Три + один

      Его мандражит. Кожа ноет, ноги дрожат, колени странно напрягаются, а сердце тарабанит в груди так сильно, что он, кажется, сейчас сойдет с ума от этой ярой циркуляции крови.

Он не знает когда это началось. Это было не мало лет назад.

      Он не помнит тот момент, когда впервые увидев еще первого друга своего брата и лишь состроил злорадно-усмехающееся, сочувствующее именно невезуче наткнувшемуся на «рыжулю» лицу. Он не помнит тот момент, когда на нахождение двух одинаковых лиц в комнате с его братом лишь ахнул: «Он у тебя размножаться почкованием умеет? Их теперь двое? Лучше два чем один?». Он не помнит тот момент, когда даже не представившись, он просто залез на верхнюю полку своей кровати, откуда часто падал по ночам, от чего-то долго притупляя взгляд на светлой копии мученника, что в товарищи был выбран его братом. Он не помнит тот момент, когда в своих же мыслях усмехнулся странному парадоксу: «Человек светлее, а зовется Тенью?». Он не помнит того момента, когда он впервые заметил от подолгу сидящей в крысиной комнате «лучшей версии владельца кружка «шьем и вяжем, кактуса хуяжем»» ответный взгляд. Он не помнит того момента, когда впервые, на пьяную в самую зюзочную стельку голову проскреб хриплым голосом не кличку брата, а никогда до этого непроизносимый им «титул» сиамца Макса, что в каком-то смысле было обычно, а в каком-то смысле чересчур. Он не помнит тот момент, когда именно тогда, в самый первый раз он прошелестел со своей кровати сидящей рядом троице: «—Тень.» Он не помнит когда впервые прошептал это имя, прикрывая глаза и прикусывая губу, сидя под теплым душем и тем стараясь компенсировать отсутствие желаемого рядом. Точнее говоря, он не хочет помнить, особенно последнее, ведь он почти так же, изнемогая правда не от простой эррекции, от которой он тогда и помогал себе избавиться рукой, сейчас сидит под уже максимально горячим душем, чувствуя, как его привыкшая к холоду кожа пищит и краснеет от боли, пока он изнемогает от ломки. Ломки по нему. По такому, казалось, невзрачному персонажу, который заслужено получил кличку Тень, незаметно для мертвого став главным героем жизни.       Его трясет. Он не знает от того-ли это, что сейчас он, кажется, должен расплавиться от внешнего жара или от того, что он уже расплавился от внутреннего пламени, а может просто от перевозбуждения его нервов, разума и сердца от таких перепадов и перемен. Он не хочет об этом думать.       Правда теперь, он и серьезно не знает того, когда началось это.       Он сидит. В одних трусах, коже и сумасшествии. По лицу текут мутные капли воды, смешиваясь на том с солеными крупинками. Глаза не сразу улавливают движение в дверях, в отличии от приученных ушей. Он близоруко и пьяно щурится в светлый проем, пока капли обжигают, заставляя задержать дыхание, а потом с тихим и больным стоном выдохнуть. Он только заметил за своим опьяненным состоянием, что горячая вода включена на полную, без капли повертывания крана в сторону холодной. Он смотрит на свои руки с легким ужасом — они все красные, как и плечи, грудь, колени, а наверное еще и лицо. Вид у него не презентабельный, это он сейчас понял точно.       За резко напомнившей о себе боли, он не сразу понял чей голос так быстро приближался к нему, пока он лишь бессильно шипел на бьющие по макушке струи воды. В один момент, будто испугавшись его злости, те закончились. Он упустил момент, когда дверь снова закрылась, а вошедший оказался в досягаемости его руки. Он с трудом от заслезившихся глаз смотрит снизу верх на чье-то лицо, прижимая колени к груди. Наконец, он распознает какие-то обрывки чужих фраз. —Рыжий сказал что ты до... — не слышно — ..сидишь тут. Он... — не может вникнуть в смысл. —..тебя. Что слу.... — он пытается проморгаться, сводя картинку будто двух стоящих перед ним братьев в одного. Голос того был странно взволнованным, будто беспокоящимся, трепетным. То, что ему безумно нравится этот тембр, похожие всегда интонации и мелодичность голоса он понял еще тогда, когда впервый раз спокойно заснул под его болтовню, проваливаясь в самый крепкий и хороший сон за несколько последних лет. —Бесишь.. — только и смог лениво выдавить из себя расплавившийся «труп», стараясь разобрать что-то в повисшей тишине. — Постоянно звучишь где-то. Даже в воде от тебя покоя нет...       На самом деле, это могло показаться бредом, ведь личность перед ним была далеко не громка и говорила очень мало, даже по сравнению с тем же что сам «варёныш» считал минимумом по говорливости любого человека. Правда вот, не смотря на это, голос этого молчуна поселился в его голове, от чего даже сейчас он не был уверен что это не он неосознанно выключил воду или та просто закончилась, а этот образ всего то навсего привидился ему, чтобы поддержать его заебаный разум. Он смотрит снизу верх, вяло и устало тянется к нижнему краю чужой светлой рубашки, цвет которой он не может разобрать в отсутствии света, а после резко и сильно тянет тот на себя, заставляя человека сверху присесть на корточки, чтобы стать ближе к уровню его головы.       Он уже не ведает, что творит, когда своими обожжеными руками тянется к чужой, такой приятно-холодной коже, касаясь ее и блаженно выдыхая. Он прижимается медленно остывающей рукой к кажется трупно-ледяной шее, какой она обычно была у него. Он усмехается на чужой то-ли удивленный, то-ли болезненный вдох на это очень странное касание. —Я не понимаю почему мой непутевый братец влюбился не в тебя.. — Он не может говорить прямо. Не умеет. Не хочет. Он не слаб, чтобы лить прямые комплименты даже в самом пьяном состянии.       Он ластится к чужому телу, чуть ложась на Тень, который, кажется, даже не дышит. Мертвец же из под голубоватых ресниц смотрит на лицо того чуть перевернуто, уложившись на его грудь.       Он прикрывает глаза и упускает тот момент, когда оказывается просто сидеть на полу, прямо под дырявой лампочкой душа, в один момент крупно вздрагивая от града холодной воды. Он морщится, рычит, но не сопротивляется и не пытается сбежать. Мысль о том, что будь на месте Тени перед ним кто-то другой, тот бы получил по ногам и заимел проклятья на весь свой род на поколений семь вперед, а так же посыл в далекие степи к хуям точеным и пикам дроченым пугает самого живого трупа. Он никогда раньше не делал исключений. Но сейчас он боялся. Чего?       