the witch

затхлый запах влажной земли комом стоял в горле, забивал нос. дышать было трудно, что-то колко холодило кожу рёбер.    кап-кап.   кап-кап.     кап-кап...   это вода или капли крови, стекающие с тела? или по телу струится пот? в голове тяжело, в затылке тянущая боль, шея болит от напряжения и долгого нахождения в одном положении. и, кажется, от чего-то ещё, что опознать пока совсем не получается.   где он? сколько он здесь пробыл? как он здесь оказался?    следующим, что осознал ёнджун, была ужасная боль в коленях. его положение... виски запульсировали, когда он попытался раскрыть глаза, вспоминая события до потери сознания.    ***    в людской таверне гремели бокалы, скрежетала по столу посуда, шумные голоса разражались смехом и пошлыми пьяными шуточками, сладкое вино лилось из бочек рекой, этот запах заполнял помещение также интенсивно, как и запах людских тел. потные рубахи простых работяг липли к их широким сильным телам, края закатанных к локтям рукавов были перемазаны то в саже, то в масле, то ещё в чём-то, на редких бородках блестели капли вина, улизнувшие с уголков губ вниз. ёнджун с улыбкой делал медленные глотки вина из бокала, слушая восхваления императорской армии и собственного имени, вплетённого в историю победы над вражеской империей. он сидел на самом углу барной стойки, спрятав доспехи под широкий плащ, капюшон скрывал половину его лица.    победа была трудной, много крови и врагов, и братьев впитала в себя земля. долго ещё по свету будут гулять не упокоенные души, обращаться в демонов и творить бесчинства. так удивительно, что в этом наполненном людьми месте не пахнет скверной или тёмными тварями, словно этот небольшой городок, находящийся всего в пятидесяти ли от столицы, обошла кровавая война. глаза людей здесь были сияющими, радостными, наполненными стремлением жить и пахать плодородную чистую землю. это было поразительно. и подозрительно.    — поздравляю с победой над врагом, — громко сказал парниша, разливающий вино по бокалам. он наполнил бокал ёнджуна до краёв, широко ему улыбаясь. всех жителей империи поздравляли с победой, будь то дети, женщины, простые пастухи или старики. ёнджун широко улыбнулся в ответ, делая большой глоток. — вы не местный?    — я проездом здесь.    — проездом?.. — парень в белой рубахе сделался удивлённым и даже немного испуганным. — как же вас занесло в наши края?    — ваш город совсем рядом со столицей, трудно вас не найти, — ёнджун продолжал улыбаться, делая ещё один глоток. щёки его уже краснели, но широкий капюшон скрывал это. парниша перед ним насторожился ещё больше, убирая выбившиеся из ленивого пучка волосы ладонью. нервничает. видимо, гости из столицы здесь бывают нечасто. ну и, конечно, вид ёнджуна был весьма подозрительным. наверняка в голове юношы были кипы мыслей о том, кто он такой и что ему нужно. он даже будто порывается открыть рот, но затем поворачивается на звук громких возгласов, тут же расплываясь в нежной улыбке, когда по таверне проходит он...    — травник! так давно тебя не было. хочешь вина? я угощаю.    подошедший к барной стойке юноша лишь скромно кивает. сидящий рядом с ним мужчина кладёт большую ладонь на его плечо, сжимая по-отцовски и благодаря за что-то тихим заговорщическим тоном. было в этом действии что-то грязное. грязные руки, трогающие чистый выглаженный белый халат, дерзкая ухмылка, с которой мужчина повернулся к своим товарищам, шепча что-то про волшебные травы, смятая испачканная ткань на чужом плече, неловкая натянутая улыбка. локоны с затылка красиво лежали на спине, доходя длиной до лопаток, волосы на макушке были перевязаны в пучок атласной зелёной лентой. он был одет так, как одевался бы сын какого-нибудь статного человека, ткань его одежд была не из дешевых, и это было видно невооружённым глазом. он передал парню за стойкой какой-то пышный мешок, который тот тут же спрятал куда-то вниз, обменивая на бокал вина. юноша скромно улыбнулся, делая аккуратный глоток. он выглядел таким чуждым в этой таверне, словно его мог испачкать даже этот пропитанный вином и потом воздух.    — это наш местный травник и целитель, — вдруг шепчет голос рядом, после громко икая. ёнджун удивлённо поворачивается на румяного мужчину с невероятно пышными усами и широкими густыми бровями. — он лекарство от любой болезни найдёт. вылечил мою жену и теперь у нас трое детей. ему не место в этой дыре, он бы мог устроить себе отличную жизнь во дворце, работая на императорский двор.   — что же он остался тут? — ёнджун спросил с искренним интересом, вернув взгляд на загадочную светлую фигуру. даже кожа у него было без единого изъяна, ни на лице, ни на шее, ни на выглядывающих из-под широких рукавов запястьях. руки были чисты, ногти коротко пострижены.    — никто не знает. бабки на рынке шепчут, что его сердце настолько большое, что вмещает в себя всех наших горожан, и бродяг, и пьяниц, даже драных котов и собак. ик!    — а другие что говорят?    — другие? а другие много что говорят, ты верь им больше! бабы мудрые, они больше нас видали и живут дольше.    — ...верно.    загадочный травник цеплял глаза, не давал отвернуться, множество взглядов было нацелено на него. восхищение, уважение... но он выглядит так юно. неужели он учился всю жизнь у кого-то и теперь его знания настолько обширны, что рослые мужчины смотрели на его таинственную утончённую фигуру почти с обожанием? как же такой ценный человек, о котором говорит столько людей с восхищением, остался незамеченным императором или небесными божествами? судя по постоянному шёпоту в его сторону, репутация у него была железная, сказы о нём наверняка бежали намного дальше стен этого города, который смог остаться невредимым во время войны. ворота были целыми, стены стояли ровно, люди внутри стен не ведали страха и все были здоровы.    — может, он служит местной знати? — вслух предположил ёнджун, подперев розовую щёку кулаком и продолжая бессовестно разглядывать чужой профиль. сбоку разносится громкий хриплый смех.    — да ты что такое говоришь! градоначальник и пальцем не пошевелит в его сторону, а если понадобится, то челом ударит землю, — продолжая посмеиваться, мужчина допивает залпом свой бокал, после громко икая. — наш травник на самом деле не слуга. он вольно гуляет по лесам и приходит в город крайне редко, в основном только когда место в корзине заканчивается и травы деть некуда.    — с чего бы ему тогда на императорский двор пахать, если он такой свободолюбивый?    — за хорошее жалованье кто угодно готов служить императорскому двору. и там можно хорошо жить, это все знают. а мы только хорошее травнику желаем, он наш спаситель!    так и продолжил болтать мужик, всё гоняя юношу за баром, чтобы долил ему вина. травник вдруг машет юноше, улыбается ласково, а потом разворачивается, скользнув взглядом по ёнджуновой фигуре точно таким же взглядом, как если бы ёнджун был обычной тенью или вазой, то бишь ничем привлекающим внимание, декором, а не великим богом войны. и неважно, что таким его видели здесь все.  походка травника плавная, когда он покидает таверну под громкие пожелания здоровья и прощания до следующего раза. неужели и вправду он бывает здесь так нечасто? какой от него тогда толк здесь?    раздумья приводят его к мысли о том, что нужно юношу догнать. может, ёнджун сможет узнать о его окутанной тайнами фигуре чуть больше. аккуратные манеры и покладистый взгляд пробуждали интерес, словно всё это было дымкой чего-то более глубокого.    серебряные монеты бренчат по столу, когда он встаёт с насиженного места и, разминая конечности, затёкшие под доспехами и мантией, выходит из душного помещения. на улице морозный весенний вечер, лепестки и листья разносит ветром, узкие тропинки города окутаны тьмой, и в этот раз она почему-то кажется довольно жуткой. фигура травника пропала из вида. вот же ж! и куда он мог так быстро уйти?    