stunner

«Нарисуй меня, как одного из своих мраморных древнеримских Богов» Полупрозрачный шёлк с молочно-белым отливом будто «обтекает» плавные изгибы подтянутых мышц и своей гладкостью контрастирует с бархатной светлой кожей. Мягкая изящность с холодного оттенка бликами в невероятной, но выверенной приоткрытыми занавесками гармонии балансировала с резкими линиями теней, полных разноцветных рефлексов. Пряди длинных волос, чуть вьющихся к кончикам обрамляли щеки, скулы и шею. Обычно красноватые, напоминающие вино из тёмных сортов винограда. Но под прямым солнечным светом они были сравнимы с гранатом — минералом, что переливается ярко-алым. Если бы у Чанёна спросили, что первое приходит на ум, когда речь идет о красоте, он бы без раздумий рассказал об этих тёмных глазах с острым разрезом, об аккуратных чертах лица, идеально гармонирующих между собой и создающих — в его скромном творческом понимании — искусство. И без лишних прикрас добавил бы в этот рассказ абстракции, стараясь нити чувств переплести в словесное описание. Но, как ни старайся, он все равно не сможет в полной мере описать вот это восхищённое желание, что обжигает грудь каждый раз при одном лишь взгляде на аккуратно открывающиеся ключицы и линию плеч, спрятанные под складками нежного шёлка бедра. И в этом желании не было пошлости — по большей части. По крайней мере, пока рассматривать открывшееся перед ним живое произведение искусства можно было, выглядывая из-за мольберта и поправляя очки в еле заметной оправе. Сумбур переплетающихся меж собой чувств иногда создавал ощущение недосягаемости того, кто сейчас разложился на небольшом диванчике в нескольких метрах от Чанёна. И вся эта непроглядная туча противоречий в ощущениях, в конце концов, сводилась к одному-единственному имени. Пак Вонбин. — Я похож на тех древнеримских Богов? Достаточно пафосно? — на этой улыбке вкупе с хитрым острым взглядом никогда не получалось не зациклить внимания. Хотелось рассматривать, словно в первый раз, как забавно при этом морщится чужой нос с широкой переносицей, как прикрываются глаза и оттеняются темные зрачки. — Над пафосом стоит немного поработать, — стараясь состроить максимально сосредоточенное и задумчивое выражение лица, проговаривает Чанён. Но с первой секунды неконтролируемый смешок выдает жалкую пародию на какого-нибудь до ужаса вредного искусствоведа. — Критик из тебя такой себе, конечно, — не удерживается от комментария Вонбин, все так же улыбаясь. — Как и из тебя пародия на скульптуру Юпитера, — Чанён отвечает тем же, пряча глупое выражение лица за широким холстом на мольберте. За несколько секунд комфортного молчания получается вслушаться в лирику какого-то фонового иностранного саундтрека о любви. — Не делай вид, что тебе не нравится, — внезапно тон голоса Вонбина становится проницательнее, с попыткой сделать намек, который, кажется, быстрее растворится в воздухе, чем долетит до адресата. Он дожидается, когда Чанён вновь отвлечется от холста, чтобы в ту же секунду поймать его заинтересованное выражение и посмотреть в ответ не просто хитрым, а двусмысленным взглядом. Как только внимание художника получается приковать к себе, Вонбин аккуратно подцепляет кончиками пальцев облегающий его тело шёлк, дабы совсем немного оголить часть ранее закрытой кожи на бедре. А сразу после возвращает руку в исходное положение, будто секунду назад ничего и не было. — Не дёргайся, — совершенно очевидно снова пряча лицо за холстом, Чанён изображает внимательный прищур. На действие Вонбина он открыто не реагирует, но тому достаточно подавленного смущения чужом в голосе. Вонбин знает, что для Чанёна эта затея — настоящая пытка, испытание на выдержку и война с самим собой. Понимает, насколько тяжело смотреть, но не трогать, осознавая, что можно. И понимание собственного контроля, как минимум, над немного нервными движениями Чанёна не может не доставлять удовольствия. Вонбин наблюдает, как дергаются иногда длинные пальцы, как их обладатель старается лишний раз не пялиться на медленно вздымающуюся грудную клетку и плечи, свободные от переливающейся ткани. Вонбин выглядит поразительно гармонично, позируя на диване среди изящного шёлка, создающего приятную глазу недосказанность. Его черты нельзя назвать ни острыми, ни мягкими: они в меру резкие, но поразительно правильным образом сглаженные. Крупные, но пропорционально сочетающиеся во что-то аккуратное. Попытки сосредоточиться на нахождении цветов и сотворении единой картины из разноцветных пятен неприятным образом утеряли всю успешность, на которую Чанён надеялся ранее. Последняя капля выдержки разбивается о паркет светлой художественной студии Чанёна вместе с фразой: — Иди сюда, — особенно вкрадчивый тон голоса помогает поймать зрительный контакт. Чанён прекрасно знает, что значит этот голос и что последует за этой фразой. Вставая из-за мольберта, он в который раз ловит себя на мысли, что в эту улыбку с лукавым прищуром, в эти плавные движения и горящие неосязаемым нетерпением глаза он влюблен немыслимо. Вонбин без слов наблюдает за тем, как чужие губы растягиваются в ухмылке, как Чанён подходит намеренно медленно, смакуя каждую секунду приятного напряжения. Оно утяжеляет воздух вокруг них, практически лишая мозг кислорода, заставляя мысли замениться чувствами. Чанён опускается на колени перед невысоким диваном, на коротом уже пару часов послушно позирует Вонбин, и, почувствовав, как одна из его рук ложится на затылок, мгновенно сокращает расстояние между их лицами. Но перед тем, как коснуться своими губами чужих, шепотом