Чужой омега

В первый раз я заметил его еще три месяца назад. Совсем молоденький омега, лет восемнадцати, с обручальным кольцом на безымянном пальце, с едва заметным животиком. Светлые волосы по плечи, карие глаза, узкие, четкие губы, острый подбородок. Вроде бы ничего в нем особенного не было, но в то же время он словно светился изнутри теплым, солнечным светом. Именно этот свет меня и привлек, я любил смотреть на него и представлять его жизнь, представлять, как он со своим альфой ждут первенца, ссорятся из–за имени, обустраивают детскую. Иногда мне хотелось прикоснуться к омеге, даже не к нему, а к тому свету, что шел изнутри. Вот только я не имел на это право: его ждал его альфа, а у меня был Кэвин. Так что я просто приходил каждое утро в кафе и просто любовался омегой, наблюдая, как растет животик. Мне нравилось видеть, как на щеках паренька появлялись ямочки, когда тот улыбался, нравилось, как он хмурился, как тонкие пальцы в задумчивости гладили чашку с горячим шоколадом. Я запомнил его лицо, его движения, то, как солнце освещает его волосы. Не раз и не два я писал его в своем альбоме, но наваждение, одержимость этим омегой не хотела проходить. Да и в его портретах мне так ни разу и не удалось передать тот свет, что я в нем видел. Парнишка заплатил за свой чизкейк и шоколад, и встал. Теперь его живот был огромным, да и двигался омега гораздо скованней: скоро ему рожать и потом я его уже вряд ли увижу. Чашка шоколада и чизкейк – не более, чем прихоть беременного. Я расплатился следом и вышел из кафе, неспешно направился домой. Меня ждала куча работы, к которой я еще и не притрагивался, несмотря на то, что сдавать иллюстрации нужно было уже в конце месяца. Я любил горящие сроки и объемные заказы, они помогали заработаться и незаметно дождаться Кэвина с его дежурства. В этот раз было так же: мне казалось, что я только сел за работу, только начал делать наброски, пытаясь словить образ холодного и подлого колдуна, как теплые руки беты обвили мою шею. Кэв поцеловал меня в щеку и сел у моих ног молча. Я отодвинулся от рабочего места, рассматривая своего любимого. Тот обычно был шумным, болтливым и заполнял словами каждую секунду тишины, а сейчас он сидел и молчал. – Пациент?– спросил я, зная, как болезненно мой любимый переносит смерть своих маленьких подопечных. Я встал со стула и сел на пол рядом, обнимая, крепко, надежно, давая понять, что защищу его от всего мира. Но мой бета молчал, просто уткнулся носом мне в грудь и молчал. Я поднял его лицо, заглянул в серые глаза, пытаясь найти причину этой грусти в них. – Я боюсь, – вдруг сказал Кэвин, глухо и тихо, отчаянно ища во мне поддержки. – Чего ты боишься, Ластик? – спросил я, улыбаясь, стараясь выглядеть уверенно, хотя мне тут же передался его страх, липким предчувствием неизвестной беды. Хотелось драться, защищая своего бету от всего, что может угрожать ему. – Что омега передумает… Мне звонили из агентства по усыновлению, один омега выбрал нас, как родителей для своего будущего малыша. А вдруг он передумает? Вдруг, оставит себе или найдет семью лучше?– вывалил на меня ворох новостей, важных, неожиданных и долгожданных, Кэв. – Эй! Успокойся, – я слегка встряхнул его за плечи. – Я – иллюстратор детских книг, ты – детский хирург, мы обеспечены, в браке уже семь лет. Кто может быть лучше нас? Другие пары годами ждут, пока их выберут, а мы в системе едва полгода. Если этот омега выберет других – он идиот. Слышишь? Бета закивал, послушно, словно болванчик и молча, что дало мне понять, что его страхи все еще при нем. Я встал, поднимая и его за руку, ведя на кухню, уверенно говоря, что все будет хорошо.