ёнджун некоторое время оглядывается по сторонам, но так и не замечает ничего, что могло бы зацепить его взгляд. тогда он шагает по прямой тропе вперёд, каблуки его тяжёлых сапог отбивали ровный строевой ритм. он был относительно молодым богом войны, вознёсшимся всего пять столетий назад. да, за его плечами было ни одно выигранное сражение, битвы стали его смыслом существования, ведь именно в битвах он мог копить свою энергию от молитв бойцов и обычных людей. когда жизнь находится на волоске, молитвы – всё, что есть у людей. но даже пять столетий не хватило, чтобы найти кого-то, кто так цепляет глаз своим образом. травник казался мистически привлекательным, может, он даже был каким-то воплощением или духом, а может, слугой божества, выполняющий мелкие поручения. он притягивал взгляд, его шелковистые волосы хотелось прогладить пальцами, выравнивая сбившиеся кудри...    мысли так глубоко поглотили ёнджуна, что он даже не сразу заметил, как оказался у какого-то маленького храма. видимо, это для поклонения местному божеству, покровителю городка. интересно, кто покровитель этого места, раз оно осталось нетронутым во время войны? ёнджун учтиво поклонился коллеге, прежде чем войти внутрь храма, поджигая в ладони тёплое пламя, которое тут же поскакало по всем свечам и благовониям в храме. как только свет наполнил пространство вместе с запахом воска, ёнджун с ужасом сделал шаг назад.    почему в храме, наполненном подношениями, благовониями и свечами, вместо статуи божества находится надгробие? ещё и пустое, без каких-либо символов или надписей. это очень дурной знак. хоть здесь и не пахнет тёмной энергией, что-то здесь не так. дверь вдруг за ним захлопывается, и он отскакивает в сторону, обнажая тяжёлый меч и скидывая мантию на пол. свечи гаснут, оставляя его вдыхать запах жжёного воска и благовоний.    — кто здесь?!    собственный голос эхом разлетелся по храму, ударился в крышу и исчез, оставляя бога наедине с собственным мечом. он так пытался привыкнуть к темноте, чтобы разглядеть, кто же на него напал, что не заметил, как привычный запах благовоний сменился чем-то горьким, отчего закружилась голова и свело желудок, а выпитый алкоголь не делал ситуацию лучше. руки затряслись, неясный шёпот зазвучал в голове, как колыбельная. он никогда ещё не чувствовал такой энергии, никогда не чувствовал такой опасности от места, но всё, что он мог, это опираться на свой меч, тяжело дыша. он бог войны, но даже боги смертны, тела всегда пребывают в страдании. боги пьянеют, мучаются от ранений, нуждаются в пище и обществе. разница лишь в том, что они более выносливы, что у них есть их сила, их светлая энергия, дарующая им быстрое восстановление и возможность голодать месяцами, пребывая в покое во время восстановления и укрепления духовных сил. они не знают старения, но их тело почти человеческое. так что, конечно, горький аромат благовоний ударял в голову, заставлял пошатываться, полностью теряя ориентацию в тёмном пространстве. колени подкашивались, под халатами и доспехами становилось ужасно душно, пот струился вдоль позвоночника. дальше только покалывание в конечностях, онемение в губах и жуткая жажда, а потом темнота и боль в конечностях.    ***   взгляд фокусируется медленно, в полумраке подземелья почти ничего не видно сквозь густые ресницы и вечно слипающиеся от слёз, пота и крови веки. ёнджун стонет от боли, пытается дёрнуть руками и замирает, поняв, что не может шевелиться. звучит звон цепей и металлический скрежет.    бог не успевает возмутиться, как чувствует поток ледяной воды, обрушившейся на его почти обнажённое тело, из-за сковывающих грудную клетку цепей от воды ещё хуже, кожа покрывается крупными мурашками, а мышцы тут же начинают судорожно сокращаться, вызывая дрожь.    — очнулся, бог войны чхве ёнджун?    голос сладкий, почти ласковый, словно мёд, вливающийся в уши. даже на языке появляется сладковатый привкус. ёнджун поднимает голову, наконец раскрывая глаза широко и чувствуя бодрость. перед ним он. тот юноша из таверны, травник. его руки спрятаны рукавами идеально чистого белого халата, волосы с макушки всё также были собраны в пучок атласной лентой, чёлка обрамляла нежное лицо мягкой шелковистой рамкой. глаза напоминали янтарную чистую каплю на коре дуба под солнечным светом. всё в его образе было таким привлекательным и нежным, что всё возмущение ёнджуна сначала сошло на нет, он обескураженно застыл, лишь приоткрыв рот и глотая холодную воду, стекающую по лицу. только потом он понял, что ведра рядом не было, из которого его мы могли облить водой. цепи продолжали скрежетать, растягивая его руки в разные стороны, холодный металл почти обжигал кожу на груди. его штаны промокли от воды насквозь и до самой нитки, хлопковая ткань липла к божественной нежной коже, вызывая ещё больше мурашек.    он был абсолютно уязвим, и он ненавидел это чувство больше всего на свете. духовная энергия молчала, скованная точно также, как и его тело, забившаяся в самый угол его души и трясущаяся в страхе перед неизвестным.    — что ты такое?    в ответ тишина, нарушаемая лишь падающими на пол странного подземелья каплями с торчащих корней. вокруг витали огоньки, похожие на языки пламени, но едва ли они грели, лишь таинственно освещали пространство. шелест одежды заставляет почти вздрогнуть, белоснежный халат соскальзывает с плеч, спрятанных хлопковой белой рубахой.    травник подходит ближе, склоняет голову чуть к плечу разглядывая фигуру бога войны, стоящего перед ним на коленях. какое жалкое, должно быть зрелище. ёнджун чувствует, как краснеет лицо от злости, как мышцы напрягаются, готовясь к выпаду, надеясь на возвращение духовных сил, но у него получается лишь слабо дёрнуться, тихо зашипев от боли в и так зафиксированных в неудобном положении руках. ещё один сильный рывок, и он вывихнет себе обе руки.    — что ты такое?!    его голос превращается в рычащий крик. сомнений в том, что перед ним стоял не простой смертный, а какое-то существо, совершенно не было. это не просто существо, это что-то, с чем ёнджун никогда не сталкивался. от юноши перед ним пахло чем-то сладким, воздух вокруг него был плотным и тёплым, почти окутывающим. но самым странным было то, что его энергетика совсем не проглядывалась за всем этим завлекающим куполом. любое существо во вселенной имеет энергию, она тёмная, если существо охвачено затаившейся отравляющей злобой, когда его душа осколками разбросана по оболочке или уничтожена вовсе. не упокоившиеся души, демоны, да даже особенно кровожадные лесные твари имели этот горький затхлый запах тьмы, само их присутствие нагнетало обстановку и заставляло чувствовать тревогу. и энергия светлая, если душа существа цела и наполнена любовью к жизни и ближним, а сознание исполнено молитвами. те, кто проходит путь поклонения и заслуживает доверия самого неба и облаков, получают возможность стать таким, как ёнджун. пахли такие существа свежестью и чем-то небесным. но юноша перед ним не имел ни той, ни другой энергии, она отличалась. она, как его голос, казалась чем-то медовым и таинственным, его невероятные глаза смотрели насквозь, они словно могли залезть в самую суть и переворошить сознание вдоль и поперёк, вывернуть все мысли наизнанку и прочесть каждый образ, вспыхнувший в голове.    пухлые мягкие губы растягиваются в улыбке, словно подтверждая ёнджуновы мысли.    — ты слышал что-нибудь о ведьмах, бог войны?    у ёнджуна перехватывает дыхание, он смотрит на юношу перед собой со смесью шока, и где-то в глубине его глаз читается страх. почти паника.    