Три четверти

Нельзя плакать. Нельзя злиться. Нельзя грустить. Ты же мальчик, к чему эти слезы? Что ты как девчонка? Это же, типа, не по мужски, плакать. Такая тонкая натура – черта дураков и дур. Наверное они правы: родители, друзья, знакомые, коллеги. И он: "Sunshine, к чему слезы?", "My sweetheart, не нужно плакать, я делаю всё для твоего же блага", "Успокойся, слезы тебе не к лицу, любовь моя" Но снова я сижу в одиночестве, пытаясь сосредоточиться на листке бумаги перед собой. Но как? Уже тошнит от лица Августа во всевозможных позах и вариациях, смотрящих на меня с листов. Что? Нет. Нельзя так думать, я же его люблю. Очень. Да и кого ещё рисовать – он моя единственная возможная муза. Нельзя даже думать о ком-то другом. А раньше сидел в парке и уток рисовал. Август же лучше уток, так ведь? Остановись, дурак, снова начинаешь истерить. Где мои таблетки? Обычно четкие и ровные штрихи превращаются в кашу из кривых линий, смазанных старым ластиком и солёными каплями. Ком в горле чувствуется сильнее, глаза и нос приятно щиплет. Стоп, нет, не может быть приятно, у тебя уже мозги поплыли. Нужно успокоиться, ведь ничего страшного не произошло. Может, если музыку включить, получится отвлечься?