***

Я прождал омегу в кафе с восьми утра почти до часа, я остался бы и дольше, пусть дома ждала работа, но сегодня Кэв должен был вернуться к двум. У нас были планы и я не мог их разрушить, поменять на это глупое ожидание. Чужой омега не приходил в кафе уже три дня и я ждал его, словно преданный пес, с восьми утра до вечера, забыв про заказ. Мне было страшно за него, хотелось просто увидеть парнишку, увидеть, что он в порядке. Из–за этого омеги мне даже по ночам начали сниться кошмары, а все, что я мог писать на альбомных листах – наброски его лица. Идя домой, я старался переключиться на своего бету, чувствуя себя даже немного предателем от того, что это не получалось. Быстро приняв душ и переодевшись, я занял свое рабочее место, ожидая уже Кэвина. Вся моя жизнь в последнее время превратилась в это ожидание: я ждал встреч с солнечным парнишкой, ждал домой своего любимого, ждал, пока неизвестный омега родит нам сына. Я не удержался, открыл альбом, любуясь последним портретом парня из кафе, на нем мне почти удалось уловить тот свет. Обычный набросок карандашом уловил то, что не удавалось краскам. Я услышал шаги моего беты и резко захлопнул альбом. – Ты опять? – возмутился Кэв. – Опять меня нарисовал? Я должен уничтожить свой портрет! Бета рванул к альбому, я выхватил его, вставая и поднимая злосчастный портрет повыше. Мне казалось, что если хоть кто–то увидит то, как я нарисовал омегу, вся магия исчезнет. – Дай сюда! – возмутился мой любимый, подпрыгивая, пытаясь выхватить листики. – Ты отлично рисуешь все, всех, но я у тебя на бумаге другой, не такой как в жизни. Мы шуточно боролись, я же, внутри, боролся сам с собой, мне хотелось поделиться с самым родным человеком своей сокровенной тайной, но я же боялся, что под чужим взглядом исчезнет тот свет, который с таким трудом мне удалось передать. Любовь победила страх и я положил на стол альбом, открыл нужную страницу, давая Кэву посмотреть на того, чужого, светящегося омегу. Мой любимый прикусил губу, рассматривая рисунок, в уголках серых, как грозовое небо, глаз появились слезы. Я прижал его к себе, целуя в висок, не спрашивая к чему они. Я и так знал: у портретов, что я писал со своего беты и этого чужого омеги был один недостаток на двоих – они были слишком хороши, чтобы быть реалистичными. – Прости меня, прости, что я не омега, – шепнул мой любимый, и я прижал его к себе крепче. – Ты не омега, ты лучше, Ластик. Ты – это ты, и именно тебя я люблю, – заверил я. Бета перевернулся, обнимая меня в ответ, так и не расплакавшись. Мы стояли так, обнявшись, минут двадцать.

***

Мы ведь так с Кэвином и познакомились: я писал очередной его портрет, а он заметил. Я видел в этом бете то, чего не видел ни в ком до него, не встречал раньше и никогда больше не встречу. Он был теплым. Даже на расстоянии я чувствовал это тепло: тепло дома, тепло камина в дождливый осенний день, когда впереди ждет бесконечная холодная зима и только этот огонь может согреть. Я не раз рисковал: прыгал с парашютом, кормил акул под водой, рисковал и знакомился даже с омегой–моделью. А тут не смел подойти к бете, не знал, что сказать, не смел, просто не мог. Весь мой дом постепенно был завешен портретами Кэва, он смотрел на меня со всех стен, его я видел засыпая, видел завтракая, обуваясь. Но ни один портрет не мог дать мне даже капли тепла, что я видел в бете. – А ты неплохо рисуешь, но я не так красив, – это было первое, что я услышал от своего будущего мужа. Кэвин взял ластик и принялся стирать свое изображения с листка, а я не мешал ему, просто смотрел на него вблизи, запоминая маленький шрамик над бровью, манеру прикусывать губу и улыбаться чуть криво и смущенно. – Выпьешь со мной чая, Ластик? – предложил я.