среди облаков о ведьмах говорят так: если встретишь такое существо, то за ним последует смерть, отравление души, полное растворение духовных сил. тела этих существ когда-то принадлежали людям, а потом были украдены энергией, бороться с которой боялся даже небесный альянс. энергия внутри бога войны запульсировала, задрожала, когда страх начал окутывать бренное страдающее тело.    травник смеётся тихо, почти беззаботно, его голос разносится эхом по подземелью. его рука, мягкая и нежная, тёплая и согревающая, жмётся к холодной сырой щеке ёнджуна в ласковом жесте, но бог войны не чувствует утешения, страх окутывает его с новой силой, когда он чувствует себя игрушкой в чужих руках, связанным зверем, загнанным в угол клетки. вместо страха приходит злоба и желание сбежать, он снова дёргается, лишь чтобы увернуться от прикосновения, изворачивается и таки цепляет зубами нежную кожу, сжимая так, что чувствуется металлический привкус на кончике языка. он почти разочаровывается в этом вкусе, на подкорке сознания думая о том, что его кровь должна была быть на вкус такой же сладкой, как его энергия.    он не успевает обдумать эту мысль, укоренить её, потому что оглушающая пощечина выбивает из сознания все мысли, заставляя его повернуть голову в сторону, отшатываясь и чувствуя жгучую боль в щеке. лицо горит от удара и злости. он почти снова готов укусить, броситься вперёд, разорвать цепи собственными силами и бороться, но холодный металл на подбородке и носу мешает ему, сковывая движения челюсти. кровь в жилах закипает.    — ты заплатишь за это, никчёмное подобие человеческой души, ты всего лишь имитация жизни! я убью тебя! — бог приглушённо рычит, цепи на его груди и запястьях звенят, когда он скалится, смотря на стоящего перед ним с нескрываемым отвращением.    — твоё имя уже убило меня один раз. нельзя убить дважды, — ведьма ехидно смеётся, наблюдая за мечущейся фигурой в цепях. намордник, настоящий собачий намордник красовался на озлобленном лице, цепи и кандалы врезались в кожу, пока он пачкал и травмировал колени о грязный пол глубокого подземелья.    «жалкий щенок. подобие бога», — чужие слова чеканят о черепную коробку, мечутся в сознании. тело в цепях трясётся сильнее, божественная энергия пытается вырваться, но цепи лишь скрипят и трутся звеньями друг о друга, но так и не лопаются под сокрушающей силой бога войны, словно он резко ослаб или цепи сделаны из смеси самых прочных металлов.   — даже если ты съешь мою душу, тебе никогда не стать человеком, потому что ты никогда не вернёшься к жизни, ты мертвец! так давай же, попробуй, возьми меня, — слова получаются тяжёлыми и рычащими из-за намордника, сковывающего движения челюсти. ведьма вдруг усмехается, горечь наполняет воздух вокруг, давит на виски.    — твоё имя убило меня. моё имя станет твоим проклятием, пока ты не умрёшь, бог войны.    — что за чушь ты несёшь?    конечно, ёнджун знал, что его имя не было синонимом безопасности и тепла, но его имя было синонимом победы. неужели эта ведьма из другого государства? неужели меч ёнджуна действительно пронзил сердце этого юноши?   — о... — травник улыбается ещё шире, хватая его за волосы и заставляя смотреть прямо в глаза. — я покажу тебе. это лучше любого рассказа.    бог войны пытается вырваться, тихо стонет от боли, когда волосы тянет слишком сильно, а потом замирает, почувствовав, словно целая ладонь пролезает в его голову, пальцы врезаются в извилины его мозга. пристальный взгляд янтарных глаз пленит, заманивает. а потом всё исчезает. вообще всё. ёнджун остаётся в полной темноте, его тело больше не сковывают цепи, словно не осталось ничего, кроме него самого. ровно до того времени, пока он не слышит звонкий гадкий смех. это был по-настоящему гадкий, отвратительный звук, предвещающий только беду. светлые души никогда так не смеются.   всё также находясь в одних лишь хлопковых штанах, ёнджун вдруг выглядывает из-за внезапно появившегося дерева, видя наконец поляну, над которой возвышалась луна, одаривая цветочное море своими холодными лучами. воздух был свежий и влажный, холодил кожу. высокую траву и густые цветочные заросли рассекало тощее юношеское тело, одежда на мальчугане была перепачкана в крови и грязи, местами рваная, нос разбит. это же травник!    — отстаньте от меня! отстаньте!    — стой, иначе я в тебя выстрелю, мелкая крыса! — один из мужчин, преследовавших бедолагу, вдруг остановился вытягивая стрелу из колчана за спиной и ловко целясь. — на территории бога войны не будут жить такие твари, как ты и твоя мать!    мальчишка лишь бежит дальше, его ноги несут его по поляне так быстро, что кажется, будто сам ветер пытается его ускорять. он пытается увернуться, насколько возможно, петляет в траве и цветах, но стрела пронзает его бедро с предельной точностью. разумеется, в солдаты не брали всякий сброд, каждый обращался с оружием прекрасно и ежедневно тренировал свои навыки.    юношеское тощее тело падает в траву, его становится не видно, и ёнджун неосознанно подаётся вперёд, осознавая, что всё это время не дышал, боясь выглянуть из-за дерева целиком. эти мужчины пытаются убить ведьму, и это вызывает горькую усмешку. если даже он, бог войны, оказался бессилен перед этим существом, то куда простым смертным до этого.   — во имя бога войны, мы убьём тебя, и наша земля будет чиста!    — я ничего не сделал! я ничего не сделал, пожалуйста!    мальчишка плакал навзрыд, кажется, пытался ползти, но толпа быстро нагнала его, хватая под руки и утаскивая в сторону леса.    — весь город талдычит о вареве, которое варила твоя жалкая крыса мамаша!    — это настойки! это отвары для настоек в таверну, это не зелья!    травник пытается вырваться, всё его лицо в грязи и слезах, одежда перепачкана кровью, вытекающей из его бедра. стрела обломилась и лишь короткий пенёк торчал из кожи. ёнджун знал, как это больно, он морщился, наблюдая за происходящим и не совсем понимая, как здесь оказался. но словно под гипнозом, он идёт следом. в густом лесу света почти нет, поэтому высокое пламя вдалеке сразу привлекает внимание. сердце почему-то тревожно сжимается. всю дорогу травник пытается вырваться, но с каждым пройденным шагом в руках солдат он слабеет, плачет тише, горло першит от крика. от костра в воздухе стоит духота и жар. бог войны заворожённо разглядывает пламя, думая о том, что они сожгут ведьму. в голове начинали роиться вопросы. в воздухе словно уже стоял запах жжёных лохмотьев и плоти.   он бог войны, и он не смог даже использовать духовную силу рядом с ведьмой, а простые солдаты тащат его так, словно он тряпичная кукла. всё сознание ёнджуна просто кричало о том, что что-то здесь не так, а когда он увидел очертания чьего-то тела в огне, его передёрнуло.    — нет! мама... мама!    пронзительный душу крик заставил бога войны повернуться и увидеть рухнувшего у костра травника, выглядящего так, словно сам сейчас от горя освободит свою душу от страданий. вот он, момент, когда он мог бы использовать свою силу ведьмы и отомстить, показать себя, но этого не происходит. вместо этого звучит лишь громкий плач, который резко прерывается звонкой пощечиной. по мокрой коже больно, ёнджун знает.    — заткнись, шавка! твоя мать колдунья, а ты её крыса. как ты смеешь порочить небеса своим существованием?   никакого сопротивления больше не последовало, ни когда они потащили мальчугана за волосы ближе к костру, ни когда голыми руками они порвали рубашку на его спине, и самые страшные мысли тут же заполнили голову ёнджуна, когда он ринулся вперёд в попытке остановить происходящее. его рука почти сжимает запястье одного из солдат, но затем проходит сквозь, словно он какой-то потерянный дух. точно, это же не реальность... это какое-то другое место. другое время.    «о... я покажу тебе. это лучше любого рассказа.»   это воспоминание?    он смотрит с сожалением. юноша перед ним, прямо у его ног, сокрушается в рыданиях, хрипит, его глаза полны жгучих слёз, мешающих ему видеть. так нельзя... так нельзя! сжимающий сердце страх заставляет зажмуриться, сделать шаг назад. никто не заслуживает таких мучений...    — нет! мне больно!    новый крик заставляет бога войны раскрыть глаза и с ужасом уставиться на то, как кровавые линии его имени пересекают тонкую бледную кожу, рвущуюся слишком легко под острым клинком. что здесь вообще происходит? что они делают?    — пусть все в аду знают, чьими руками ты был повержен, грёбаный колдун!    ёнджун чувствует, как от лица отходит кровь, как конечности немеют.    его руками?    кто они такие, чтобы использовать его имя для подобного? как они смеют использовать такие методы? ни один доблестный воин не пытает своего врага. им никогда не видеть неба после совершённого злодеяния...    юноша, пытающийся вырваться и задыхающийся от слёз точно был человеком, иначе никак не объяснить его полное отсутствие возможности сопротивляться. его кожа истекала теплой человеческой кровью, его глаза горели отчаянием, душа в его теле металась, покрытая трещинами от боли и горя.    «твоё имя уже убило меня один раз. нельзя убить дважды.»   эти слова эхом разносятся по черепной коробке, заставляя ёнджуна почувствовать головную боль. картинка перед глазами смазывается, пространство вибрирует. последним, что он видел перед тем, как погрузиться в темноту, был силуэт в огне.    ***    когда он открывает глаза снова, зрение восстанавливается быстрее, в теле больше нет резкой боли, только мышцы дрожали от усталости из-за неудобного положения. первым он видит намордник на своём лице, морщится, выпрямляя голову и видя, как со скучающим выражением лица перед ним сидит травник, играясь с маленьким камушком, застывшим в воздухе. какое жуткое зрелище...   чужие воспоминания наполняют голову, заставляют застонать от боли в висках. шум отвлекает юношу от игр, его пронзительный взгляд тут же врезается в скованного цепями бога, веки прищуриваются. он знает, о чём ёнджун думает. конечно знает. он встаёт с насиженного места и вдруг распахивает рубаху, обнажая исписанное шрамами тело. это было так странно... его лицо было похоже на девичье, он напоминал цветок, который защищали от порывов ветра и агрессивных жадных рук, но под одеждой... когда ткань соскальзывает с мягких плеч, ведьма поворачивается к нему спиной, показывает. росчерк белых линий на коже заставляет глаза слезиться, собственное имя кажется омерзительным, от него хочется избавиться и больше никогда не знать.    — я убью их. я клянусь, выпусти меня, и они все будут мертвы!    травник медленно поворачивается, его глаза таинственно сияют в свете искр. он подходит ближе, опускаясь перед ёнджуном на корточки и подпирая щеку рукой.    — ты такой глупый, как настоящая собака, — злость вспыхивает слабым жаром в груди, но сожаление, словно пощечина, заставляет бога войны опустить голову. — ты правда думаешь, что спустя столетие эти выродки живы? если бы я не пришёл за ними, они бы всё равно умерли пять десятилетий назад от старости или душевной болезни. такие поступки пятнают души, ты же знаешь. ты же бог.   повисает тишина. голова ёнджуна наполняется образами прошлого, кровавые битвы рассекают сознание, словно острый заточенный клинок. это не было чем-то непривычным, это то, что преследует его каждый день, что он пребывает в звании бога войны. вина за каждую уничтоженную даже чистую душу, за реки крови, за моря застывших от смерти тел. это его бремя, как бога войны. только благодаря молитвам простых людей и солдатов его душа остаётся целой и не рушится от тёмных болезней.    — тогда что мне сделать? чего ты хочешь от меня? как мне искупить вину за их поступки перед тобой?    — это твоя вина.    слова врезаются в грудную клетку, бьют по солнечному сплетению, дышать становится почти невозможно. это те самые слова, которые он говорит себя каждый раз, когда разгорается очередная война.    «это твоя вина.»    — я не делал этого... — его голос звучит неуверенно, в конце горло хрипит, и его сковывает дрожью.    — твоё имя высечено на моей коже, как личная подпись.   — это не я...   — это твоё государство, это твои солдаты, которые проходили в твоем дворце службу.    — это не моё... не моё государство, не я обучал их...   — но ведь ты обучал тех, кто обучал их?    бог войны почти всхлипывает от давления, мозг становится чем-то вроде морской губки. слова начинают роиться в его голове, оплетаться вокруг шеи, мешая дышать, цепи словно становятся в десять раз тяжелее, тянут его к земле, сгибая в ломаном поклоне, плечевые суставы опасно выворачиваются.    это твоя вина.   это твоя вина.    это твоя вина!    именно об этом всегда напоминают небесные мастера: быть богом войны – нести бремя смерти, идти рука об руку с богом смерти. боги войны редко живут долго, особенно если войны случаются часто, их души чувствительны, поддаются саморазрушению от вида сотен тысяч умирающих в сражениях людей и существ.    все боги когда-то были людьми. и им также страшно.    ёнджун крепко жмурится, голоса в голове разъедают спокойствие, мантра застревает на языке. чужая энергия, магия, струится по его телу, и это больше не сладкое обволакивающее ощущение, это что-то кислое, горькое, с металлической ноткой на самом корне языка. это всё магия! эти образы не настоящие!    только бог войны раскрывает веки, чтобы с ненавистью взглянуть на юношу, как его охватывает ещё больший ужас. иллюзия была настолько реальной, словно ёнджуна резко откинуло в прошлое, заставляя вновь лицезреть орошенные кровью поля и лежащие друг на друге израненные битвами тела. некоторые бы могли выжить, если бы они могли выбраться из тяжелых доспехов, но сил совсем не оставалось, и солдаты умирали в муках. болезненные стоны звучали со всех сторон и чеканили эхом внутри сознания, горячие слёзы тут же рассекли побледневшие ёнджуновы щёки.    когда иллюзия исчезла, он продолжал плакать. беззвучно, неподвижно, словно картинка оставалась у него перед глазами.    — упс, трещина... — как бы между делом прошептал травник, продолжая скучающе рассматривать чужое заплаканное лицо.    трещина? какая ещё...    бог войны замирает, чувствуя, как дрожит и мечется духовная энергия внутри него, как судорожно прижимает потрескавшуюся душу со всех сторон, удерживая осколки вместе. никто не молился ему сейчас, цепи очевидно сковывали все его силы.    все боги смертны.    — нет... нет, прошу, не разрушай её... я не делал этого, клянусь, я не делал! мои учения никогда не направляли на такие низменные истязания.   — тс-с-с...   голос зазвучал вновь сладко, нежная рука снова коснулась его лица, но намордник очевидно мешал подарить настоящее прикосновение. кровавый туман в голове развеивается, духовная сила прекращает содрогаться, но всё также сжимает его душу, оставшуюся на грани разрыва. что-то мягкое вливается в сердце, опасные трещины уменьшаются, но не исчезают полностью, словно магия ведьмы могла бы восстановить разрушенную душу. ёнджун всхлипывает снова. золотистая дымка сменяет тревожные образы, горький металлический привкус исчезает с языка, умиротворение накрывает его тело. мурашки исчезают, тело обмякает. он не знает, что это за невероятное приятное чувство, он никогда не чувствовал себя так хорошо, как от прикосновения этого юноши. все заботы словно растворились, дыхание стало свободным, а воспоминания затуманились. ещё мгновение, и он забывает, от чего страдал столетиями. магия охватывала его тело своими мягкими ладонями, словно живая, гладила его всё ещё прохладную кожу, разогревая, заставляя забыться. он бы отдал всё, лишь бы чувствовать себя также хорошо, как сейчас.    