произносит: — Такой нетерпеливый, — после этой фразы он оставляет короткий поцелуй на губах Вонбина, но отстраняется, с улыбкой ожидая реакции. — Ты прав, ужасно нетерпеливый. — Вонбин торопливо снимает с чужой переносицы очки, вслепую откладывая их на рядом стоящую тумбу. Больше ни слова. Стоит чуть усилить хватку на чужом затылке и податься вперёд, чтобы вновь слиться в поцелуе, но не секундном, а долгом, протяжном и чувственном. Вонбин не церемонится, забирая все, что хочет: резкие вздохи, мурашки по коже и попытки прикусить пухлые губы. Их носы сталкиваются несколько раз от, возможно, излишней резкости. Чанён проводит языком между припухших от пылкости губ Вонбина, и те послушно приоткрываются навстречу, позволяя углубить поцелуй. Нервы, по ощущениям, путаются меж собой и сплетаются в груди в один большой чувствительный клубок эмоций, через который импульсами чувства проходят через все тело, вызывая прохладные мурашки. Вонбин резко и шумно хватает ртом воздух, когда Чанён без робости кусает его нижнюю губу, немного оттягивая, а после снова переплетает вместе их языки. Его пальцы непроизвольно зарываются в отросшие тёмные волосы Чанёна, и в этих движениях приобретает краски вся его бессознательная приятная нервозность, резкость, угловатость, контрастирующая с мягким и плавным поцелуем. В какой-то момент порывистость Вонбина берёт верх над желанием медленно пробовать каждый миллиметр любимых губ, он целует все более пылко и импульсивно, кусает, сминает. Темп такой же неровный, как биение сердца прямо сейчас. Чанён искренне любит наблюдать за этой непредсказуемой хаотичностью чужого поведения, которая выражается когда угодно и в чем угодно: от банальной резкой смены настроения до импульсивной навязчивой мысли начать выращивать лотосы в аквариуме (на предупреждение, что цветы появятся только через пару лет он гордо заявил, что обязательно дождется). Они отрываются друг от друга всего на несколько секунд, чтобы отдышаться. Голова кружится то ли от резко подступившего кислорода, то ли от эмоционального перенасыщения, если его можно так назвать. И стоит Чанёну показать намек на одобрение во взгляде, как Вонбин снова жадно примыкает к его губам. Однажды страсть Вонбина к поцелуям описали как «Боже, ты же сейчас его сожрешь». И не то чтобы он мог отрицать. Но стоит ему переместить свободную руку с затылка и попробовать расстегнуть третью пуговицу на чужой светлой рубашке, как его аккуратно, но останавливающе хватают за запястье. Чанён отстраняется, но остается все так же близко к лицу Вонбина. С его губ не сходит довольная, совершенно добрая, но с долей лукавости улыбка. — Драпировка красиво лежит, сейчас испортишь все, — с той же ухмылкой он снова оставляет короткий поцелуй на губах возлюбленного, а сразу после поднимается с колен и принимается поправлять все складки ткани, которые деформировались из-за чужой резкости. На самом деле, ему просто доставлял небывалое удовольствие тот факт, что это концентрированное нервное напряжение, пропитавшее воздух арт-студии теперь мучает не только его. Вонбин по одному взгляду понял, что его просто дразнят. И пяти секунд не прошло, как Чанён вновь оказался за мольбертом. Только теперь, всякий раз разглядывая — естественно, для картины — оживший плод труда искусного творца, он бросает взгляд на немного опухшие губы, окрасившиеся в темно-розоватый. И усмехается, наблюдая за тем, как иногда дергаются чужие широкие плечи, как Вонбин постоянно отводит взгляд. Чанён с ума сходит от приятного осознания, что такое поведение Вонбина — его собственных рук (и губ) дело. От повисшей тишины, наверное, начало бы гудеть в ушах, если бы не очередной саундтрек из их общего плейлиста. Они создали его еще давно, когда поняли, что их музыкальные вкусы хорошо совпадают. Но даже так молчаливое ожидание кажется изнурительным. Это третий по счету «сеанс» с попыткой воплотить импульсивную задумку Вонбина на холсте. Изначально, вообще-то, предложение нарисовать его было шуткой, пришедшей в голову во время очередной попытки Чанёна успеть закончить работу до конца дедлайна — не успевал он, кстати, как раз потому, что рядом маячил Вонбин. И тогда это действительно звучало, как случайно пришедшая в его хаотичную голову шутка. Но, подумав об этом пару секунд всерьез, Чанён решил, мол, а почему нет. Вонбин не думал, что однажды в своей жизни будет пародировать статую древнеримского Бога со всем присущим ему пафосом. Но с того момента, как жизнь свела его с Чанёном, он перестал удивляться подобным вещам. Учитывая, насколько они сошлись на своей любви к любой спонтанности, Вонбина все более чем устраивало. Только вот, эта мысль не делала ожидание менее утомительным. И сдавать позиции в их негласной игре в поддразнивания он тоже не собирался. — Слушай, — кажется, способность Вонбина позировать спокойно растворилась в воздухе еще час назад, когда мозг окончательно проело желание целоваться. Честно говоря, оно искрой пробежало по нейронам еще в моменте, когда Чанён старался как можно созерцательнее разложить на нем драпировку (к сожалению, не его прямо на этом чертовом диване). Его не очень аккуратные, но искусные движения и цепкий взгляд творца ощущались до сбившегося дыхания интимными. — Ты еще не устал? Долго думать, чтобы понять смысл фразы не пришлось. — Мы же планировали сегодня закончить, — намеренно серьезно, почти безэмоционально констатирует Чанён, не отвлекаясь от работы. Причиной его показательного равнодушия выступало садистское желание вытянуть из Вонбина прямую демонстрацию всех желаний. — Но