***

Мне не спалось очередную ночь и я осторожно стянул с Кэва одеяло, любуясь плавной линией плеч, завитками темных волос, вслушиваясь в его дыхание. Мне нравилось смотреть на него, хотя я думал, что смогу на него насмотреться, смогу привыкнуть и прекращу замечать его красоту. Я боялся, что этот день настанет, но семь лет я смотрел на него каждый день и все так же любовался им. Не выдержав, я поцеловал шею возле уха, провел ладонями по бедрам. Кэв сонно завозился, поворачиваясь ко мне, он улыбался, полусонно, не открывая глаз. Я больше всего любил ласкать его именно в такие моменты: когда он теплый, беззащитный, лежал рядом, постепенно просыпаясь под моими губами и руками. Тогда он был искренним и открытым, слишком сонным, чтобы сдерживать тихие стоны. Я целовал губы беты, неспешно, со вкусом, гладил по бокам, чувствуя как он возится подо мной, раздвигая ноги, молча и лениво разрешая себя взять. – Щекотно, – шепотом возмутился Кэв, когда я языком провел по его уху. – Терпи, Ластик, – насмешливо ответил я. Руки беты сомкнулись на моей шее, притягивая ближе. Кэв любил целоваться с открытыми глазами, и я тоже любил целовать его, смотря в серые глаза. Мы неспешно и нежно занимались любовью, не спеша кончить, наслаждаясь процессом, ощущением единства. А потом еще долго лежали, обнявшись, Кэвин говорил, а я засыпал под звук его голоса, точно зная, что у нас все хорошо. Утром нас разбудил звонок, Кэв взял трубку, говоря с невидимым собеседником. По обрывку разговора я уже понял, что тот омега, что хотел передать нам своего сына, не передумал и нас ждут в больнице, парень лично решил отдать нам этот бесценный дар. Я начал собираться еще пока Ластик говорил. От волнения я даже не сразу сообразил, что автолюлька, как и все вещи для малыша, находятся в детской. Мы давно обставили комнату, я расписал там все стены, но пока сына у нас не было, мы старались туда и не заходить. Я собирал объемную сумку, беря все, что могло пригодиться: целую пачку памперсов, детское питание, игрушечного жирафа, одежду для новорожденных. – Ты сейчас всю комнату упакуешь, вместе с пеленальным столиком и велосипедом, – остановил меня Кэв. – Давай я сам соберу нас. Кстати, а когда ты купил велосипед? Зачем? Он еще несколько лет нам нужен не будет. Я лишь смог глупо улыбаться в ответ. – Ладно, иди, установи в машине люльку, я потом проверю, правильно ли ты её установил, – рассмеялся бета. Я кивнул и, не отпуская игрушечного жирафа, поспешил в гараж, на половине пути развернувшись, вернулся в детскую и забрал автолюльку. Кэв не пустил меня за руль и я всю дорогу обиженно сопел на пассажирском сиденье, простив своего бету, лишь когда тот погладил меня по бедру рукой. В палату, к нашему сыну и к омеге, что его родил, нас вел агент по усыновлению. Я засунул руки в карманы, чтобы они не дрожали, старался молчать. Перед нами открыли дверь, и я тут же узнал омегу. Это был он, тот омега из кафе. Он сидел на больничной кровати, неспешно ел желе, рядом стояла кроватка с нашим сыном. А я замер на пороге, рассматривая омегу: он больше не светился. Мой бета, агент по усыновлению и этот чужой, теперь совсем обычный омега, говорили о чем–то, я же молчал, даже не слушая. – А ваш муж не против того, что вы отдаете нам сына? – спросил не к месту я, кинув на кольцо. – Ах, это… Я колечко носил раньше на указательном пальце, потом пальцы стали опухать и я переодел его на безымянный. У меня нет мужа, это просто кольцо, – заверил омега. – У вас, кстати, сын–омега. Я кивнул, подошел к колыбели и, не спрашивая ни у кого разрешения, взял ребенка на руки. Он был розовым, морщинистым, некрасивым, как все новорожденные, но я держал его, своего омегу, осторожно, боясь даже дышать, и любовался им, его лицом, закрытыми розовыми нежными веками, глазками. От этого маленького омежки словно исходил солнечный свет и теперь я имел право прикоснутся к этому свету, имел право оберегать этот свет, от жестокого и мрачного мира. Ко мне подошел Кэв и, улыбаясь, протянул руки и я передал ему этот легкий маленький сверток, самый бесценный, самый дорогой дар, который только мог дать нам чужой омега. – Спасибо, – только и смог я сказать тому, кто отдал нам нашего сына. Это было глупо, мало и очень не к месту, но чужой омега улыбнулся, на мгновение вновь засветившись изнутри и кивнул, словно поняв все, что я хотел ему сказать.