он тянется за прикосновением головой, когда чувствует, как чужая рука соскальзывает с его лица, боясь потерять это прекрасное ощущение. и это правда происходит. стоит кончикам пальцев соскользнуть с его щеки, как ужас охватывает его с новой силой, божественная энергия завывает в его теле, мечется и как будто плачет вместе с ним.    — нет!..    пощечина по второй щеке ощущается больнее, металлические прутья намордника мучительно врезаются в кожу, заставляя отчаянно метаться в цепях, наполняясь злобой и отчаянием.    магия продолжает струиться по его телу, поглаживать кожу, словно дорогие шелка, стекать вниз... если бы его сознание было в таком же небытие, как несколько мгновений назад, он бы растаял в этом ощущении, но паника подкатывает к горлу.    — убери это! прекрати использовать свои грязные трюки, ведьма...    травник усмехается, кончики его пальцев игриво пробежались по божественной коже, спускаясь вниз по точеным мышцам живота, останавливаясь у резинки мокрых хлопковых штанов. ёнджун задерживает дыхание, испуганно замерев, а потом болезненно стонет, чувствуя, словно горячий кинжал рисовал на его теле. линии были ровными, когда украсили его кожу золотистым рисунком. травник одёргивает руку, любуясь своим творением. бог войны медленно скользит взглядом от чужой руки к своему обнажённому животу, наполненному жжением и судорогами. надпись была перевёрнутой для него, и ему приходится напрячь голову, чтобы наконец прочитать её.    «чхве бомгю.»    он пометил его! эта гадкая ведьма оставила на нём свой след!    ёнджун снова хочет дёрнуться, наплевав на боль в плечах, но его тело исходит странной горячей пульсацией, когда золотистые буквы нагреваются, грозясь порвать или расплавить кожу. он болезненно стонет, склонив голову, божественная энергия рвётся наружу снова, пытаясь заживить рану от инородного воздействия, но ничего не выходит, буквы продолжают сиять на его коже, пока травник подбирает с земли рубаху и удивительно чистый халат. боль и нахлынувшие на него воспоминания не дают ёнджуну даже подумать об этом, он лишь жмурится, тяжело дыша и пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями.    ***   когда богу войны удаётся наконец прийти в себя, он обнаруживает, что сидит спиной к холодной стене подземелья, его руки теперь не оттягиваются цепями, а свободно лежат на земле. из-за того, что он сдвинулся назад, натяжение цепей исчезло.    вокруг тишина, только мелкие капли скользят по торчащим корням деревьев.    кап-кап.    кап-кап.   кап-кап...   какой раздражающий звук, прямо как капли крови, скользящие по его тяжёлому мечу во время боя. он морщится, неосознанно опуская голову, холодные прутья намордника упираются в грудь, заставляя поёжиться. взгляд тут же приковывается к сияющим золотистым светом буквам. это выглядело безопасно, золотое свечение всегда ассоциировалось с небесным пантеоном, но сейчас это угнетало. эта надпись была клеймом, и явно не из тех, который можно срезать и забыть, оставив в качестве воспоминания лишь уродливый шрам, который продержался бы на божественной коже не дольше десятилетия. ёнджун тянет руку к этим ядовитым буквам, касается кончиками пальцев ровных линий, тут же вздрагивая от вибрирующего чувства где-то в груди, кричащего громко и оглушительно: «нельзя». он касается снова. и снова. царапает ногтями, ощущая усиливающуюся в теле дрожь. казалось, будто это могло бы вывести травника из себя, разозлить его. может, юноша бы даже потерял контроль, случайно высвободив бога войны из оков, или он бы просто убил ёнджуна, посчитав слишком раздражающим.    оба варианта казались привлекательными, и ёнджун так увлёкся, что сначала не почувствовал тёплого прикосновения магии к его телу. предупреждающие пульсации струились по его телу, это ощущалось по-новому увлекательно – пытаться узнать, к чему приведут его действия. ткань собственных хлопковых штанов кажется нагрелась, становилось ужасно душно и жарко, пот струился вдоль позвоночника.    — балуешься с новой игрушкой, бог войны? — голос проникает в голову, звучит из самых недр сознания, хотя на деле травник только-только появился в поле зрения, сохраняя дистанцию. — какой глупый щенок. это же яд. ты массируешь и раздражаешь кожу, заставляя его проникать быстрее и глубже в твоё тело.    смех кажется таким невинным и привлекательным, что в ответ ёнджун лишь глупо моргает. его рука замирает, прекращая дразнить покрасневшую вокруг метки кожу.    ведьма подходит ближе, лишь двинься вперёд и протяни руку, и можно схватить за подол одежд, можно протянуть к себе и...    и что?    убить его?    поцеловать его?   вау. стоп.    его лицо начинает пылать изнутри, божественная энергия затихла, баюкая потрескавшуюся ещё сильнее душу. это яд! это точно яд.    удивлённый смешок срывается с чужих пухлых, мягких и манящих губ, ёнджун смотрит так, словно он под гипнозом, а затем крепко жмурится, пытаясь прогнать образы из головы.    — ого... я не знал, что боги могут мыслить о таких непристойных вещах, — ведьма ухмыляется, продолжая держать дистанцию и наблюдая за тем, как его слова с трудом проникают в чужую голову, а после заставляют душу покрыться новыми трещинами от ненависти к себе. ёнджун кричит самому себе в своей голове, что это не его вина, что это яд, что во всём виноват этот чхве бомгю, но подлый голос в его голове шепчет о том, что он просто уподобляется животному, что он дикарь, ничем не отличающийся от тех, кто жестоко убил юношу и его мать, сжигая их заживо.    самоистязательные речи не помогают, они сменяются такими картинками, которые, бог войны был уверен, он никогда не мог представить себе раньше. метка жжётся сильнее, сердце бьётся быстрее, разгоняя отравленную ядом кровь по всему телу.    грязно. отвратительно. ничтожно.    он чувствует магию, забирающуюся везде, оглаживающую и окутывающую его почти полностью, оказывающую давление ровно там, где нужно. тихий вздох срывается с пересохших губ.    — знаешь... — травник прерывает транс, заставляя ёнджуна взглянуть вверх, врезаясь сосредоточенным взглядом в черты лица. он готов отвлечься на что угодно, лишь бы избежать действия яда на его тело и голову. — этот яд я создал для адских мучений в агониях, для дрессировки зверей в лесах и степях, чтобы не быть разодранным. но я не думал, что твоё тело окажется настолько выносливым, а разум настолько грязным, чтобы обернуть действие яда вообще в другую сторону...   — замолчи! — бог войны рычит, намордник давит на лицо, когда он действительно скалится, заставляя ведьму громко рассмеяться, запрокинув голову назад. — разум небесных чист и непреклонен, находясь в покое мы тренируем свои тело и мысли десятилетиями, чтобы не поддаваться людским пошлым утехам. я никогда прежде не делал и не видел вещей, которые ты впихнул в мою голову!   — бла-бла-бла, — ведьма дразнится, прекращая смеяться, а затем делая шаг ближе, его халат шуршит с эхом в пустом подземелье. — только ты бог, а боги рождены людьми и живут в людских телах. вы хорошо пытаетесь скрывать это, но каждая тварь в мире знает, что нет ничего более извращённого, чем другая тварь, перед которой лежит кусок мяса, до которого никак не дотянуться. людские утехи недоступны богам, поэтому вы все, трусы и лицемеры, тайно мечтаете отказаться от титулов богов, лишь бы встать на этот грязный грешный путь и попробовать запретный плод.    