эндрю это найдёт. А пока — Нил собирался исчезнуть. Навсегда. Очередной самолёт через два дня. Цель — Бразилия. Почему? Наверное, потому что Ники когда-то говорил с улыбкой: «Если когда-нибудь сбежишь — иди туда, где музыка не прекращается даже ночью». Нил ухмыльнулся. Горько. Почти по-настоящему. В Бразилии, по крайней мере, зелёный цвет был бы ярче. Блокнот он оставил в Пальметто. То ли по забывчивости, то ли преднамеренно. Может быть, надеялся, что его кто-нибудь найдёт. Прочтёт. Поймёт. Впрочем, теперь у него был новый — потёртый, с мятой обложкой, купленный на вокзале за пару долларов. Нил заметил, что писать стало для него чем-то большим, чем просто привычкой. Почти потребностью. Он записывал мысли в спешке, будто боялся их забыть. Как спасательные круги в шторм. Писал везде: в блокноте, на старых чеках, обрывках газет, салфетках, на полях забытых туристических буклетов. Большинство записей — для Эндрю. Одно письмо — для Кевина. И ещё одно — для Лисов. Там он пытался объяснить, почему ушёл. Хотя, знал, ни одно объяснение не будет достаточно. Он сидел на скрипучем матрасе, подперев рукой щеку. Карандаш был зажат между пальцами, а перед ним — страница. Пустая, как всё, что было вокруг. Мир казался слишком тихим. Как будто затаил дыхание. Он снова думал о нём. О том, как Эндрю морщит нос, засовывая сигарету в угол рта. Как, опершись о стену, щёлкает зажигалкой. Как редко улыбается — и как от этого улыбка кажется чем-то невозможным. Как тяжело и внимательно смотрит, когда Нил говорит. Иногда — даже когда он молчит. В груди поднимается знакомая, глухая боль. Такая, что её не сдержать. Пальцы сами начинают выводить строки. Чёрным по жёлтому:

«Я скучаю.

Ты, наверное, даже не заметил, но я оставил твою зажигалку. В кармане.

Иногда щёлкаю ею в темноте.

Она не загорается, но...

В темноте это почти как твой голос.»

Он перечитал. Не перечёркнул. Провёл ладонью по лицу, задержав пальцы на глазах. Всё это начинало казаться безумием. Тяжёлым, затяжным. Не бегством, а болезненной привязанностью, от которой невозможно спастись ни дорогами, ни чужими именами. Он медленно отложил блокнот, будто боялся потревожить тишину. Потянулся к выключателю. Щелчок — и зелёная комната утонула во мраке. Мир стал чуть менее реальным. И всё же зажигалка в кармане — осталась. Тяжесть её была ощутимей всех страхов. Он достал её, на ощупь, привычно — словно это часть тела. Щёлк. Искра, но не пламя. Щёлк. Щёлк. Он закрыл глаза. И позволил темноте стать голосом.

«В темноте — это почти как твой голос.»

