Вкус запрета

Тишина в доме была густой, сладкой, нарушаемой лишь ровным дыханием c00lkidd, уснувшего после многочасового «тестирования» новой, подозрительно знакомой программы на старом ноутбуке Севена. 007n7 стоял в дверном проеме детской, наблюдая за мирно спящим сыном. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Отецство… Оно изменило его, вырвало с корнями из мира хаоса и эксплойтов, заменив родительскими собраниями и попытками объяснить, почему взламывать пиццерию — плохо. Увы, уроки усваивались своеобразно. Черный список в Builder Brothers Pizza висел над ним, как позорное клеймо, заслуженное не столько его прошлым, сколько настоящими проделками наследника. Но была другая ноша. Более темная, более навязчивая. Жажда, которая разгоралась именно в такие тихие ночи, когда мир замирал. Зависимость не от кода, не от власти, а от… прикосновения. От губ. Севен взглянул на часы. Полночь. Пиццерия должна была закрыться полчаса назад. Адреналин, знакомый и опасный, заструился по венам. Он накинул темную куртку, бросил последний взгляд на спящего c00lkidd и бесшумно вышел в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, но внутри горел огонь. Он шел быстрым шагом, избегая освещенных улиц, тень среди теней. Builder Brothers Pizza стояла темной громадой, лишь аварийный свет тускло мерцал внутри. Севен обошел здание, сердце колотилось так, будто он снова шел на рискованный рейд. Цель была одна – задний вход, возле мусорных контейнеров. Он прижался к холодной стене, ожидая. Минуты тянулись мучительно. И вот – скрип открывающейся металлической двери, полоска желтого света, и в ней – силуэт. Высокий, подтянутый, с идеально уложенными, даже в конце смены, светлыми волосами. Эллиот. Лучший работник месяца. Злейший враг Севена в этом заведении, проклинавший его и его «бандитского отпрыска» при каждом удобном случае. Эллиот замер, увидев Севена. Его красивое лицо исказила гримаса чистого раздражения, почти отвращения. Глаза, обычно холодно-голубые, метнули искры ярости. – Опять?! – прошипел он, сжимая ручку мусорного мешка. – Я же говорил тебе в прошлый раз – это конец! Ты и твой мелкий демон уничтожили нам половину оборудования! Босс чуть не уволил меня из-за ваших выходок! Убирайся! Севен сделал шаг вперед, из тени. Его лицо в тусклом свете казалось изможденным, но глаза горели неистовым, голодным блеском. – Эллиот… – его голос был низким, хриплым, полным невероятной для него мольбы. – Пять минут. Всего пять. Я… я не могу. Ты же понимаешь? Я как наркоман. Мне нужен… ты. – Ты больной, – фыркнул Эллиот, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Он видел эту отчаянную нужду в глазах Севена каждый раз. И каждый раз она действовала на него странным, раздражающе-притягательным образом. – Пожалуйста, – Севен приблизился еще на шаг, почти вплотную. Его дыхание коснулось лица Эллиота. – Я заплачу́. Двойную цену. Тройную. Я уйду и больше не приду. Просто… сейчас. Дай мне это. Один раз. Последний.

Ложь.

Они оба знали, что это ложь. Не будет последним. Не могло быть. Эллиот закатил глаза к небу с театральным стоном. Он боролся сам с собой – с праведным гневом, с профессиональной гордостью, с… чем-то еще. С тем, что заставляло его сердце биться чаще при виде этой отчаянной, опасной фигуры у мусорных баков. – Боже… Ты неисправим, – прошептал он, но рука его уже тянулась к двери, придерживая ее. – Быстро. И чтобы никто не видел. Если хоть кто-то узнает… – Никто не узнает, – Севен проскользнул внутрь, едва дверь приоткрылась шире. Запах застывшего теста, томатного соуса и моющих средств ударил в нос. Они очутились в узкой подсобке, заставленной коробками и чистящими средствами. Дверь захлопнулась, погрузив их в полумрак, освещенный лишь тусклой лампочкой над ними. И в этот момент вся напускная слабость, вся мольба исчезли с лица Севена. Его глаза вспыхнули хищным огнем. Он не просто шагнул – он накинулся на Эллиота, прижав его спиной к стеллажу с консервами. Руки вцепились в ярко-красную рабочую рубашку блондина. – Севен! – попытался возмутиться Эллиот, но его протест был мгновенно поглощен. Губы Севена нашли его с невероятной точностью и силой. Это был не нежный поцелуй. Это был захват. Утверждение. Проявление той самой темной зависимости, которая привела его сюда. Севен целовал жадно, глубоко, с отчаянием человека, задыхающегося и нашедшего глоток воздуха. Его язык требовательно вторгся в рот Эллиота, исследуя, доминируя, забирая. И случилось странное. Напряжение в теле Эллиота – сопротивление, гнев – начало таять, как воск под пламенем. Это повторялось снова и снова. Каждый раз когда 007n7появлялся на пороге. Его губы, сначала сжатые в тонкую линию негодования, дрогнули, затем размякли, начали отвечать. Его собственные руки, которые должны были оттолкнуть, впились в спину Севена, притягивая его еще ближе. В подсобке стало душно. Воздух наполнился звуками – прерывистое дыхание, приглушенные стоны, влажный звук поцелуя, ставшего безумно глубоким, безумно нужным. Севен потерял счет времени. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса Эллиота (кофе и что-то сладкое, возможно, кусочек чизкейка), до ощущения его тела под своими руками, до невероятного, пьянящего чувства удовлетворения этой извращенной, опасной жажды. Ему нравилось это безумно. Нравилась власть и в то же время полная потеря контроля. Нравилось чувствовать, как сопротивление Эллиота превращается в ответную волну страсти, столь же яростной, сколь и его ненависть днем. Воздух стал настолько наэлектризованным, что, когда 007n7, наконец, чуть оторвался, чтобы глотнуть воздух, между их ртами натянулась тонкая, блестящая нить слюны. Она дрожала в тусклом свете подсобки, непристойный и неопровержимый свидетель их только что бушевавшей жажды. Их дыхание сбилось, груди тяжело вздымались, а глаза, темные и голубые, встретились – в них бушевала буря из стыда, злости и неутоленного желания. Но прежде чем Эллиот смог что-то прошипеть или оттолкнуть его, их руки, уже сплетенные где-то в пылу борьбы-ласки, инстинктивно сцепились крепче, пальцы впились в спины, в предплечья, в волосы, будто боясь потерять последнюю опору. И этого молчаливого согласия, этого сцепленного замка из пальцев, оказалось достаточно. Севен с глухим стоном, больше похожим на рычание, снова накрыл губы Эллиота, уже не с начальной яростью, а с глубокой, отчаянной нежностью, смешанной с всепоглощающей потребностью. Языки вновь встретились, скользкие и горячие, возобновляя свой безумный танец там, где прервались, стирая миг разлуки и ту самую нить, ставшую лишь прелюдией к новому витку погружения. Они целовались так, будто пытались вобрать друг друга в себя, забыв про черные списки, про взорванные печи для пиццы, про спящего ребенка и весь нелепый, жестокий мир за стенами этой подсобки. Здесь, в полутьме, среди коробок и ведер с тряпками, существовала только эта жгучая, запретная зависимость, заставлявшая Севена рисковать всем ради поцелуя своего злейшего врага, а Эллиота – открывать ему дверь. Снова и снова.