Когда вода выключилась, он, снова мокрый, но уже не обжигающий и плавящийся, а промороженный и окоченелый, смотрит снизу верх на чужое, смущенное, скорее всего, от его положения и вида, лицо, понимая, что своего привелигерованного положения тот, к его счастью, не понял.       Чужая рубашка была легко зацеплена его костлявыми пальцами. Он вновь тянет, другая сторона не сопротивляется. Бывший сиамец садится рядом с ним на колени, конечно же, с его помощью, смотря на него с какими-то странными эмоциями в ярко-желтых, не то чтобы совсем? хищных глазах, которые сам Мертвец не может распознать то-ли в силу своей опьяннености, которую снял лишь на крупицу даже ледяной душ, то-ли из-за в принцепе загадочной натуры обладателя янтаря в глазницах. —Согрей меня, герой. — с ухмылкой шепчет он, падая на чужую тушку боком, примащась на скрытом одеждой плече и утыкаясь носом в чужую, теперь уже тёплую для него шею. Он собирается еще что-то съязвить, разглядывая бледную кожу и ожидая скорее посыла, когда давится воздухом, стоит теперь согревающей руке огладить его спину, скользнуть на лопатки, пройтись по шее, а после заползти в волосы, чуть потягивая их и роясь в них так ловко, будто Тень всю жизнь только и плелся этими ловкими пальцами, которые не раз криво изображались Мертвецом на бумаге и иногда на стенах, в голубых косичках, почти свалявшихся в дреды. Он прикусил губу, а потом перешел поцелуем на чужое основание шеи, когда другая рука прижала его ближе к теплому телу. —Согрею. Не понравится — скажешь отстать. Одеяло принесу. Или в комнату уведу. Как пожелаешь. —Не пожелаю.       Он забирается своими пальцами на чужие плечи, одной рукой подползая ими к воротнику, по тому сползая к самым верхним пуговицам. Сумасшествие.       Пуговицы на удивление легко поддаются, будто и не были застегнуты вовсе. И вот, он нетерпеливо стягивает с чужого тела рубашку, проходя рукой по бледной груди, притягиваясь к чужим губам и позволяя утянуть себя в жаркий поцелуй. Он проходится своим языком по птичьему, посасывает то его нижнюю, то верхнюю губу, чувствует его дыхание в горле.       Он сжимает чужое плечо пальцами и старается убедиться в реальности происходящего чуть царапая то, следя за чуть морщащимся лицом его идеала. Да, именно такую эмоцию он раньше у него не видел. Не мираж. Не плод больного, небогатого воображения. —Сука... — хрипло доносится от сиамца. — Если дальше, то...       Негодование прервал очередной поцелуй. Даже на пьяную голову Мертвец понял о чем хотел негодовать его объект странной любви. Он еле отлип от чужого рта, наконец отвечая. —В моих штанах есть смазка. Гандонов нет, по жизни хватает, — жалуется он, с особой не охотой позволяя Тени себя отлепить и подняться, чтобы найти названный предмет. Становилось жарко. Горло жгло. От чего-то прекращать не хотелось.       Довольно быстро Макс нашел искомое. После того, уже имея в руке тюбик со смазкой, он вернулся на свое место, теперь выпрямляя ноги и позволяя трупу усесться на те. Руки обоих гуляют чересчур раскованно, раскованно и.. обычно. Будто они сейчас не в первый раз могли просто рассмотреть тела друг друга. Будто такое слишком обыденно, чтобы чего-то не знать. Тонкими губами живой труп прижимается к чужим царапинам, каким-то шрамам и редким синякам, обласкивая те. Он чуть покусывает кожу на чужой шее, шумно выдыхает на ответные касания и с охотой спускается все ниже. —Сука.. — слышится со стороны перед тем, как Мертвец почувствовал, как его предплечья крепко сжали, а под спиной появился мокрый и все еще немного теплый пол.       Тень загораживает парню возможность подняться, нависая над ним. Он припадает к обожженной, а потом и обледенелой шее поцелуями, стараясь не оставлять следов. Он спускается ниже, позволяя чужим пальцам сжать его жесткие волосы, контролируя действия. Он трогает чужое тело, идёт дальше, оглаживает руками все еще красноватые бедра, а после садится между теми, поднимая ноги на уровень своей талии и тем самым намекая обхватить его ими. Крысёныш понимает.       Тень стягивает чужое, промокшее белье, откидывая его куда-то в сторону. Он увлечен чужим, лежащим под ним бледным телом, и лишь отдаленно слышит хлюп куда-то попавшего мокрого белья, прикрывая глаза и чувствуя дрожь по телу от чужих, пьяных стонов.       Он чувствует то, насколько это может быть неправильно, но он ни капли не принуждал Мертвеца, и этим он пытается себя успокоить. Стоило тому только странно вздохнуть, как он тут же внимательно следил за тем, останавливался и продолжал только тогда, когда убеждался, что все хорошо. Он не простил бы себе того, что сделал бы больно пьяному объекту своих воздыханий, что являлся таковым с самого попадания в дом и незаметной для того встречи с ним в толпе, пусть Тени и было обидно что кличка полностью оправдывает то, какую роль он играл в его жизни. Тень. Незаметная, неразличимая тень.       Близнец покрывает чужое тело мелкими поцелуями, отвлекая от возможно неприятного растягивания, хотя, наверное, это была просто отговорка. Он хотел целовать чужое тело, он хотел с жадностью и легким сумасшествием вытягивать тихие и протяжные возгласы с очаровательных губ, он хотел много касаться человека под ним, будто пытаясь напастись ощущениям мягкой кожи под ладонью, пальцами, губами, ногами, торсом и всем остальным на всю жизнь. Он рад, бесконечно счастлив что хотя бы раз в жизни смог коснуться того губами, руками, да и даже дойти до такого, правда где-то на его душе вшивые кошки все равно скребли от того, что Мертвец, скорее всего, именно от простой нехватки именно такого тепла позволяет себя касаться и даже отвечает, и будь на месте случайно посланного Рыжим Тени хоть человек из банды псов, все могло бы протечь так же. Это разовая акция проявления такого «благодушия», единственный раз, когда он будет близок с тем. Они друг другу, можно считать, никто. Точнее, Тень Мертвецу просто брат ебыря его брата. Всё. Вот их официальный статус. Но сейчас, стоило ему попробовать окунуться в свои мысли, он машинально склонялся над чужим лицом, чувствуя как к его губам с жадностью и желанием примыкают чужие. От того мысль выбивается.