Завтра снова придётся бежать. Но сейчас — можно было просто дышать. *** Ночь в Пальметто стояла вязкая, будто сгустившаяся тьма легла на стены и не собиралась отпускать. Комната была наполнена тишиной, слишком плотной, чтобы в ней можно было дышать. Эндрю лежал на спине, глядя в потолок, который давно изучил до мельчайшей трещины. Второй месяц без Нила. Шестьдесят пять дней и, кажется, ещё дольше — время растянулось, как бесконечный туннель, в котором ни света, ни конца. Он не спал. Он и не пытался. В голове всё крутилось одно и то же — слова, взгляды, жесты. Тонкие движения, которыми Нил выдавал себя без остатка, даже если думал, что остаётся скрыт. То, как он смотрел на него, когда думал, что Эндрю не видит. То, как его голос дрожал, когда он говорил: «Оставь мне 5%». А теперь — 0%. Осталась пустота. Только она и рисунок. Неделю назад Кевин рассказал ему правду. Не всю, возможно, но достаточно. Нил Джостен — это не имя. Это был кокон, скорлупа, щит. А настоящий — Натаниэль Веснински. Сын того самого человека, от которого бегут не только дети, но и демоны. Мясника. В груди что-то сжалось, как только он вспомнил, как Кевин сказал это. Прямо, без эмоций, будто сообщал прогноз погоды. А потом добавил: — Он всё это время боялся. Не за себя. За нас. За тебя. С тех пор в голове Эндрю посеяли картину, которую он не мог стереть — руки Нила, заломленные за спиной, его лицо в синяках, кровь на губах. Пытки. Охота. Конец, в который не хочется верить. Он принимал таблетки, когда уже совсем не мог. После них сон приходил быстро, без снов, без кошмаров, без криков. Но каждый раз просыпался с привкусом стали на языке. Каждая ночь отнимала у него что-то. Вес. Силы. Цель. Новенький — Эван — вёл себя, как тень. Или как подделка. Лез с вопросами, которые не имел права задавать. Пытался быть своим, но в нём всё кричало: не ты, не он, не такой. Эндрю не выдержал. Он встал с кровати, натянул чёрную футболку, джинсы, кожанку. Ключи от машины звякнули в руке. На выходе послышался голос. — Будь осторожен, Эндрю, — тихо сказал Аарон, не оборачиваясь. Он не ответил. Он никогда не отвечал. Но дверь закрыл мягко, почти беззвучно. Ноги сами повели его к стоянке. Он завёл машину и выехал на пустую трассу, где воздух был чище, чем мысли. Фары резали тьму, но она тут же заживала за ними. Никуда конкретно он не ехал. Просто прочь. Когда остановился на обочине — сам не понял, сколько прошло. Машина тихо урчала, словно не хотела беспокоить. Из внутреннего кармана он достал сложенный вчетверо листок. Бумага уже немного потёрлась, края загнулись, как у старой фотографии. Эндрю развернул рисунок. Там был он сам — у края крыши, с сигаретой в пальцах, взгляд устремлён вниз. И снизу — надпись. Почерк неровный, будто писали дрожащей рукой.

«Ты — это мой дом, который я не могу себе позволить. Прости, Эндрю.»

Он провёл пальцами по бумаге. Осторожно, будто боялся стереть его прикосновения. Пальцы дрожали. Карандаш в уголках рисунка начал стираться. Надо быть осторожнее. Он уже почти не дышал, будто боялся, что слишком сильный вдох может уничтожить этот остаток — последнюю весть. Он наклонился вперёд, прижал лист к груди и тихо прошептал в пустоту: — Где ты, Джостен? И ветер подхватил его голос, понёс сквозь ночь, прочь из Пальметто. Где-то далеко, в другой части страны, у дверей аэропорта стоял парень в тёмной куртке, с потёртым рюкзаком за спиной. Он посмотрел на небо, будто услышал что-то. И улыбнулся — так, как умеют улыбаться только те, кто всё ещё ждут.

***

Нил бегло осмотрел супермаркет на наличие знакомых или подозрительных лиц. Всё было чисто. Слегка сбавив бдительность, он направился к полкам с едой быстрого приготовления. По пути взгляд зацепился за холодильник с мороженым. Он узнал его сразу — то самое, любимое у Эндрю. Легкая, призрачная улыбка скользнула по губам и сразу же исчезла. Сегодня исполнилось ровно три месяца с того дня, как он исчез. Он знал, что должен забыть. Забыть Лисов. Не читать статьи, не смотреть матчи, не заходить на спортивные форумы, где всё ещё обсуждали его побег. Но он не мог. Лисы были его первой и, возможно, последней настоящей семьёй. Он ушёл, чтобы защитить их, и значит — не имел права вернуться. Рука потянулась за пачкой самой дешёвой лапши. Прогремел звонок у входа. Рефлекс — взгляд на дверь. Нил замер. Лола. Приспешница его отца. С ней — ещё двое. Он знал их лица. Люди Мясника. Сердце ухнуло вниз. Он попятился, стараясь двигаться тихо, незаметно, не привлекая внимания. Удалось. Через чёрный вход он выскользнул на улицу и вскоре уже сидел в такси, мчавшем его прочь. Хостел встретил привычной тишиной и плесенью. Он поднялся в свой номер, скинул с плеч рюкзак, но взгляд зацепился за блокнот. Почти весь исписан. Несколько секунд он просто стоял, потом решительно схватил его и спустился вниз, к стойке регистрации. — Извините, — голос был хриплый. — Не могли бы вы отправить это в Пальметто? Я заплачу. Девушка за стойкой недовольно хмурится, но, увидев купюры, меняется в лице и согласно кивает. — Конечно. Кому и от кого? Нил сглотнул. — Для Эндрю... Миньярда. От... друга. Он не заметил её прищуренного взгляда. Ему было уже всё равно. Вернувшись в номер, он наконец позволил себе выдохнуть. Так много лет бегства. Так много масок. Но теперь — всё. Теперь он может уйти по-настоящему. Он потянулся к поясу. Нож — подарок Эндрю, старый, тёплый в ладони. Он носил его с собой всегда. Его рука дрогнула. И впервые за долгое время на его лице появилась усталая, почти безумная улыбка. Нил закрыл глаза. Перед ним вспыхнуло лицо Эндрю — коротко, как удар тока. Не тот Эндрю, который кричал на него, не тот, кто знал слишком много, — а тот, что впервые коснулся его руки. Молча. Уверенно. И этого хватило, чтобы всё рухнуло. Пальцы дрогнули. Металл скользнул. В темноте что-то упало на пол с глухим стуком. Бумага, может быть. Или воздух. Больше ничего не двигалось. Где-то за окном продолжался город, не замечая, что кого-то стало меньше.