дедлайнов нет, так? — прямо сейчас Вонбин готов придушить Чанёна за театральщину, но на деле лишь отвечает тем же. Насколько же абсурдно они окольными путями каждый раз устраивают словесные стычки, проигрыш в которых — разговор без намеков. — Да, но, — на самом деле, он давно понял, что с Вонбином планов придерживаться будет невозможно. У него никогда не получалось утихомирить собственную хаотичность, характерную еще и для его образа жизни. И если Чанёну присуща некоторая спонтанность, то жизнь его возлюбленного напоминала настоящий хаос, в котором тому было вполне себе комфортно существовать. — Ты же сам предложил. Я тебя предупреждал, что придется подолгу сидеть неподвижно. Вонбин не видит выражения лица Чанёна, прячущегося за холстом. Но улавливает в напускно-серьезном голосе издевательские нотки. На самом деле, он полностью уверен, что Чанён изначально был не против. Он слишком хорошо знал и распознавал эту нарочитую серьезность, поэтому сейчас она ощущалась не более чем попыткой в очередной раз пощекотать нервы. Возможно, сейчас самое время немного сдать позиции для дальнейшего триумфа. — Чанён-а... — Вонбин медлит секунду, пока не ощущает на себе заинтересованный взгляд, — я могу и передумать. Конечно, он не может. Но тело моментально прошибает электрическим разрядом, учащающим сердцебиение. — Вот как? — Да, только не обижайся потом, когда я запрещу разложить себя на столе, например. — Его голос все еще насквозь пропитан дразнящими нотками. Он, не разрывая зрительного контакта, вновь подцепляет мирно лежащий на его теле шёлк. Аккуратно, но показательно оголяет второе плечо. Мягкая ткань приятно и послушно скользит по тонкой светлой коже, а Вонбин наблюдает за тем, как хищно каждое его движение поедают взглядом. И это было точкой невозврата. Выругиваясь себе под нос, Чанён чрезмерно резко подрывается с места и в два шага снова оказывается у дивана. Но теперь он усаживается на свободный край совсем рядом с расположившимся здесь «натурщиком». Одной рукой Чанён, нависая сверху, опирается на подлокотник, на который Вонбин расслабленно положил голову. Он смотрел из-под опущенных ресниц, его красноватые губы все ещё можно было назвать немного припухшими. Красивый. Было в его доверчивом, полном любви взгляде и учащенном дыхании что-то такое, что заставило пару секунд просто разглядывать ниспадающие на лоб непослушные бордовые локоны и выученные наизусть черты лица. Вонбин, окончательно расслабляясь, оплетает руками чужую напряженную шею и тянется за очередным долгим и тягучим поцелуем. Чанён эту вязкость разбавляет приятной пылкостью, сминает чужие губы своими с нарастающей в геометрической прогрессии интенсивностью. Вторая широкая ладонь ложится сначала на покрасневшую щеку, а после сползает на затылок. Длинные пальцы приятно прочесывают тёмно-красные пряди. Воздух осязаемо тяжелеет, впитывая в себя попытки вдохнуть чуть больше кислорода между ненасытными поцелуями. На несколько секунд Чанён отстраняется и отодвигается от чужого лица ровно настолько, чтобы его можно было разглядеть. Зрительный контакт сейчас, в одинокой арт-студии, паркет которой освещается лишь прямыми солнечными лучами, в таком положении ощущается интимнее практически чего угодно. Тишина между ними густеет, а воздух застревает в глотке. Тёмные зрачки Вонбина застланы пеленой дезориентированной привязанности и соблазна. — Ты такой красивый, — Чанён шепчет, опускаясь к уху Вонбина настолько близко, что его прерывистое дыхание обжигает кожу, заставляя тело предательски дернуться. Не церемонясь, он аккуратно, но ощутимо прикусывает кончик чужого уха, моментально оставляя поцелуй на месте укуса. Шумный вздох Вонбина напоминает тихий стон. — Невозможно красивый. Возвращаясь к зрительному контакту, Чанён чувствует, как нервно усилилась хватка чужих рук на его шее. Вонбин целует снова, но намного более лихорадочно и резко, углубляя сразу же. И насколько же эта угловатость контрастируют с нежностью, с которой он льнет к чужому телу. Ближе. Наблюдать за поведением Вонбина, задыхающегося в чувствах и готового лопнуть от ощущений действительно забавно. Можно подумать, что он и его эмоции — открытая книга, по посредственному сюжету которой легче всего строить прогнозы. Но с прогнозированием его поведения иногда не справляются даже опытные «синоптики», к которым Чанён относится в первую очередь. Кровь сильнее прежнего пульсирует в висках, а за прикрытыми веками расцветают яркие пятна, похожие на лопающиеся в темном густом космосе звёзды. Они служили условной визуализацией чувств, что точно так же осколками со сглаженными углами разлетались в груди, касаясь нервных окончаний. Каждое прикосновение чужих губ к собственным, каждое поглаживание плеча, ключиц и шеи обжигали покрытую румянцем кожу. Прерывистые поцелуи переместились на пылающие щёки, а когда аккуратными укусами спустились к шее, Вонбин вдруг произнес: — Только попробуй оставить засосы. — он дышит прерывисто и пытается не сорваться на стон, но Чанён, как назло, именно после этой фразы прикусывает адамово яблоко, а потом около ключиц. Он знает, насколько чувствителен Вонбин в области шеи и плеч и прекрасно пользуется этим, делая попытку внятно вымолвить что-то заведомо обреченной на провал. — Блять... Я не хочу снова целую неделю носить свитера. Чанён ненадолго отрывается, чтобы ответить: — Тебя волнует, что подумают другие? — улыбка и хитрый прищур не сходят с его лица, — Не прикидывайся, что не любишь это. Ты же постоянно с утра рассматриваешь свое тело перед зеркалом, фотографируешь и