***

—Тень, ты как? — трясет его за плечо брат, когда круживший в чашке уже пять минут остатки горького алкоголя, изрядно опьяневший на вечеринке парень прикладывается головой на руку так, будто та невыносимо болела.       Конечно, у него что-то да болело, правда это было изнывающее от любви и ее нехватки в ответ сердце, а не просто голова. Но об этом своему близнецу он сказать не может. Он всегда старается избегать этой мысли, но видимо, крепкие напитки сказывались на нем очень плохо, и даже шумиха и искры счастья вокруг ничуть его не волновали. —Перепил.. — кратко заключил Макс, поднимаясь со своего места, похлопав брата по плечу. — Я похожу пойду, дышать тут тяжело.       Стервятник понятливо кивнул, провожая брата взглядом, после позволяя утащить себя своим любимым вглубь комнаты на танцы.       Тень бездумно бредет по коридорам серого интерната. В стенах нет души, нет полноценной жизни и нет даже простых рисунков со зверюшками, хотя возраста здесь были самые разные. Из художеств на стенах можно было различить лишь старательно замазанные ругательства, неприличные символы и редкие выплески искусства в самых отдаленных уголках.       Его ноги приводят его к восьмиспальной комнате с номером «22», где проживало на постоянной основе всего два человека. Он заходит в незапертую дверь, когда слышит шум воды из душа. Дальше он идет совершенно непонимая, что он творит. Он знает кто там находится, ведь сам, заходя на вечеринку, встретил того уходящим с нее, скорее всего, так же пьяного в стельку. Поддаваясь воспоминаниям, он шагает туда, заходя в ванную комнату с несколькими разделенными стенками душевыми без дверей. —Рыжий? — доносится голос из третьей от входа. —"Та самая.." — проносится у сиамца в голове. События того вечера кровью приливают к щекам и паху. —Рыжий, тебя там стукнули или че? Ты чего так рано приперся? Или тебе стерва твоя свидание назначила? Готовиться хочешь? — Тень не мог пошевелиться. Такой обыденный, спокойный, слегка насмешливый и теплый тон окутал душу. Он сожалел о том, что смог услышать такой только по ошибке. Даже по пьяни он почувствовал за это вину. — Блять, ты язык проглотил? Нацеловался, что говорить не можешь? Ты в шоке?       Наконец, Мертвец, выключив воду, встает с пола, на котором он сидел, а после заворачивает на поясе полотенце, выходя из-за пластиковой стенки. Была у него такая странная привычка — мыться сидя. На взгляд Макса она была очень даже милая. Правда, как он понял, Рыжему она в последнее время очень не нравилась: —"Разъебало его в последнее время так, что в душе, сидя, прям под водой засыпает. А я помыться прихожу, в кабинку любимую всеми, третью, иду, думаю, съебался гад втихоря, а воду выключить забыл. Ан нет — вот он блять, звезда шапито, синяя, красная и мокрая, и вида его я либо сначала так пугаюсь, что аж выскакиваю, либо же не вижу его и спотыкаюсь об него нахуй. Вот приляжет он, с полом сольется, и все блять. А раньше такой хуйни ведь не было. Что-ж ему уперлось то так?»       Тень не мог точно различить то, как на него смотрит "труп", но он точно знал, что тот увидел, кто пришел. В темноте, привыкший за время купания Мертвец, что от чего-то не включал свет при банных процедурах, как, кстати и Рыжий, прекрасно видел.       В один момент, сиамец забыл как дышать. До него не совсем доходило все произошедшее, он правда много выпил, но точно правильно услышал шаги в его сторону, а дальше ощутил то, как на его плечо легла одна мокрая рука Мертвеца.