***

Эндрю сидел в мягком кресле-мешке, тяжесть в груди словно сковывала каждое движение. В руках у него был блокнот Нила — потертый, исцарапанный строками, которые теперь казались ему окном в чужую душу, окно, что он так и не смог разбить. Тренер Ваймак передал ему блокнот тихо, без лишних слов, но именно эти слова — «Думаю, это твоё» — прозвучали громче всего в комнате, заполненной тишиной и ожиданием. Эндрю не ждал этого. Он ждал Нила. Его дыхания рядом, взгляда, хоть мимолётного прикосновения. Вместо этого — страницы, исписанные теми мыслями, которые Нил не смог произнести вслух. Медленно он открывал блокнот и читал каждое слово — как будто пытался удержать Нила здесь, среди них, между строк.

«Я знаю, что ты сейчас думаешь.

Что я снова сбежал, как всегда.

Ты прав. Но, может, хоть раз ты поймёшь, почему.»

С каждой новой строчкой в душе Эндрю расползалось холодное пламя боли и безысходности. Воспоминания о взглядах Нила, о его слабости и силе переплетались с невыносимой тишиной, что поселилась между ними.

«Я не мог остаться.

Ты заслуживал кого-то, кто не дрожит от каждого звонка.

Кто не живёт по таймеру, в ожидании выстрела.

Ты заслуживал тишины.

А я — только шум.»

Он сжимал блокнот так, что пальцы побелели, словно это была последняя ниточка, что связывала его с тем, кто больше не мог быть рядом.

«Помог какой-то девчонке спасти котят от подростков, которые избивали его. Дети такие жестокие.

Интересно, как поживаешь ты?»

Эти строки были как плевок в лицо судьбе — жестокая, но трогательная попытка Нила дотянуться до Эндрю, заставить поверить, что он всё ещё рядом, несмотря ни на что.

«Я скучаю.

Ты, наверное, даже не заметил, но я оставил твою зажигалку. В кармане.

Иногда щёлкаю ею в темноте.

Она не загорается, но...

В темноте это почти как твой голос.»

Голос, которого так не хватало, теперь остался лишь в зажигалке и в памяти. Эндрю провёл пальцами по страницам, будто пытаясь почувствовать тепло, которое ушло вместе с Нилом.

«Ты сказал: "Останься".

А я подумал: "Если остану, они найдут тебя".

Я уехал, потому что иначе тебя бы убили.

Ты бы не простил мне этого.

А я не прощу себе это — всё равно.»

Слова, наполненные горечью и безысходностью, ударяли по сердцу сильнее любого удара. Эндрю понимал — Нил выбрал путь, который не оставлял шансов. Он бежал не только от Лисов, но и от самого себя. Последняя запись была длиннее, как будто Нил писал её, не в силах отложить ручку, пока не выльет все чувства на бумагу:

«Эндрю,

Если ты читаешь это, значит меня уже нет. Я не смог бороться дальше. Они меня нашли. Представляешь, я столько бегал, но меня все равно настигли. Мне больно, и я устал. Но прежде всего — я должен был сказать тебе... Я люблю тебя. Больше, чем мог когда-либо объяснить. Ты был светом в моём мраке. Спасибо, что был рядом, даже когда я не мог быть рядом с собой. Прости меня. Прости, что я не смог остаться.

Пожалуйста, живи. Живи лучше меня. Это всё, что я прошу.

Навсегда, Нил.» Эндрю сидел, не в силах оторвать глаз от последних слов, его дыхание сбивалось, а грудь сжималась от тяжести утраты. Внутри всё надломилось, и слёзы — горькие, тихие, как шёпот забытой надежды — скатились по щекам. Это был конец. Последнее послание, последняя любовь, последний вздох, который навсегда изменил его жизнь.