отправляешь мне. Демонстрация не заставляет долго себя ждать. Вонбин откидывается головой на подлокотник дивана с внезапно вырвавшимся стоном, когда чужие зубы осторожно смыкаются прямо на ключице, а после сменяются мягкими губами. Чанён слишком хорошо знает, что и как ему нравится. Это подтянутое, но хрупкое, будто хрустальное тело он выучил наизусть до такой степени, что с закрытыми глазами отыщет все самые чувствительные точки. — Придурок. Не нужно долго думать, чтобы распознать в этом согласие и повторить укус еще пару раз чуть выше, заставляя Вонбина утонуть в безумии и пальцами сдавить плечи Чанёна, царапая те не очень длинными ногтями. Словами не описать, насколько подсознание Чанёна будоражит возможность лицезреть и слышать каждый раз такую реакцию, чувствовать, как горячее дыхание обжигает покрасневшие кончики ушей. Он готов всегда дразнить до последнего, чтобы с упоением наблюдать за тем, как рушится и рассыпается Вонбин, как в итоге он сдается. Неизменно это звучит как идеальный хитрый план, идея-фикс, за которую невозможно не зацепиться. Красноватые отметины с каждой секундой становятся только виднее, алыми бутонами расцветая на белоснежной матовой коже. Поцелуи хатотично с ключиц спускаются к часто вздымающейся грудной клетке. Чанён отодвигается чуть дальше, удобно устраиваясь меж чужих ног и пальцами очерчивая рёбра. Все тело Вонбина прямо сейчас — сплошная эрогенная зона. Забывая собственные замечания по поводу красиво лежащей драпировки, Чанён легко, но созерцательно подцепляет нежный шёлк, обнажая перед собой чужой торс целиком. Возвращается к осыпанию недавно восстановившейся кожи поцелуями-засосами — до этого простого запрета на лишние отметины было достаточно для послушания Чанёна. Но не в этот момент, когда Вонбин выгибается в спине и звонко стонет, стоит слегка прикусить один из сосков, моментально зализывая. Свободной рукой он ощупывает второй ареол, сразу после несильно щипая. Реакция помогает только лишний раз удостовериться в стопроцентном понимании чужого тела. С губ Вонбина срывается неконтролируемый вскрик, когда свободной рукой Чанён ведет от ребер ко внутренней стороне бедра, подбираясь совсем близко к эпицентру нервного возбуждения, но не отрываясь от подтянутых мышц груди. На теле все больше горящих от прикосновений точек и быстро исчезающих отметин от пальцев. Шея и плечи пестрят алыми бутонами, на некоторых можно разглядеть даже вдавленные следы от зубов. Вонбин вовсе не стесняетя своей чувствительности, потому что знает, насколько эта черта сводит Чанёна с ума. Прикрыть рот рукой побуждает не неловкость и стыд за естественную реакцию, а интерес к дальнейшим действиям. Легкий шлепок по запястью не заставляет себя ждать. — Я хочу слышать, — ненадолго отстраняется Чанён, наблюдая за чужими попытками выровнять дыхание. — Гребанный фетишист, — он не видит, но буквально слышит, как губы Вонбина растягиваются в довольной ухмылке. Тот даже поднимает голову с диванного подлокотника, чтобы с раскрасневшимися щеками посмотреть «гребанному фетишисту» в глаза. Но тут же с протяжным стоном откидывает ее обратно, когда Чанён рукой накрывает и немного сжимает его возбуждение через ткань боксеров. Прикосновениями иногда можно сказать намного больше, чем словами. Или этим очень удобно пользоваться, когда ну просто необходимо закрыть Вонбину рот. Ибо в отрицание на его реплику уйти он не сможет, потому что правда лежит, словно на ладони в его желании впитать в окружающую их атмосферу каждый звонкий стон. А подтверждать и доказывать лишний раз аксиому словесно смысла нет. Потому что Чанён каждый раз доказывает ее выверенными движениями. Выводит простейшие формулы на чужой вспотевшей коже, беря прикосновения за переменную, от которой будет зависеть результат — тон мелодичных вскриков Вонбина. Пальцы вновь касаются нежного шёлка, путающегося в чужих стройных ногах. Чанён не отодвигает его полностью — просто вновь освобождает нужное, по его мнению, количество пространства. Он искренне считает, что полупрозрачная ткань вовсе не мешает, а наоборот, дополняет приятное глазу беспорядочное изящество Вонбина. В глазах Чанёна Вонбин настолько прекрасен, что перед ним хочется побежденно упасть на колени. Что он, собственно, и делает. Сползая с дивана, он одним резким движением разворачивает Вонбина к себе, ненадолго сгоняя у того пелену запутанного наслаждения с глаз. Тот моргает пару раз в непонимании, пока не опускает взгляд вниз. Глаза Чанёна тёмные и широко раскрытые, когда тот смотрит снизу вверх. Его губы растягиваются в широкой красивой улыбке с острыми уголками, а каштановая челка непослушными прядями немного спадает на глаза. Вонбин ухмыляется почти снисходительно, не разрывая зрительного контакта, чуть раздвигает колени и перемещает одну руку на чужую макушку. Пальцы зарываются в мягкие на ощупь пряди. Чанён его ногу подхватывает и запрокидывает к себе на плечо, после самыми кончиками пальцев пробегая по внутренней стороне бедра. Вонбин не перестает всматриваться в окрашенное темным цветом кипящее желание в чужих глазах. Оно жаром пробегает по коже почти физически, повторяя путь чужого взгляда, пока Чанён приспускает боксеры Вонбина, высвобождая изнывающее возбуждение. Сразу после он рукой окольцовывает член у основания, аккуратно распределяя по всей длине предэякулят. Губы Вонбина сжимаются в тонкую полоску, челюсти заметно напрягаются, а брови сводятся к переносице, пока тот почти закрывает глаза, но взгляда все еще не отводит. Словами не описать, насколько завораживает возможность рассмотреть