***

      Он всегда любил подобные места. Напиться, целоваться до боли в губах и жжения в горле, возможно даже дойти до чего-то большего, забыть обо всем, не вспоминать о глупой, далеко не недавней влюблённости.. Но от чего-то, именно сегодня стопка к губам не поднималась.       Он только ссидел и со скукой и легким презрением следил за братом и копией захватчика его мыслей и снов, вглядываясь в блондинистую макушку и приходя к выводу что: нет, он не копия. И даже не такой же человек. Они совершенно разные, и даже Слепой должен это заметить.       Именно с этой мыслью, он быстро выходит из зала, сталкиваясь с владельцем его головы и сердца в проходе плечами и отправляя тому вслед: —"Аккуратней, блять, надо быть"       Он заходит в спальню, отправляет одежду в полет на его кровать, а после, прихватив полотенце и сменное бельё, уходит в душ.       Когда он заходит в помещение, обставленное кафельной плиткой, в груди что-то жжет. Он смутно вспоминает события того вечера, но точно помнит отпечатавшееся, кажется, навсегда ощущение чужих губ на его, ясное чувство тепла нежных ладоней на его теле и..       Мертвец заходит в третью "кабинку", включая воду, а после, садясь на пол, проводит пальцами по стене. Он прикладывается к ней спиной и пытается вспомнить лучше. Он хочет знать каждую деталь той ночи, но единственное, что пропустила пелена алкоголя - отдельные и несвязные куски, от которых кровь все равно эначинала бурлить.       Он сидит под не горячей и не холодной водой десять, двадцать, тридцать, пятьдесят минут, а дальше уже минует час, полтора.. Вода капает, а он лишь нежится под ее струйками, уже почти засыпая с одинаковыми мыслями, когда дверь громко хлопает.       Он на печальном опыте понял, что шум воды его брата нисколько не смущает, от чего разговаривает с тем, намекая о своем существовании, не желая вновь услышать о себе проклятья, да такие, что "черт охуеет".       Не слыша отклика, думая о "мало-ли", он поднимается с пола, закручивает краны с водой, стягивает со стенки полотенце, обматывается, а после выходит. Посреди ванной комнаты стоит совершенно не его младший. Он пугается, удивляется и, ничего не понимая, замирает на пару секунд. Он следит за различимыми им желтыми глазами, что с жадностью пытались увидеть его в этой тьме, а после тихо усмехается, проходя вперед.       Идет он вполне уверено. Тело у него, по его мнению, конечно, не слишком красивое: бледное, шрамистое, в синяках, ссадинах и прочей гадости, да еще и прическа после душа явно не ахти, но стесняться он не собирается. Фактически, это его дом, его территория. Так что, имеет право. —Слушай, Тень.. – он редко когда зовет близнеца по имени. – когда ты.. так пытаешься разглядеть почти голого меня после душа, это смотрится.. двусмысленно. – Каждое его слово, конечно же, пропитано едкой усмешкой. Сиамец дышит ртом, от чего до Мертвеца, что стоит теперь совсем рядом с тем, скрестив руки на груди, явно доходит запах перегара. Да, тот точно пьян в жопу, как и он когда-то, здесь-же, рядом с ним. – Так что если ты сюда пришел просто протрезветь, то иди с миром к себе в комнату. У нас тут не вытрезвитель, если ты мог так подумать. "Он не вспомнит.." – проносится в голове Мертвеца, поворачивающего к себе лицо Тени, стоящего плечом к его плечу, легко придерживая подбородок пальцами, после, совсем мимолетно касаясь влажными губами щеки того.       Мир замирает. Ничего нет, ничего не слышно, они оба молчат и не дышат. Ходячий труп убирает руку с чужого подбородка, уже готовясь сделать шаг, когда резко чувствует своей спиной чужие руки, жмущие его к покрытому одеждой телу так крепко, что ткань сразу же впитывает все капли с мокрого торса.       Мертвец приоткрывает рот, чуть поднимая лицо, позволяя Тени, выше его на пол головы, прильнуть к нему поцелуем. Он с удовольствием проникает пальцами в чужие волосы, другой рукой поглаживая скрытой одеждой предплечье.       Он ползет ей по скрытой ключице и немного недовольно булькает на это в поцелуй, подкрадываясь пальцами к темному, однотонному галстуку. Он делает шаг назад, заставляя Тень сделать такой же. Он растегивает чужие пуговицы на рубашке, снова делая шаг назад. Мертвец осторожно ведет того за собой мелкими шагами, уже крепко сжимая в руках чужую рубаху, и, наконец, он оказывается вновь прижат к той же самой стене, о которую он из раза в раз терся пальцами, пытаясь ими высосать из той воспоминания.       Он чувствует, что близнец все это время смотрел на его закрытые веки, от чего он наконец-то открывает глаза, завороженно отвечая на взгляд и уставляясь в светящуюся в темноте пару ярких Солнц.       Рубашка вытаскивается из его руки, перекидываясь на стенку. Теперь он, не давя, обнимает свободной рукой шею сиамца, другой не прекращая рыться в его волосах. Ему нравится это ощущение. Он четко его помнит еще с прошлого раза. Жесткие, льющиеся локоны.. —Тень.. – тихо шепчет парень, отвлекая зовимого от увлеченного "объедания" основания его шеи. – Нужно забрать из комнаты. Там мои вещи.       Оба поняли, о чем речь. По странному гортанному звуку, вырвавшемуся от птицы, можно было понять, что тот явно не хотел бы отпускать парня. —А еще нужно закрыть дверь. Отпусти, – ему пиздец как не хотелось лишаться этой теплой хватки, но он сам же пытается отцепить от себя чужие, будто приклеевшиеся руки. Он старается как можно аккуратней оттянуть чужую голову от своих ключиц, потягивая ее за волосы, наконец-то решаясь попытаться по другому.       Он нежно касается пальцами чужого плеча, проводит по предплечью, по груди, осторожно обнимает, гладит по голове, нежно целует.. Да, такое ему не свойственно, и, честно, будь на месте Макса сейчас кто-то другой - тот получил бы в щи, был бы отлеплен жесче и нарвался бы скорее на неприятности, но вытворять такое с тем крыс не собирался. Разящее перегаром лицо, спрятанное в бледной коже ключицы, очень удобно подставило ухо, за которое Мертвечуга заправляет выпавшие локоны, нежно касаясь того губами, а после проводя языком по ушной раковине. —Я совсем скоро вернусь. Да и ты разве хочешь сделать мне больно? Я раньше не замечал в тебе садистких наклонностей.. – Он чувствует как ослабляются чужие руки, в ответ удволетворенно угукая Тени в ухо, еще раз легко целуя то. – Я сейчас вернусь.