ёнджун обескураженно замолкает. он всегда уничтожал в себе эти мысли на корню, боясь признаться даже себе. когда же об этом говорит человек со стороны, это кажется диким. словно его гадкую тайну раскрыли, вытрепали, как тушу свиньи перед большим застольем. его затрясло, сердце отбивало гулкий ритм, который, кажется, был слышен во всём подземелье.    чужая магия касается его тела настойчивее, словно пытается проникнуть под божественную кожу, пока энергия в теле сопротивляется из последних сил, пытаясь сохранить потрескавшуюся душу. ощущение мягкого прикосновения к бёдрам заставляет бога войны широко распахнуть глаза, опустив голову. ничего не происходит, рук нет, даже штанины не шевелятся, но это чувство...   ненависть и ярость горят в его глазах, когда он поднимает голову. эта пытка невыносима, невыносимо то, как эта тварь, порожденная его же именем, вертит его телом, как игрушкой, забирается в самые потаенные уголки его сознания и переворачивает всё вверх дном, заставляет душу покрыться широкими опасными трещинами. никто не смеет обращаться с ним так, никто!   — ммх... прекрати это, ж-жалкая ведьма. убирайся из моей головы, чудовище!..   иллюзии, наполняющие голову бога, заставляют его лицо гореть, магия, словно тягучий сладкий мёд, обволакивает его кожу и разум, его трясёт, он пытается сопротивляться изо всех сил. он бог, он высшая ступень эволюции, он всесилен, он...     — пожалуйста... я не вынесу этого, моя душа сейчас расколется...    — правда? — ведьма опускается на землю рядом с ним, его идеальные одежды пачкаются пылью и сыростью подземелья, но он словно не замечает этого. — если всё, что я сказал – неправда, то почему ты так себя ненавидишь, что твоя душа готова покинуть твоё бренное страдающее божественное тело?    ёнджун покрывается мурашками, почти скулит от чужих слов, чувствуя себя самым жалким и бесполезным существом во всём мире. его пальцы теребят ткань хлопковых штанов, успевших высохнуть, и это, кажется, раздражает ведьму. цепи вдруг уползают куда-то под землю, словно змеи, запястья и ладони резко прижимаются вниз, лишая бога возможности шевелить руками полноценно.    — нет, прекрати... прекрати это.    бомгю пододвигается ближе, его нос почти касается намордника, янтарный взгляд впивается в чужие отчаянные глаза.    — только от меня зависит, останется ли твоя душа целой. ты же знаешь, что я могу залечить трещины. а могу сделать их больше.    боги смертны.    боги тоже когда-то были людьми.    и все люди боятся смерти.    — пожалуйста, ведьма...    травник снова громко смеётся.    — а ведь какими напыщенными были твои речи в самом начале, бог войны. что же теперь? больше не хочешь меня убить?    ёнджун молчит, буравит взглядом землю меж своих бёдер, поверженный ядом и опасными речами. он бессилен, как бы он не пытался, цепи не поддаются, разум затуманивается, метка внизу живота пульсирует всё сильнее, грозясь сжечь всё его тело, а образы в голове затмевали реальность, заставляя глаза слезиться от стыда. глаза ведьмы сияют восторгом и каким-то неверием, когда он залезает глубже в чужое сознание, ёнджун чувствует эту магию, чувствует, как она копошится в его голове.    — в таком виде ты похож на щенка ещё больше, мысли в твоей голове как у настоящего животного.    бог чувствует это. чувствует, как трещины опасно расползаются по его душе снова, с ещё большей скоростью, как божественная энергия внутри мечется, но не может найти ни выхода, ни спасения для души. он всхлипывает, сгорбившись.    и это такое трогательное зрелище, что ведьма не может удержаться от прикосновения к чужому подбородку, зажатому намордником. он, на самом деле, не хотел так долго пытать бога войны. на самом деле, он хотел поиграться с сознанием и выпустить на волю, больше никогда не попадаясь ему на глаза, словно всё это сон или видение, но теперь... теперь это всё намного интереснее. теперь он тянется вперёд, заставив бога поднять голову, сцеловывает солёные слёзы с щёк и замирает точно также, как и ёнджун рядом с ним. энергия... чистая, свежая, сильная энергия скачет сначала на кончике языка ведьмы, а потом забирается глубже, касается его раздробленной души. он знает, что он никогда не восстановит свою душу, что это его проклятие на тысячелетия, но ведь можно попытаться...    он сцеловывает очередную слезинку, смакует её на губах, проглатывает тёплую энергию, пока бог войны косится на него остекленевшими глазами. новые ощущения и распространяющийся по телу яд заставляли его податься вперёд, забыв всю злобу и отчаяние. магия касалась его везде, грела кожу, ласкала метку. ведьма вдруг отстёгивает один из двух ремешков на затылке ёнджуна, заставляя намордник холодным металлом упасть на кожу груди, повиснув на втором ремне.    — если ты укусишь меня снова, я стальными нитями зашью твой рот или сделаю так, что ты никогда больше не снимешь намордник, щенок.    бог войны не успевает осознать, что происходит и почему ведьма вдруг ему угрожает, ощущение чужих мягких губ на своих кажется слишком диким и сладким одновременно. они именно такие, как себе и представлял ёнджун, такие же мягкие и нежные, сладкие, как мёд. он дёргает руками, прижатыми цепями к земле, желая схватить ведьму и повалить рядом, поцеловать глубже, но всё, что он может, это открыть рот шире, позволяя чужому языку проникнуть внутрь. они оба громко стонут друг другу в рот, бомгю садится на его бёдра, ладонями удерживая ёнджуново лицо в одном положении.    ведьма чувствует, как энергии становится больше, как она переходит к нему, как заполняет его тело, заставляя мелко дрожать. ёнджун дрожит под ним не меньше, незнакомые ощущения заставляют его сердце биться так быстро, что кажется, будто скоро потемнеет в глазах. божественная энергия больше не мечется, лишь обнимает его израненную саморазрушением душу. он чувствует, как нагреваются чужие ладони на его лице, чувствует, как все гадкие мысли вдруг покидают его голову снова, как тёплая нежная магия снова дарует ему то ощущение лёгкости, когда никакие беды больше не тревожат его, словно плохих воспоминаний вообще не осталось. словно их никогда не было. это ощущение было опьяняющим, похуже, чем любые вина, в этом хотелось находиться всегда. пульсация ведьминской метки больше не казалась неправильной и порочной, губы жгло от горячих поцелуев и нетерпеливых укусов. когда становится совсем больно, ведьма трепетно зализывает кровавые ранки, почти мурлыча. пока один напитывается энергией, второй наконец чувствует спокойствие без угнетающих мыслей и воспоминаний.    бомгю ёрзает, полы халата сбиваются в стороны, нательные штаны и рубаха напоказ. ёнджун снова дёргает руками, снова хочет прикоснуться, повалить на землю и накрыть собой, но в ответ на свои мысли и желания получает лишь крепкую хватку на волосах и недовольное бормотание.    — ты можешь об этом только мечтать, щенок.    бог войны по-настоящему скулит, зажмурившись, словно у изголодавшейся собаки забрали последнюю кость, а у неё нет сил даже дёрнуться в сторону вора. ведьма тихо хихикает, метка на животе ёнджуна пульсирует горячее.    — какой ты жалкий, бог войны. я использую тебя, а ты течёшь. ни одна девка с постоялого двора так не течёт...    