плавные движения чужих рук и прочувствовать, как каждое из них посылает все более щекочущие импульсы по нервным окончаниям. Чанён, оставляющий мокрые поцелуи, иногда напоминающие укусы в районе тазовых косточек и бедер с этого ракурса выглядит... пленительно. Маняще, бесконечно дразняще и до дрожи в коленях гипнотизирующе. Странно, что у него вообще хватает способности мыслить на то, чтобы сейчас прокручивать в голове набор этих синонимов. Но улетучивается эта способность за один миг, стоит Чанёну коснуться губами головки и попробовать вобрать наполовину. Он очерчивает каждую припухшую и пульсирующую вену, почти не набирая темп, намеренно растягивая каждую секунду самой приятной пытки в жизни Вонбина. Тот лишь прочесывает волосы на чужой макушке, хватается за немного вьющиеся пряди и приятно оттягивает их. И все еще смотрит. Как завороженный, он наблюдает за наклоном головы, а кожей ощущает каждое выверенное движение языка. Очередной звонкий стон срывается с покрасневших губ и заставляет на секунду зажмуриться. Вонбин с трудом сдерживается, чтобы не отвести взгляд и почти физически впитаться в мягкую диванную обивку. Чанён знает, что тот почти ни разу не отвернулся. Он ощущает, как глаза Пака прожигают его макушку и виднеющиеся из-под чёлки черты лица. А еще он прекрасно понимает — и в который раз проверяет — что если на миг притормозить и посмотреть в глаза Вонбина снизу вверх... ...Тот отреагирует моментально, рефлекторно забавно дернется и откинет голову на ближайшую поверхность, свободной рукой прикрывая глаза. Жар пробежит по пунцовым щекам вместе с желанием придушить Чанёна за такие бесстыдные взгляды. — Прекрати смотреть... — он не успевает договорить, как судорожно хватает ртом воздух, пока Чанён, не отвлекаясь, вбирает все глубже и втягивает щёки. В ответ лишь более усердные и напористые попытки довести до пика. Решая, что еще одного зрительного контакта в таком положении он не выдержит, Вонбин из-под полуприкрытых век рассматривает белоснежный потолок, на котором из ниоткуда появилась россыпь разноцветных, постоянно двигающихся и мигающих звёзд. Они рябят перед глазами и напоминают сумбур скопившихся в груди за решетками проступающих ребер чувств. Но сконцентрироваться на них тяжело. Особенно, когда где-то чуть ниже Чанён постепенно набирает темп и оставляет отметины от пальцев на бёдрах. Одобрительное мычание и стоны Вонбина сливаются в ужасно хаотичную, но мелодичную и приятную для ушей симфонию. Чанён еще в первую их встречу отметил красоту его голоса: мягкий и нежный, стабильный, с нотками в меру острой резкости. Он своими тоновыми скачками напоминал звенящие и аккуратно бьющиеся друг о друга осколки хрусталя. Слышать голос Пака — прекрасно. Но еще сильнее слух ласкает экспрессивная красочность, вызванная непосредственно Чанёном. Он обожает видеть, как обостряются чужие ощущения, как они сказываются на непроизвольных нервных вздрагиваниях и реакциях тела, подающегося вперёд. Чем ближе Вонбин к разрядке, тем сильнее напрягаются пальцы на макушке Чанёна. Он сдерживается, чтобы не начать надавливать излишне неприятно и сильно. Вторая рука непроизвольно нащупывает беспорядочно лежащий мягкий шёлк, что до этого служил драпировкой. Хватается за него, как за спасение, что помогает сосредоточиться на чем-то физически ощутимом, а не на непоследовательной россыпи эмоций. Но каждое прикосновение почему-то кажется все более ощутимым, а выученные наизусть точки на теле все более чувствительными. Эхо от биения сердца трепещет даже в ушах. Губы и язык обводят каждую пульсирующую вену по всей длине, а движения зацикливаются, меняя лишь темп. В какой-то момент Чанён намеренно замедляется настолько, что Вонбин, не выдерживая, контролируемо резко надавливает на его затылок, стараясь восстановить первоначальный ритм. Разумеется, он этого и добивался, зная, насколько сильно обостряют чужую чувствительность эти непредсказуемые изменения пылкости и скорости. Ощущения достигают пика настолько быстро, что Вонбин едва успевает предупреждающе дернуть тёмные, спутавшиеся на макушке волосы, прося Чанёна вовремя отстраниться. Тот слушается, победно наблюдая за тем, как во время разрядки уголки бровей Пака сводятся и ползут вверх, как зажмуриваются глаза, сжимаются кулаки и приятно подрагивает тело. Они несколько секунд находятся в полной тишине, что разбавляют лишь шумные попытки выровнять дыхание. Приоткрывая глаза, Вонбин наблюдает, как Чанён поднимается с колен, а потом наклоняется и оставляет на кончике его носа аккуратный тёплый поцелуй. После его чуть размытая фигура пересекает половину помещения, чтобы добраться до пачки салфеток, в конце концов положив ее на диване на доступном от руки расстоянии. Он опускается на диван рядом, с забавным интересом, словно в первый раз рассматривая мягко очерченный профиль с визуально крупными чертами. Орлиный нос с горбинкой, заостренный к кончику, приоткрытые пухлые губы, совсем недавно искусанные. С лица взгляд спускается к вспотевшей шее, а потом пробегает по часто вздымающейся груди. Вонбин, чувствуя, как на него совершенно неприкрыто пялятся со странной улыбкой, тянется за салфетками и неторопливо стирает с живота белесые капли. На Чанёна намеренно не поворачивается и старается состроить непринужденную серьезность. — Ты пялишься. — Констатирует Пак, демонстративно заостряя все внимание на бессмысленном хрусте собственных пальцев. Улыбка на лице Чанёна становится только шире. — Нельзя? — вопрос, на который он заведомо знает ответ, но хочет в который раз услышать его из чужих