***

      Тень не хочет отпускать Мертвеца. Он до последнего с желанием сжимает его в руках, но понимает насколько правильны его слова, от чего даже со страхом дает уйти.       Он переживает что тот не вернется. Он переборщил. Он глуп, пьян, безмысленен.. А сейчас его возлюбленный быстро оденется, уйдет и в итоге вернется со Стервятником, что вдарив ему по голове утащит в комнату, наказав больше не творить такую херню. Сердце больно сжалось. Он упирается руками в стенку, на которой весит его рубашка. Он слышит шебуршания из спальни. Он закрывает глаза. Он не хочет слышать и видеть.       Он вздрагивает. Он пропустил мимо ушей звяк от положенного на держальницу для мыла тюбик, от чего прикосновение к его руке заставило его широко распахнуть глаза. Сейчас за нее придерживался Мертвец. Мертвец. Согласившийся Мертвец. Мертвец, вернувшийся к нему.       Он притягивает к себе бледное тело, вновь вжимает его в стену, чуть давит, целует везде, куда может дотянуться губами. Лоб, щеки, нос, подбородок, шея – все это смазанные поцелуи. Наконец, разбушувавшегося Сиамца Мертвец сам утягивает в жаркое хватанье губами друг за друга, прекращая череду мимолетных чмоков. Он позволяет себя сжимать, трогать везде, где нужно Тени и просто в самом прямом смысле этого слова отдается: с руками, ногами, головой, туловищем и остальным прилагающимся. Тень, в силу состояния, тонкости намеков полу-трупа и странностей того, всю ценность дара и сам дар не понимает, но берет. Берет целиком и сразу, загружая всевозможной нежностью. Мертвецу дышится все тяжелее.       Мертвец хватается за чужие плечи, чуть царапая те неаккуратно обгрызанными ногтями. Тень щупает косички одной рукой, другой оглаживая чужую спину.       Мертвец легкий. Он это знает. Он помнит то, как с лёгкостью смог поднять обмякшее после всего тело, чтобы привести его в порядок. Он помнит как уже готовился придумывать оправдания за то, почему он так задержался и выносит парня на руках, а не заставляет идти, как понял что Рыжий и его брат комнату покинули. Он помнит как те рассказали, что оказывается, они просто решили уйти «отдыхать» в гнездо, из-за не особой чистоты этой комнаты, случайно там уснув. Он помнит как из-за этой случайности, он всю ночь провел сидя рядом с периодически беспокойно сопящим телом, рассматривая каждый не скрытый одеялом кусочек того, и, на прощание, в лучах рассвета, прикасаясь своими губами к чужим, чуть приоткрытым и ярко-розовым.       Он снова хочет убедиться в том, что сейчас его возлюбленный правда рядом. Он хочет касаться того целиком и полностью.       Он приподнимает чужое тело над полом, перехватывая под бедрами и теперь немного крепче вжимает в пластиковую стенку. Он продолжает нагло лезть своим языком в чужой рот. Он постепенно отказывается от всех мыслей, стоит ему почувствовать как бледно-зеленые руки доверительно обвили его шею, а чужие ноги крепко сжали его талию. —Мне кажется это.. – чужие слова еле-еле пробиваются из нескончаемого ряда крепких поцелуев, но и их Тень очень внимательно слушает. – ..не самое удобное положение..       Оба уже тяжело дышат, ведь с каждой секундой рядом друг с другом им все больше не хватает воздуха.       Сиамец сам понимает что в такой позе явно будет тяжело что-то сделать, от чего прихватывая тюбик с держальницы для мыла, садится на колени, только после этого опуская возлбленного на пол так, чтобы тот мог опереться спиной на стенку. Он сидит между раздвинутых ног и чуть подрагивающими руками пытается открыть тюбик с лубрикантом. Выходит, откровенно говоря, плохо, от чего Мертвец, с удивительно нежной усмешкой забирает смазку из его рук, открывая и выдавливая ее на свои пальцы. Он осторожно наклоняется к чужому уху и лишь шепчет: —Просто любуйся.       И Макс повинуется. Он через темноту старается разглядеть все настолько, насколько может, поглядывая то на чужое лицо, то на пальцы, осторожно и неспешно растягивающие анальное отверствие, после этого смущенно отводя взгляд. Наверное, в прошлый раз он смущался не меньше, но тогда на него хотя бы не поглядывали с такой трезвой игривостью растопившиеся лужицы чужих, серо-голубых глаз.       Он не знает куда деть руки, и ему в голову не приходит ничего лучше чем просто поглаживать одной рукой чужое колено и иногда осторожно сползать на бедро, другой же аккуратно придерживать чужое лицо и пальцем проводить по щеке. Он снова тянется за поцелуем, чуть давя на колено, расставляя чужие ноги еще немного шире.       Горячо. Очень горячо. Он чувствует жар в каждой клеточке своего тела, что касалась чужой кожи. Он мнет чужие губы, уже гуляет руками по другим частям тела, когда слышит тихое и сбитое: —Я готов.       Тень отстраняется. Он протягивает свою ладонь вперед. Прижатый к стене парень понимает, выдавливая на чужие пальцы "склизкое" содержимое тюбика. Близнец другой рукой спускает свои штаны и белье, наконец освобождая вставший член и размазывая по нему смазку.       Он приподнимает чужое тело, и сам садится ближе к стене, в итоге усаживая Мертвеца на свои колени, придерживая его за бедра и закинутые ему под руки ноги.       Член аккуратно давит на смазанное анальное отверстие, довольно легко проникая внутрь головкой. От обоих вырывается тихий стон. Сиамец чувствует как чужие ногти вновь травмируют его плечи, но он не против.       Он склоняется к чужим губам, осторожно проникая дальше. Он не позволит себе сделать больно его возлюбленному, доверившемуся ему в таком. Он не напирает, дает возможности вырваться из поцелуя, кричать, стонать, дергаться. Он пока что не смеет сжимать, давить и как-то своевольничать. Он ждет чужих команд. —Двигайся.. – рвано срывается с опухших губ.       