ёнджун распахивает веки, и его лицо становится почти пунцовым от насмешливого взгляда. его глаза слезятся, когда он смотрит вниз, замечая мокрое пятно на своих натянувшихся хлопковых штанах. какой позор, какая грязь... никто и никогда не видел его таким, потому что он никогда таким не был. чтобы ступить на божественный путь, нужно быть чистейшим, и на всём пути бороться с похабными мыслями, сохраняя чистоту тела и духа. теперь это всё крошилось, теперь, он уверен, его спустят с небес так быстро, что он в миг забудет, что когда-то был богом. слёзы скапливаются в уголках глаз. столетия божественного пути вдруг оказались такими бессмысленными, что захотелось рыдать. когда слёзы срываются с ресниц, бомгю поднимает его лицо, всё ещё держа его за щеки, чтобы тут же проглотить драгоценные капельки. его ладони становятся теплее, а голова ёнджуна пустеет, заставляя его забыть обо всём. одурманенный, он дёргается вперёд, желая получить больше тепла, а ведьма двигается к нему ближе, чтобы поглотить ещё больше энергии. они целуются снова, бомгю без стеснения глотает чужую слюну вместе со своей, когда их языки сплетаются. его руки сползают вниз, к плечам бога войны, несильно сжимая. обилие энергии заставляет голову кружиться. он двигается так близко к ёнджуну, что собственной грудью чувствует очертания намордника сквозь ткань своей рубахи. он движется чуть ближе, и бог войны тихо стонет, снова дёрнув руками.    — нет... нельзя... — последние капли рассудка заставляли его слабо дёргаться, пытаясь отодвинуть ведьму от себя. у него, конечно же не получается, он скулит, неосознанно толкнувшись бёдрами вверх.   — знаешь, откуда это движение? — ведьма чуть отстраняется, заглядывая во влажные глаза. — это потому, что ты животное, бог войны. всего лишь щенок, знающий только об инстинктах.    пристыженный, ёнджун может лишь спрятать взгляд, снова неосознанно толкаясь вверх и скуля от давления на твёрдый член. ведьма смеётся, наклоняясь к его шее и сначала оставляя несколько легких поцелуев горячей коже. когда он добирается почти до плеча, он с силой цепляет зубами кожу, задрожав всем телом от вкуса чужой крови и от льющейся через край энергии. это было лучше, чем с любым существом, божественная энергия одна из сильнейших, и с ней нет чувства насыщения, её никогда не бывает чересчур много. бог тихо стонет от боли, слабо пытается вырваться, но по итогу сдаётся чужим бёдрам, плавно раскачивающимся на его собственных.    — ещё...    одна рука ведьмы смещается с его плеча на его челюсть, сжимая так сильно, что кажется, ещё чуть-чуть и кости затрещат. бомгю отрывается от плеча, след его зубов тут же заполняется кровью, когда он поднимает раздражённый взгляд на бога. ёнджун чувствует, как от страха уходит воздух из лёгких, а затем как магия своими руками охватывает его шею, мешая дышать. он хрипит, пытаясь избавиться от этого чувства, но это, кажется, совсем бессмысленно, ведь руки ведьмы не касались его шеи.    — я решаю, когда тебе можно дышать, я решаю, когда тебе можно спать, я решаю, восстанавливать ли твою душу, и я решаю, когда нужно дать ещё, наглый щенок.    ёнджуну уже всё равно, когда дышать. если чувствовать себя так прекрасно это цена за воздух, он готов отдать весь и божество ветров принести в жертву.    бомгю вдруг громко заливисто смеётся, и ёнджун понимает, насколько его мысли на самом деле уязвимы перед этим невероятным существом, дарующим ему греховное блаженство и ворующим его страдания. сегодня, в эту самую минуту, его имя сотрётся из божественной истории, но он лишь продолжает толкаться бёдрами вверх, чувствуя, как греется в его теле яд, как сердце наполняется жгучей лавой. всё, о чём он может думать, это мягкие сильные руки и лёгкость в голове. он видит своё отражение в янтарных глазах и резко жмурится, когда голова начинает кружиться. магия отпускает его горло, даёт возможность дышать, и он упивается воздухом, хрипя, но не успевает насытится, потому что ведьма целует его снова, глубоко и слишком грязно. короткие ногти царапают кожу на груди бога войны, ведут ниже, тонкие пальцы цепляют завязку на хлопковых штанах, заставляя дрожать. сознание скользит где-то на самом краю, изворотливо пытается вырваться, но остаётся где-то на грани. мучительно, не позволяя забыться полностью, слезливо вспоминая о выточенных на подкорке обетах. всё это крошится, всё это покрывает его душу неизлечимыми трещинами, но он всё равно продолжает тянуться навстречу, открывает рот шире, впускает чужой язык глубже, тихо стонет от усилившегося давления. ещё немного и он взвоет, как самая настоящая собака, которую оставили одну и заперли в темной комнате.    — умоляю... ведьма, прошу... — он выдыхает между дикими поцелуями, не зная, о чём именно просит, к чему стремиться, и бомгю видит это в его голове, видит белый шум и мечущиеся мысли. снова смеётся, сам судорожно выдыхает, когда магия тянет его халат вниз по плечам прямо вместе с нижней рубахой. эта магия неподвластна почти ничему, она словно сущность, следующая по пятам за травником и исполняющая его капризы, потому что он заслужил всесилие за свои страдания, заслужил утешения, ведь больше некому его утешать. и эта сущность помогает ему своими невидимыми руками, убирает лишнее, контролирует даже воздух вокруг, направляет. сладкий голос шепчет ведьме, что он должен делать, и он удивлённо выдыхает, чувствуя тепло магии на своих спрятанных хлопковыми штанами бёдрах.    бог войны следит за ним, как загипнотизированный, снова неосознанно дёргает руками, желая приблизиться к всепоглощающему удовольствию, но цепи не слушаются, тело слабеет. его взгляд цепляется за обнажившийся торс, глаза скользят по мягким плечам, по крепким мышцам под кожей, словно перед ним не травник-целитель, а искусный молодой боец, кои получались, когда служили в армии несколько лет. нежные розовые соски притягивали к себе взгляд больше всего, лишь при взгляде на мягкую кожу появлялось сладкое ощущение на корне языка и непреодолимое желание провести языком, обхватить губами. слюна моментально наполнила рот, заставляя шумно сглотнуть.    ведьма смеётся тише, почти нервно, словно воздуха становится меньше и для него, пока он чуть приподнимается на коленях, обхватывая чужую шею руками и притягивая ближе. стоит только груди оказаться на одном уровне с лицом ёнджуна, как тот почти бросается вперёд, касается кожи влажными губами, пытается втянуть, оставляя мелкие красные следы. когда губы касаются соска, обхватывают, бомгю тихо стонет, цепляется пальцами за волосы на затылке ёнджуна, пока тот скулит от сладкого вкуса и нежного ощущения на кончике языка.    это становится чем-то ошеломляющим, бомгю чуть выгибается, чувствуя, как даже кожа впитывает в себя энергию, пока бог войны жадно целует и вылизывает его грудь.    — вот так, щеночек. будь хорошим мальчиком и отдай всю энергию, что есть у тебя.    нежное «щеночек» заставляет бога войны по-настоящему заскулить снова, дёргаясь вперёд и пытаясь изо всех сил дать то, что ведьма у него просит. руки трясутся, кандалы впиваются в кожу всё сильнее, травмируя и почти рассекая. ему плевать. его волнует только сладкий вкус на языке и тонкие пальцы, цепляющиеся за его волосы. магия направляет и его, давит на спину, заставляя наклониться ближе, оглаживает напряжённые плечи, скользит вниз и, кажется, чуть тянет хлопковые штаны вниз.   магия нетерпеливо вибрирует в воздухе, окутывает пространство, заставляет любые пылинки искриться, словно стаи светлячков наполнили подземелье. она стремится заполучить больше энергии, притягивает их друг к другу ближе.   в какой-то момент остатки их одежды словно растворяются, оба удивлённо дёргаются друг от друга. затем глаза бомгю вспыхивают божественным свечением, он ухмыляется, расслабляя ноги и всё таки опускаясь полностью на чужие сильные бёдра. кожа к коже, жар к жару, ёнджун жмурится, ощутив чужое возбуждение поверх собственного. руки зудели от того, как сильно хотелось прижать к себе горячее тело, мышцы напрягались до судорог, но сил всё равно не хватало. яд в теле казался таким же живым, как магия, заставлял его ёрзать под ведьмой.   