уст. — А если скажу, что да, — Вонбин дергается со своего места настолько быстро, что Чанён не успевает понять, в какой момент Пак толкает его, укладывая на диван и нависая сверху, — ты разве перестанешь? Обожания во взгляде Чанёна становится только больше, он оплетает руками шею Вонбина, одной ладонью ощупывая шейные позвонки и слегка надавливая на них. — Перестану. Нельзя? Вонбин такого ответа не ожидал, до последнего не желая словесно обнажать до того негласное разрешение. Они, на самом деле, крайне редко вслух говорили о границах комфорта друг друга, потому что с самого начала отношений все было понятно совершенно интуитивно. И никто из них никогда не жаловался на обратное, они полностью гармонировали и сходились на всем: от комфортного уровня тактильности до предпочтений в образе жизни. Конечно, бытовые мелочи вскользь обсуждались, но для ликвидации нестыковки было достаточно одной просьбы, вроде: «Не делай так больше, хорошо?» Конечно, вступая в отношения, они условились сразу же обговаривать любую возникшую причину дискомфорта. Но ни одного диалога серьезнее, чем «Не оставляй грязные вещи здесь» или «Этот ковер меня напрягает, может, уберем?» у них так и не произошло. Все, что касалось личных границ, пространства и дозволенности удивительно хорошо решалось по наитию. Только поэтому вопрос об этом в лоб и необходимость отвечать напрямую ввела в секундный ступор. Нет, Вонбин был не против этих взглядов, даже наоборот. Он часто намеренно дразнил Чанёна, аккуратно заставляя обратить на себя лишнюю долю внимания, и у него это прекрасно получалось. Он видел, как сводит его с ума и осознавал, что Чанён делает с ним то же самое. — Можно. — Последнее, что шепотом слетает с его уст, прежде чем он наклоняется и прижимается к губам напротив. Поцелуи Вонбина никогда не были робкими. Даже первый, который по воле судьбы достался именно Чанёну. Им случилось украсть первые подростковые поцелуи друг у друга еще в старшей школе. Этот день отпечатался в памяти как самый спонтанный, снимающий с обоих оковы неловкости и страха перед, как тогда оказалось, взаимной симпатией. Чанён не помнит почти ни одного момента, когда эмоциональность Вонбина доводила до чего-то плохого. В их случае, она вкупе с подходящим временем и местом привели их к уровню отношений, на котором они находятся сейчас. В голове эти события все еще вырисовываются полноценными, полными красок картинками даже спустя несколько лет. Так ощущаются действительно яркие воспоминания. Они с Вонбином каждый раз улыбались, проходя по конкретному коридору их старшей школы. Эти светлые стены впитали в себя искреннюю радость: сначала от победы в существенном музыкальном конкурсе, а потом от ещё более приятной личной победы, мечты о которой теплились в сердце уже долгое время. Тогда Вонбин поцеловал его неосознанно и мимолетно. Вылетая из переполненного актового зала в пустой коридор, до того секундно глянув на сообщение от опоздавшего Чанёна о том, что он уже прибежал. Только массивные двери распахнулись, а глаза зацепились за слишком знакомую фигуру, и Вонбин налетел на того с удушающими объятиями с пестрящей разными цветами грамотой в руках. Он не помнит, что его заставило в следующую секунду схватить Чанёна за подбородок и крепко прижаться к его губам своими всего на миг. А потом так же резко отстраниться и в страшном тихом осознании уставиться глазами в пол. Стоило слететь с уст тихому «прости», как Чанён схватил его за запястье и в два шага завел в ближайший пустой кабинет, закрывая за ними дверь и прижимая Вонбина к стене. Глаза того распахнулись не в испуге, а в тревожном предвкушении. Неловкая тишина щекотала нервы, но Чанён поддался собственной испульсивности и поцеловал. Не секундно, но немного робко, сначала просто прижавшись к чужим губам и ожидая реакции. Вонбину дважды давать разрешение не нужно было. Стоило «зеленому свету» засиять в подсознании, как тот за затылок притянул Чанёна к себе, хотя ближе было некуда. Пак сминал губы все еще лучшего друга с угловатой пылкостью, вкладывая в поцелуй всю накопившуюся за годы симпатию. Их чувства в тот солнечный день, украшенный весенним цветением оказались взаимными. И с тех пор Чанён из раза в раз вздрагивал от неожиданности, когда Вонбин таскал его по безлюдным коридорам и переулкам, с нескончаемым желанием снова и снова целуя. За несколько лет этих импульсивных порывов меньше не стало, но Чанён почти перестал удивляться непредсказуемости. До жути приятно ощущать покалывание под рёбрами трепещущего сердца, осознавая, что так долго рядом находится человек, с которым ты по-настоящему и взаимно — как бы ванильно это ни звучало — любишь. Который ни разу за это время не дал и на каплю усомниться в искренности собственных чувств, с которым у вас нет необходимости жертвовать чем-то ради комфорта, потому что вы видите этот самый комфорт друг в друге. В их взаимоотношениях прикосновения, поведение и действия значили намного больше, чем слова. Сейчас в глубоком и порывистом поцелуе чувств больше, чем в сказанных за всю жизнь «люблю». Широкая ладонь Вонбина покоится на чужой щеке, большой палец оглаживает бархатную кожу, слегка надавливая. Языки сплетаются меж собой под гармонию из судорожных хриплых выдохов. Возбуждение вновь скручивается из нервов внизу живота, когда Вонбин внаглую седлает чужие бедра, а поцелуями спускается к шее. Старается не глядя нащупать пуговицы шелковой рубашки, которую теперь можно расстегнуть, но неуклюжесть касается его пальцев, заставляя отстраниться и попробовать сфокусировать взгляд. Чанён