И Мертвец стонет, закидывая голову, когда Тень делает первый, неуверенный и аккуратный толчок. Он сжимает мягкую кожу под его ладонями и снова поцарапывает ту.       Ему кажется, что эта стена волшебная, но очень привередливая. Он очень много, ежедневно просил ее отдать ему воспоминания того случая, и вот, она, видимо, сжалившись над отосковавшим влюбленным, дает тому все прочувствовать заново, от восхищения покрываясь мурашками каждую минуту.       Ещё толчок, ещё.. Ещё и ещё раз. Он не сдерживает не слишком громкие стоны, вдавливаясь пальцами в чужую кожу. Он проводит языком по чужим губам, шепча почти в чужой рот: —Чуть быстрее..       Тень повинуется. Он двигается более уверенно, но не теряет осторожности, немного наращивая темп, помогая себе в этом двигая своими руками чужие бедра. Он выцеловывает круги, спирали и все остальные узоры и геометрические ебанины на чужой шее и ключицах, груди и руках, покусывая кожу и оставляя небольшие засосы. Он позволяет схватиться за свои волосы так крепко, как могут чужие пальцы, продолжая ускоряться и теперь полагаясь на тягу за блондинистые локоны и громкие стоны.       Сам он стонет довольно глухо, на чужое ухо, хрипло и будто бы бархатисто. Мертвец от этого тает еще больше, и вновь покрывается мурашками, когда Макс находит самый удачный ракурс. Он громкий, и он этого не стесняется, жалея только о том, что за его вскриками можно не услышать очередной, чужой шумный выдох на голосе ему в ухо.       Он роется в волосах на макушке, прижимается к чужому телу своим и своими губами к чужому лбу. Он рвано стонет с каждым быстрым толчком, млея от жара и нежности происходящего. Перед глазами чертики и звездочки бегают от наслаждения, а руки и ноги дрожат.       Бедра крупно вздрагивают в чужих руках, когда чужой живот задевает возбужденный член. Мертвец протяжно вскрикивает, когда мягкая ладонь обхватывает его. Он запрокидывает голову, руками обнимая чужую шею. Толчки все быстрее, и он чувствует как самый блаженный момент все ближе.       Он почти воет, когда чувствует как внутри толчки напирают с пиковой интенсивнрстью и вибрацией, а Тень проходится рукой по его члену все быстрее и ласковей, делая еще несколько глубоких движений. Он стонет, стонет и стонет, беспомощно цепляясь за чужие волосы и, наконец, постепенно изливаясь в теплую руку, чувствуя крупную дрожь в напряженных бедрах.       Ему кажется, будто он задыхается. Он следит из полуприкрытых глаз за взглядом чужих, желтых, что будто через пелену смотрят на него. Мертвец чувствует, как чужой член выходит из него, и он сам наконец отлипает спиной от стены. Он валится вперед, наконец меняя положение чуть заболевших, и все еще дрожащих ног. Он падает на чужое тело, чувствуя чужое тепло и жар.       Слух, зрение и здравый разум медленно возращаются к нему, когда он понимает что сейчас лежит частью торса и головой на чужой груди, остальным телом распластавшись по холодному кафельному полу. Он не спешит подниматься, размеренно дыша, приложившись ухом чуть левее центра груди и слушая чужое сердцебиение. Он точно не зря ушел с той вечеринки, не взяв в рот и капли алкоголя.       Сейчас он чувствовал себя очень странно и.. счастливо. Усталось накатила так, будто он провел целый день в учебе и на ногах с бодуна, но в тоже время душа была так блаженно расслаблена и удволетворена, что он точно бы не отказался вернуться в прошлое чтобы пережить это еще и еще раз.       Он чувствует как в его волосах лениво роется чужая рука. Ему не в привычку лежать после секса вот так вот, душа в душу, настолько близко друг к дружке во всех планах, что от этого можно сойти с ума. Обычно либо он, либо еще кто-то быстро скрывался с места проишествия, а может и оба уходили.. Суть была не в этом. Она была в том, что ему самому совершенно не хотелось уходить. Хотелось так и уснуть, а потом так же проснуться, вновь попадая в эту желанную ласку. Но он понимал, что так нельзя.       Он поднимается, садится на колени и чуть тормошит Тень, предупреждая о том что он сейчас будет мыться, и если тот не разделяет это желание, то он советует ему уползти. Сиамец мычит, но все же поднимается на ноги, уходя за соседнюю стенку и тоже включая воду там.       Живой труп чувствует себя немного брошенно и пусто, но откровенно забивает на это, нежась под прохладными струйками воды, намыливая голову и сидя в позе лотоса. За своими банными процедурами он упускает момент, когда забравший свою одежду Тень поспешно уходит. Он благодарно проводит рукой по пластиковой стенке, в которую совсем недавно сам был крепко вжат.       Вымывшись как только можно и налюбовавшись на оставленные на нем засосы и покусы, Мертвец проходит в пустую комнату, которая, как оказалось, была закрыта. Он не был этому слишком удивлен, зная о коллекции всех ключей приюта у близнецов. Натягивая белье, он все же открывает замок, после забираясь на свою кровать. На часах чуть за полночь. Убирая дополнительные сорок минут в душе после, считая с момента выхода за смазкой, с Тенью они провозились чуть больше чем пол часа, но если прибавить еще несколько минут ласок до этого, выходит где-то сорок пять.       Запутанный откуда-то взявшейся в его голове на ночь глядя математикой, Мертвец быстро засыпает, стоит ему так усердно погрузиться в мысли, только прижавшись мокрой головой к подушке. Он так и хотел – как можно быстрее провалиться в сон и не застать в таком блаженном моменте укладывания камня на его душу.