чуть влажная ладонь на щеке оказывается слишком нежной, бог войны резко распахивает веки, встречаясь взглядом с ведьмой. притягательность чужого взгляда была настолько сильной, что он сначала даже не замечает, как становится влажным, как что-то тёплое и тягучее растекается по его твёрдому пульсирующему от желания члену, как ведьма снова приподнимается над его бёдрами, не разрывая зрительный контакт.   — ты отдашь мне всю свою энергию, щеночек.   он не спрашивает, просто берёт то, что хочет. то, что принадлежит ему по праву. и ёнджун это знает, знает, что должен ему всего себя в обмен на беззаботную потерянную человеческую жизнь, которую у бомгю забрали.   — я твой.   бомгю замирает. его ресницы трепещут, что-то живое шевелится в его взгляде, словно крупицы души, завибрировали глубоко в его теле, желая притянуться и воссоединиться, вернуть его к жизни. ёнджун от этого зрелища пьяно улыбается, прекратив попытки вырваться из оков. он готов иссушить себя, если это вернёт глазам напротив живой блеск и израненную душу.   поцелуй получается сумбурным, жадным, кожа горит от царапающих ногтей, магия создаёт притяжение. бог войны стонет в мягкие губы от ощущения горячего члена, прижавшегося к его животу. собственный член дёргается, когда медленно скользит между округлых мягких ягодиц. он ошарашено отстраняется от поцелуя, почувствовав влагу. магия обжигает кожу, нетерпеливо струится по телам, словно просится внутрь их обоих, требует больше энергии, становится плотнее и сильнее. ёнджун почти пугается настойчивого мокрого трения, шипит, одновременно с этим желая поскорее выпустить всю то энергию, что копится прямо под золотистой меткой.   — ведьма…   бомгю щурит сияющие глаза, разглядывает красное отчаянное лицо. ухмыляется.   — ты, кажется, сказал, что ты мой, щеночек. разве обладателей называют так?   красные пятна от смущения ползут и по плечам, и по шее, когда ёнджун снова чувствует, как от стыда слезятся глаза. магия шепчет в его уши, подсказывает, и от этого становится так дурно, что хочется потерять сознание.   — х-хозяин…   ведьма восторженно смеётся, прижимается сильнее, выбивая воздух из лёгких и потираясь о чужой напряжённый живот. наклоняясь к красному уху, он хрипло хихикает, обжигая дыханием.   — ты отдашь мне всё, щеночек. и тебе понравится. тебе так понравится, что вся твоя жизнь превратится в то, чтобы найти меня снова и преподнести себя, как подарок.   — д-да, хозяин. ты – моя жизнь.   — какое же ты животное, бог войны.   ёнджун скулит, толкается бёдрами, энергия внизу живота грозится сжечь внутренности, метка светится ярче.   — пожалуйста, хозяин… пожалуйста!   магия рокочет где-то внутри бомгю, он покрывает поцелуями кожу под ёнджуновым ухом, заставляя бога войны почти хныкать, наклонив голову в сторону, чтобы позволить ведьме больше, чтобы снова почувствовать, как энергия высвобождается из его тела, впитываясь в бомгю. они оба упускают момент, когда магия не даёт им отстраниться друг от друга, когда направляет бёдра обоих навстречу друг другу. только когда бомгю чувствует горячее давление между ягодиц, они оба громко стонут, зажмурившись.   внутри чужого тела было так горячо, влажно и туго, что потемнело в глазах. если бы ёнджун знал, что грехопадение будет таким ошеломляющим, он бы даже не взглянул на божественный путь. а бомгю… его лицо было в нескольких сантиметрах от его, оно было чуть румяным и влажным от напряжения и горячего густого воздуха вокруг, он хмурил брови, а его рот был открыт из-за шумного дыхания и низких стонов, даже когда он оставался неподвижным, чтобы привыкнуть. магия его расслабляла, и когда он открыл глаза, они светились жизнью так ярко, что могли бы осветить всё вокруг и без помощи искрящихся повсюду огоньков. он дрожал так сильно, что тяжело было понять, наслаждается он процессом или тем, как его тело ещё более охотно впитывает в себя божественную энергию, в то время как ёнджун наконец чувствует, как уменьшается давление под золотистой меткой с именем его обладателя. он не смеет шевелиться, не смеет прервать этот момент, когда чувствует, как разбитая в пыль душа ведьмы медленно ползёт по телу в самый центр, пытаясь собраться воедино.   магия нетерпеливо давит то там, то тут, и бомгю позволяет себе чуть приподняться над бёдрами ёнджуна, прежде чем плавно опуститься до конца и застонать ещё громче. шёпот в голове настойчиво диктует правила, и оба не смеют этому сопротивляться. ведьма опирается рукой назад, на ёнджуново бедро прямо рядом с коленом, из-за этого вся его поза меняется, он чувствует, как идеально в этом положении бог войны давит на самое чувствительное место. в то же время ёнджун чуть ёрзает, а затем, стоит бомгю снова приподняться над ним, толкается вверх с такой силой, что у обоих летят искры из глаз.   — ох! да, вот так, щеночек, сюда…   ведьма стонет громко, замирая над ёнджуном в одном положении, пока тот толкается вверх, наконец чувствуя облегчение и стремясь к высвобождению. его хриплый голос превращается во что-то хнычущее и скулящее, стоит ему скользнуть взглядом по напряжённому животу и увидеть движение собственного члена внутри. еле заметно, но так опьяняюще. бомгю почти падает назад, когда руки дрожат, но вовремя вплетает пальцы в волосы бога войны, удерживая себя от падения.   стоны становятся громче, энергии становится так много, что кожа ведьмы начинает сиять изнутри, словно он правда живой, а не порождение боли и отчаяния. ёнджун игнорирует усталость, игнорирует дрожащие руки, на которые опирается, чтобы толкаться вверх, игнорирует начавшие кровоточить от давления оков запястья. он лишь старается наконец избавиться от горячего ощущения во всём теле, передать это бомгю, подарить ему жизнь и если понадобится – отдать свою.         — кому ты принадлежишь, щенок? — хрипло спрашивает ведьма, резко выпрямившись и обвивая второй рукой влажные красные плечи, мешая двигаться дальше.   божественное тело дрожит от оставшейся хватки в волосах, бомгю видит звёзды в этих сияющих от влаги глазах. магия мурлычет, мечется, просит ещё. намордник болтается на шее бога, щеки перепачканы слюной и слезами. какое прекрасное и одновременно жалкое зрелище.    — тебе, ведьма...   оглушающая пощечина режет воздух, ёнджун разочарованно скулит, борясь с внутренней яростью от унизительного удара. горячий яд быстро усмиряет его сознание, возвращая в реальность, в которой он бессилен перед этим могущественным существом.   — хозяин! тебе, хозяин…   — хороший мальчик.   бог покорно прикрывает глаза, наслаждаясь медленным покачиванием на бёдрах, но лишь до того момента, пока энергия снова не начинает копиться под меткой. он хороший мальчик, и он отдаст всё своему хозяину, чтобы тот жил. поэтому он снова толкается вверх. теперь они двигаются навстречу друг другу, стонут в унисон, наслаждаясь грехопадением. божественный пантеон, кажется, содрогается от молний, искрится, навсегда закрывая свои врата для бога войны чхве ёнджуна, в качестве воспоминания о былом величии оставляя ему лишь его божественное страдающее тело, в котором он сможет ещё долго жить, если его не убьёт ведьма, высосав из него всю жизнь в обмен на свою прошлую смерть.   — быстрее… быстрее, отдай мне всё, мой хороший мальчик.   их движения становятся беспорядочными, хаотичными, они теряются друг в друге, пока метка на животе ёнджуна не начинает распадаться, заставляя болезненно заскулить.   когда они одновременно кончают, подземелье озаряет такая вспышка света, что кажется, будто они оба точно ослепнут. всё вокруг замедляется, воздух резко перестаёт быть душным и плотным, а магия наконец отпускает их, словно прячась обратно в теле ведьмы, дав им возможность свободно дышать, а телам остывать.   последнее, что помнит ёнджун, перед тем, как провалиться в бессознательное состояние, это вибрация чужой раздробленной души и живые нежные руки, отстёгивающие последний ремень на наморднике.