еле слышно усмехается. Но в обволакивающей их тишине это уловить более чем реально, поэтому Вонбин награждает его секундным осуждающим взглядом. А после одним движением просит приподняться и развернуться так, чтобы, сидя на диване, облокотиться на спинку. Сам, теперь находясь рядом, оставляет полностью расстегнутую рубашку на чужих широких плечах. Немного рваными движениями добирается до ремня на широких джинсах Чанёна, расстегивает и поднимает глаза. Нужна секунда на то, чтобы сократить расстояние между лицами, вновь прижимаясь своими губами к чужим. Вонбин никогда не боялся предстать перед Чанёном любым. Его поцелуи то резкие, грубоватые, рваные, ненасытные, то с просветами на ослабленную нежность, желание отдаться целиком и растаять полностью в чужих руках. Он не боится показаться слабым, не боится доверять. Просто любая попытка выразить через один жест огромную тучу антонимичных друг другу по степени резкости чувств всегда выходит очень контрастной и неровной. Чанёну нравится грань за гранью изучать и понимать чужую любовь, ощущать на себе проявления чувств, которые ежесекундно трепещут в груди Вонбина, словно бабочки, крыльями царапающие и щекочущие рёбра. Ему нравится и любить. Он, целуя и притягивая к себе за затылок, чувствует, как с его ремнём все же расправляются вместе с молнией. Поэтому нехотя отрывается и приподнимается, позволяя Вонбину избавиться от, очевидно, лишнего предмета одежды между ними. Джинсы вместе с бельем оказываются где-то на полу, пока Вонбин вновь седлает чужие бедра. Наконец Вонбин пальцами подцепляет и рубашку, нарочито медленно спуская ее с плеч, оставляя поцелуи на открывшихся участках кожи. В какой-то момент начинает казаться, что он разукрашивает его ключицы намеренно, убеждаясь, что оставил следы. Догадка только подтверждается ощутимым укусом на плече. — Мстишь? Вонбин без особого желания отрывается. — Просто напоминаю, что не только я очень люблю рассматривать засосы и вспоминать, как они там появились, а потом возмущаться, что можно было и аккуратнее. — Его ладонь оглаживает напряженные мышцы груди и опускается к прессу. — А ещё... Ты очень любишь расстегивать две верхние пуговицы у рубашки. Постоянно. Даже тогда, когда у тебя след от укуса здесь... — пальцем он показывает на изгиб шеи, спускаясь им к ключицам, — или здесь. Что-то внутри Чанёна сжимается, когда горячее дыхание Вонбина и шепот обдают его ушную раковину. Рубашка оказывается на полу вместе с желанием отвечать — у Чанёна нет других вариантов, кроме как признать поражение. Поэтому он лишь поддается ласкам, прочёсывая переливающиеся красным пряди. Кожа покрывается красными пятнами хаотичной формы, почти идентичными тем, что он сам оставлял на теле Вонбина несколько минут назад. Вспотевшая кожа трётся о кожу и провоцирует мурашки. Вонбин дергается, когда ощущает, как его возбуждение касается чужого. Из пучины мыслей заставляет вырваться внезапная крепкая хватка на точёной талии. Чанён, практически задыхающийся от возбуждения перехватывает инициативу, одну из рук со спины спуская на напряженные бёдра приподнявшегося Вонбина. Его мягкая ладонь оглаживает несколько раз от колена до поясницы, скользит по напряженному животу и добирается до внутренней части бедра. Утыкаясь носом в изгиб чужой шеи, Чанён делает попытку проникнуть сначала одним пальцем, как делает это всегда. Но в этот раз рука Вонбина в останавливающем жесте ложится на чужое плечо, когда с губ срывается: — Не нужно. Он не видит необходимости объясняться, и не то чтобы Чанёна озадачивает тот факт, что Вонбин «подготовился» заранее. Однако он отстраняется от плеча, чтобы поймать взгляд и ухмыляется снисходительно, словно поймал кота, повадки которого знает наизусть, за чем-то очевидным. — Так ты... — тон его голоса приторно-сладкий, заискивающий. — Заткнись. — Вонбин хочет убить Чанёна прямо сейчас за то, что своей реакцией тот побуждает в нем желание провалиться под землю и умереть со стыда. И нет в этом ничего постыдного, он действительно так считает, но... — То есть ты с самого начала... — он не успевает договорить, потому что Вонбин закрывает его рот собственной ладонью. — Ты трахаться собираешься или диалог вести? Ладонь с лица Чанёна он почти сразу убирает, перемещая ее на его затылок и прочёсывая пряди. — С каких пор секс лишает способности разгова... — с протяжным стоном он откидывает голову на спинку дивана, когда Вонбин рукой окольцовывает его возбуждение и большим пальцем надавливает на одну из самых чувствительных точек. Только для того, чтобы наглядно показать всю проблематичность ведения диалога во время процесса, который его практически не требует. — Действительно. Поговорим? — Ты невыносимый. — Каких усилий ему стоило сказать это относительно внятно. — Об этом хочешь поговорить? — Вонбин спрашивает совсем непринужденно, будто прямо сейчас, полностью обнажённый, не сидит на бедрах Чанёна, оглаживая его член. Он с упоением наблюдает за тем, как чужие брови сводятся к переносице, как он жмурит глаза и шумно дышит без шанса даже сформулировать предложение. Защитная реакция Вонбина на намеренно вызванный стыд — попытка смутить в несколько раз сильнее. И у него это действительно получается вкупе со спровоцированным исступлением на чужих чудесных чертах лица. — Будь хорошим мальчиком, ладно? — Пак наклоняется, чтобы оставить на приоткрытых губах Чанёна мимолетный нежный поцелуй и убирает руку с его возбуждения. Эти несколько секунд мелькают перед глазами Чанёна в попытках стабилизировать дыхание. Но желание скручивается в неприятный