***

      Они вместе сидят в третьей кабинке. Это их третья встреча здесь. Третье развитие событий, где никого трезвого из них нет.       Перед глазами плавают стены, умывальники, потолок, полы и сейчас существует лишь один предмет, на котором Мертвец в силах сосредоточить взгляд.       Чужое лицо, кажется, сейчас он может разглядеть лучше, чем когда-либо до этого. Он смотрит в глаза напротив, плавно переводя взгляд на бледные губы. Наверное, если он коснется тех, он почувствует вкус знаменитых настоек Стервятника, с которых их двоих сейчас так понесло.       Тень так же глядит в ответ. Они молчат. Дыхание говорит за них даже больше, чем стоит. Оно вместе с направлением глаз выдает общие желания и мысли обоих. Первым невыдерживает Мертвец.       Он наклоняется к сидящему напротив парню. Он смотрит в сияющие лютики напротив, наконец нежно касаясь чужих губ.       Он трепетно сминает те, пальцами карабкаясь по чужим плечам. Чужие руки гуляют по его впервые за их встречи одетой спине, потом наконец забираясь под рубашку. Он чувствует легкий жар, остающийся следами от тех.       В голове плывут картинки каждого чужого взгляда, виды чужих губ со всех ракурсов, прикосновения чужих губ к кусочкам его тела, прикосновения чужих губ к его – все самые разные.       Каждое касание розовых делает бледные и до этого сухие губы все мокрее. Ничего сверхъестественного нет. Они просто касаются друг друга губами, но сейчас для них нет ничего интимнее и ближе чем это, когда каждый кусочек души лежит как на ладони перед чужим носом.

И это пугает обоих.

      Слишком близко. Слишком близки смазанные прикосновения к шеям, к щекам, к лбам, к носам, к ушам и к рукам друг друга. Слишком нежны аккуратные и по детски боязливые касания к каждым миллиметрам чужих губ. Слишком интимны усталые и говорящие больше слов вздохи, опаляющие бледноту плеч, ушей, губ и языков друг друга, заставляющие мурашки причудливо расползтись по спине, отдавая колкостью даже на макушке.       Они молчат. Они не произнесли ни единого звука связками, когда ушли с праздника, а потом с промежутком в пару минут пришли сюда, встретившись светящимися в темноте незабудками и лютиками. Они не сказали ни единого слова, садясь совсем рядом, в досягаемости рук, губ, глаз и дыханий. Они отдыхают от ненужных им сейчас разговоров, оставляя простые поцелуи на слишком малом пространстве в отличии от того, что им доступно. Они не пользуются всем. Осторожничают.       Здесь нет места страсти, страху, борзости, дерзости и резкости. Они одними глазами поняли, что этот вечер - не тот, где они могут полосовать друг друга ногтями, отделять территории укусами и создавать пятна губами. Это та ночь, где они оставят лишь невидимые прикосновения на нежной коже друг дружки, которая, будто бы, может рассыпаться, стоит надавить лишь на каплю сильнее. Они могут не вспомнить, а могут таить эти воспоминания и прокручивать их из раза в раз, вспоминая либо полосы желтого заката, либо бледноту с голубизной медленно приходящей после тех ночи, еще не забравшей последние лучи Солнца и только начавшей украшать небеса белыми звездами.       Они не думают. Мыслей нет, тяжелого груза души, кажется, тоже. Они свободны от всего, сжимая друг друга губами, забывая о боли их жалкой любви, о которой оба, даже так, еще молчат. Они не вспомнят, а возможно не захотят помнить согревающие мгновения, когда они сидят в обнимку, призрачно оставляя друг на друге частички себя. Они одеты, и они бесстрастны. Они чисты и невинны, прижимаясь друг к другу в третьей кабинке душа в их третью встречу как замерзшие воробьи зимой в третий раз.

Слишком нежно.

      Они не знают сколько это длится и продлится ли еще. Они не уверены в том, не отпрянет ли их любовь от них в следующую секунду, даже не понимая, правда ли она сейчас с ним или это мираж. Они не хотят удостовериваться. Они заняты, пусть даже это галлюцинация от настойки. Они не прервут этот момент, пока глаза сами не закроются, а они не провалятся в беспокойный и крепкий сон, где снова увидят чужие глаза, вспоминая касания к губам.       Мертвец касается чужих губ. Тень осмеливается вновь смочить те языком. Они смотрят друг на друга, моргают так быстро, как могут, и снова смотрят. И этим вечером они вряд ли смогут оторваться.