узел внищу живота, сдавливает и просит, умоляет о большем. Вонбин не медлит. Он прикрывает глаза, насаживаясь на давно затвердевший член, постепенно принимая длину. Чанён наблюдает, впитывает движение каждого мускула на его лице. Оно, вероятно, отпечатается в подсознании на ближайшие несколько дней вместе с историей возникновения особенно заметных синяков на теле. Недолго привыкая к каждому новому сантиметру, Вонбин чувствует, как чужие руки вновь оказываются на его пояснице и бедрах. Пальцы сильно, но приятно надавливают на кожу, сжимают до красноватых отменин на ней. Те быстро исчезают, оставляя после себя приятное покалывание. Пак прижимается своим лбом к чужому, привыкая ко всей длине и понемногу начиная двигаться. Чанён не торопит и вовлекает Вонбина в медленный, тягучий поцелуй. Смакует каждый не слишком резкий рывок, будто пытается распробовать на вкус. Хотя запомнил его, кажется, наизусть. Губами он ловит каждый стон, мычание и ругательство под нос — их он находит забавными. Завороженно рассматривает, как красные пряди длинной челки Вонбина липнут ко вспотевшему лбу и вискам, причудливо извиваясь. Все тело обдает приятным жаром, что растекается по артериям, венам и капеллярам, непрерывно циркулируя по организму. Чанён ведет ладонью по выгнувшейся спине от поясницы до основания шеи, пальцами пересчитывает позвонки. Как только Чанён чувствует, что Вонбин расслабляется, он начинает двигаться чуть интенсивнее. Проблематично, что через некоторое время колени у Пака затекают, о чем он почти сразу предупреждает. Нужно несколько секунд, чтобы остановиться, позволить Вонбину слезть с его бёдер и лечь на свободную сторону дивана, голову укладывая на подлокотник. Он выжидающе рассматривает такого же тяжело дышащего Чанёна, чья кожа покрылась блестящей под проникающем в студию солнцем испариной. Его губы и щеки, прекрасным образом налившиеся кровью, сейчас казались особенно привлекательными. Вонбин не удерживается и в который раз целует, кладя ладони на чужие щёки, когда Чанён нависает сверху. Он не может описать, насколько сильно у него кружится голова от испытуемых ощущений. Чанён вновь входит и начинает двигаться, набирая темп. Кровь пульсирует в висках, а сердце, кажется, норовит выпрыгнуть из груди, предварительно сломав рёбра. Все происходит настолько быстро, что Вонбин не замечает, как Чанён окольцовывает свободной рукой его возбуждение, выравнивая ритм с собственными толчками. В голове один сплошной монотонный шум, который умудряется отскакивать от черепной коробки, становясь плотнее и застревая в ушах. Чувства путаются во что-то единое целое и неосязаемое, будто несколько противоположных по цвету пятен краски беспощадно смешивают — естественно, с большей вероятностью получится сумбур. В груди Вонбина засело ощущение, что он сейчас взорвется — то ли от стимуляции, то ли от того, каким не до конца сфокусированным взглядом Чанён смотрит на него между поцелуями. Эти глаза — последнее, что удается запечатлеть в памяти перед тем, как все тело содрогнется от поступившего оргазма, а чувства достигнут своего возможного пика. Стараясь, по ощущениям, заново научиться дышать, Вонбин видит, что Чанён изливается вслед за ним, но не замечает, что... ...на диване все еще беспорядочно лежал смятый шелк, служащий до этого драпировкой. Осознание настигает его спустя несколько десятков секунд, когда удается сфокусировать взгляд и сознание на окружении. Вонбин усмехается. — Блять. — Не обращай внимание и не порть атмосферу, — вполголоса произносит Вонбин, оплетая его шею руками и приподнимаясь, чтобы оставить короткие поцелуи на губах, щеках, кончике носа, шее, за ухом... — Но я хотел закончить сегодня, — Чанён констатирует почти безразлично, внутренне плавясь от ласок. Он зеркалит один из поцелуев Вонбина, прежде чем отстраниться и нащупать руками салфетки. Помогает стереть с расслабленного живота белоснежные капли, а сразу после старается рукой нащупать плед, брошенный на тумбочке около дивана. Вонбин немного сдвигается, позволяя Чанёну лечь рядом, и комфортно устраивается на его плече, оплетая руками торс. Объятия греют вместе с накрывшим их мягким пледом. Слух цепляется за фоновую музыку. Что-то от Deftones — в этом Вонбин уверен с первой бас-партии и барабанов. Ни он, ни Чанён ни с чем не спутают эти с первого прослушивания незамысловатые мотивы, на деле оказывающиеся хаотичными сложными инструменталами. Сейчас нет ничего приятнее нарастающего спокойствия и пальцев, аккуратно прочёсывающих цветные пряди. Вонбин слышит, как постепенно успокаивается ритм чужого сердцебиения. Он задирает голову и с улыбкой прикусывает открывшийся перед ним участок шеи под ухом, прежде чем сказать: — В следующий раз точно допишешь картину. Чанён не поверил бы в это, не будь даже на лице Вонбина этой довольной усмешки с очевидно хитрым прищуром. — Ты говорил так и в прошлый, и в позапрошлый раз. — Ну, рано или поздно это окажется правдой, так? — Станет очень скоро, если мы не будем трахаться каждый раз, когда ты устанешь позировать, — он старается говорить серьезно, но не может не улыбнуться, наблюдая за тем, как Вонбин продолжает кусать его шею и кончик уха. — На такие жертвы мы не готовы, увы, — Вонбин звучит так трагично, будто объявляет тяжелейший для смирения факт. — «Мы»? — наигранный упрек режет слух и контрастирует с выражением лица. — Не отрицай очевидного. Никаких сравнений и заэвуалированных фраз, только плавающие на поверхности перед глазами факты. — Ты каждый раз меня провоцируешь. — А ты каждый раз с удовольствием ведёшься.