***

      Мертвец сидит на своей койке, свесив ногу с нее. В его руках какая-то подранная книжка, а на лице задумчивость такого рода, будто вместо дешевой порнографии там чьи-то важные мемуары или справочники по всем точным наукам и древним философам, чьими именами можно оскорблять несведущих.       В момент, когда в комнату прокрадывается Тень, он заламывает уголок той, переводя на почти незаметного, полуночного и крайне тихого гостя наполненные почти привычной язвительностью глаза. —Чего ты тут? – Мертвец надеется, что его голос не враждебен, но сейчас, в их первую встречу наедине за долгое время, в которой не пьян ни он, ни, наверное, Тень, передвигающийся с нормальной, трезвой «резкостью», он не может быть в полном ответе за свой тон. – Где Рыжий?       Тень, не ожидавший застать кое-кого бодровствующего и, тем более, наткнуться на свет пусть тусклой, но все равно работающей лампочки, не нашелся в однозначном ответе, останавливаясь на месте и слишком задумываясь об ответе. —Хотя, дай угадаю, – Мертвец, неожиданно для себя, сделал подзывающий жест, на который Тень, неожиданно для себя, отозвался. – Папочке и Мамочке нужно было уединиться?       Чужой кивок вызывает смешок. Сидящий помахивает ногой. Стоящий совсем рядом теперь явно не до конца знает, куда ему деться, но, наконец, находясь со своими соображениями и стараясь подальше заткнуть стыд, всё-таки пытается повести себя с хоть какой-то долей адекватной непринужденности. —Не возражаешь? —Не возражаю. Пусть ебутся.       Столь резонный ответ заставил хоть и не стушеваться, – какая-никакая привычка и иммунитет за время знакомства к резкости братьев-смертников у Макса выработались – но всё-таки вновь задумчиво замолчать, не зная как следом развернуть диалог и здраво оправдаться в том, что он имел ввиду свое присутствие тут, а не личную жизнь их братьев, но с каждой секундой, ставилось всё позднее, а слова на язык всё не шли, затягивая повисшую тишину и так и оставляя его стоять по прежнему.       В груди стянуло и свело. Слегка придавило. Что-то вязкое затянуло и рот, и нос при взгляде на Мертвеца, при звуке его голоса, при этой забавленной ухмылке, едкость которой давно прожгла и разъела его душу, не давая нормально дышать. Голова опустела, потяжелела, впритык набилась какой-то совершенно странной, тяжелой ватой, да так, что, наверное, чуть-чуть торчало из ушей. Воздух осел налетом в горле. Сердце стало тише, будто тоже не находясь ни в каких словах. Он больше не мог думать, и, тем более, не мог знать, что будет дальше. И всё, на что он остался способен, было только взглядом в чужие глаза.       Мертвец сглотнул. Пальцы сжали край книги. Горло прожгло, а язык оказался сжат зубами так, будто он вот-вот собирался что-то сказать, но звуков оказалось в груди так много, что давка, сломавшая ему пару ребер, не пустила наружу ни один. Сердце, выломавшее и раздробившее еще пару костей, билось сумасшедше, лезло в горло и, должно быть, было слышно по всей комнате своим ярым грохотом, бьющим по ушам и совершенно не подходящим мертвецу. Мысли набились в голове несобранной, непонятной толкучкой из разных группок, рассеяных по площади толпой. Он помнит чужой рот на своей шее и помнит, как долго после он гладил оставшиеся от него на основании той совсем бледные следы. Он не понимает, что между ними происходит. И он слишком «силён», слишком трезв для того, чтобы сказать что-то вслух об этом. И он лишь смотрит. Лишь смотрит в чужие глаза.       Он наклоняется вперед, а Тень задирает подбородок. Он готов поклясться, что чувствует, как чужие глаза проникают ему в череп, на подкорку, отпечатываются там три тысячи раз и всё равно не выходят. Он смотрит в эти скрытно-хищные блюдца лютиков и какого-то алкоголя, ощущая как от скребшего горло дыхания сохнет рот. Тень смотрит в глаза, возвышающиеся над ним, и он готов поклясться, что чувствует, как становится совсем меньше, беспомощнее, дальше, но как-то заметнее под этим бдительным, бледно-серым в этом и бледно-голубым в своем свете взглядом, задержавшимся на нем и заставившим его тело покрыться тонкой коркой скользкого льда, обжигающего кожу. Тишина, виснущая между ними в этом странном пространстве, вибрирует в груди, отдает горечью и заставляет тяжело сглотнуть слишком вязкую слюну, заполонившую рот от сильного голода, разыгравшегося внутри. Они смотрят друг на друге. Смотрят, дыша и не дыша, шевелясь и не двигаясь. Смотрят, сверху вниз и снизу вверх, сидя и стоя. Смотрят, не зная, что так долго тянет секунды и что именно им делать теперь.

И наконец Тень крепко цепляется рукой за в очередной раз качнувшуюся ногу, столько раз и столько времени недосягаемо мельтяшащую перед ним в такой недоступной близости.

      Ломая каждую стену, он вжимается в конечность пальцами. Приникает ближе к кровати. Поджимает губы в странной, безмолвной мольбе, заглядывая выше. Мертвец, о чем-то чертыхнувшись, резко спрыгивает, соскальзывает с койки выше. Хватается за чужое плечо. Опрокидывает Тень на койку ниже. Опрокидывается на него. Хватается. Хватается за него тесно. Крепко. С голодом, непонятным, знакомым ему самому. Он чувствует, как крепко жмутся к нему чужие руки. Чужие губы. Он чувствует, как они жмутся, впиваются, въедаются в его шею, и только выдыхает с искренним, изнеможденным облегчением. Он сам мажет ртом где попало. Еще раз, еще раз и еще раз чувствует, как тыкается в него чужой нос и только что-то стонет, сжимая в руках чужое тело и неведомо сплетаясь с тем ногами.

Мертвеца не хляет, что это койка его брата.

      Они не пили. Но с каждой жадной хваткой друг за друга губами, руками, ногами и каждыми клеточками души, они все пьянее друг от друга, мажась ртами, слюнями из них и прочими касаньями, приличность которых не волнует никого из них. Белье сбивается, как и дыхания в поцелуях и ерзающих, переворачивающихся перемещениях по кровати. У них не находится слов и объяснений. Это очень, очень странный раз, когда никто из них не подпит, а под их спинами, вместо холодного кафеля, кровать. Но только так теперь удается унять тянущую, рвущую и переебывающую жажду, с которой они вгрызаются друг в друга и с которой они вновь и вновь тянутся к чужим, опухшим губам.       Тень хватается за Мертвеца. Мертвец крепко держится за Тень. И, да, наверное, ему придется потом поменять Рыжему постель.