I try to laugh about it

Cover it all up with lies

I try to laugh about it

Hiding the tears in my eyes

'Cause boys don't cry

Boys don't cry

Офигенно. Даже какой-то Роберт из какой-то группы Cure говорит об этом. Знак свыше? Просто нужно подышать, так говорят? Вдох, выдох, снова вдох. Может дыхательные практики и правда работают, а может успокоительные уже успели подействовать, но сил на рыдания больше нет. И на этот чертов рисунок тоже. С дорогого листка дорого скетчбука смотрит мой дорогой. Ну почему не получается нарисовать добрый, живой взгляд? Я же люблю тебя, Август, почему на меня с рисунка смотрят два стеклянных глаза? Даже не стеклянных, безжалостных, готовых убить. Нет, так не пойдет. Листок в два счета оказывается выдернут, скомкан и отправлен на положенное ему место – в мусорку. Как и все последние рисунки. В коридоре послышался знакомый стук каблуков. Дверь неслышно открылась, и на пороге показался одетый, хоть и в домашнюю, но все равно с иголочки одежду, Август ван дер Хольт. – Oh, dear. Ты снова плакал? Хм, похоже надо сменить таблетки. А ещё записать к психол..психотерапев.. к специалисту – Нет, Август, все в порядке, просто ногой ударился. Я и без психолога хорошо справляюсь. Зачем я вру? – Я не спрашивал твоего мнения, Димочка, завтра после работы тебя отвезут на сеанс. Ты же знаешь, что все ради.. "Моего же блага". Дальше даже слушать не было смысла. Одно и тоже каждый раз. Почему все окружающие знают, что нужно для моего блага, а я нет? Ладно, утро вечера мудренее, лягу ка я спать. Мы ляжем. Я не один. Кровать, как и всегда, мягкая, с идеально белым бельем. Только ложишься, и все тревоги пропадают по щелчку пальца. В позе эмбриона, уткнувшись лбом в плечо Августа, сразу забываешь все обиды на него, на окружающих, на себя. Август будто забирает все тревоги, все негативные мысли, они просто исчезают. Или не исчезают. Сам он явно о чем-то тревожится: чувствуется еле заметное покалывание от зарядов тока. Наверное стоило на ночь отключить работу позвоночника, раньше так и было. Но сейчас он всегда в нем, будто я убегу от него. И дыхание у него учащённое. Спросил бы, что у него случилось, но ведь не ответит. *** Быстро проваливаюсь в вязкий сон. Сумерки. Я иду по полю. Меня окружают засохшие цветы и пожелтевшая от недостатка влаги трава. В дали вижу знакомые силуэты. Бегу к ним, а они все дальше и дальше от меня, как бы не пытался угнаться. Запнувшись о какую-то корягу, падаю на сухую землю. Встаю, и вижу перед собой всех близких: Игорь, Юля, мама с папой и Верой, школьные и универские друзья. По центру стоит Август. И все смотрят на меня тем ужасным взглядом, который был создан мной же на последнем рисунке. Бездушные глаза будто осуждают меня за что-то. Тут они все начинают говорить с одинаковой интонацией одну и ту же фразу: – Дима, верни воду, которую забрал Снова и снова одна и та же фраза. Она сводит с ума. Я не виноват, я не хотел, чтобы так получилось! Что я сделал? А что я могу сделать? Я умею только сажать преступников, только вот себя же не посадишь. Ещё умею плакать. Знатно. Но ведь это не поможет. Поздно, слезы уже наворачиваются. Такие странные, будто слишком густые, вязкие, неестественные. Мелкие капли текут по щекам, застревают на подбородке, собираясь в одну, более крупную. И это слеза капает на потрескавшуюся от засухи почву. Спустя одно мгновение она впитывается в землю, спустя другое чувствуется, как с неба падает капля дождя. Ещё одна, вторая, третья. Вот уже льет ливень, будто из ведра. Белая стена стоит перед моими глазами, словно огораживает от остального мира. Цветы начинают оживать, трава постепенно приобретает зелёный оттенок. Только чем больше крепнут растения, тем прозрачнее и призрачнее становятся очертания родных. За секунду стирается семья, спустя минуту пропадают друзья. Остаётся лишь призрак любимого. За мгновение до того, как он полностью исчез, тот произнес: – Darling, это ты во всем виноват Это просто дурной сон. Август такого никогда не скажет. Август же любит меня. Хотелось закричать, разодрать в кровь гортань, чтобы не слышать это. Оглохнуть на худой конец. Но я не успел. Сверкнула молния, прогремел гром, и я проснулся *** Открываю глаза. Часы показывают 05:18. Голова ужасно гудит, и лицо отекшее и мокрое, ни то от пота, ни то от слез. Встаю с постели аккуратно, чтобы не разбудить Августа. Теперь нужно поскорее смыть это гадкое послевкусие сна. Холодный душ помогает хоть немного освежиться, остудить голову и собрать мысли. Если сфокусироваться на потоке воды, а лучше, на его шуме, получается ненадолго вырубить мысли. В голове белый шум. Это был просто дурной сон. После холода ощущается последствие пропуска ужина. Живот скрутило от голода. Осторожными шагами прохожу на кухню. Включаю кофемашину, кладу хлеб в тостер, заглядываю в холодильник, чтобы взять яйца для омлета. Ежедневная рутина, нудная и надоедающая, как сказала бы половина страны. Но я только рад впервые за долгое время прикоснуться сковородки, разбить яйцо ножом. Движения отточены, но они со мной будто из другой жизни: старой, почти забытой. Как давно я не виделся с семьёй? А с Громами? Не уж то на последней годовщине? А ведь я все ещё удивляюсь, что они носят одну фамилию. Жизнь превратилась в работа-дом-сон, вот что стало настоящей рутиной. Погруженный в мысли не замечаю, как омлет начинает понемногу подгорать. Да, товарищ старший лейтенант, теряешь хватку. Чтож, будет уроком, не стоит отвлекаться от дела. Сажусь за стол и начинаю есть свой недо-завтрак. Когда с ним уже покончено, а на дне кружки остаётся совсем немного кофе, в дверях показывается фигура хозяина квартиры. – Honey, почему пахнет горелым? И почему ты так рано, до выхода ещё полтора часа. Он подходит и обнимает меня за плечи. Интересно, что будет, когда милые прозвища закончатся? Стану ли я чем-то бо́льшим, нежели набором фраз? Перестану ли я быть набором функций: тот-который-вместо-грома, у-хольта-на-побегушках, сборник-мотивационных-речей? Может, когда-нибудь, но явно не сейчас. – Милый, ты меня слушаешь? Ты какой-то бледный, тебе не стоит идти на работу. – Нет, Август, все нормально, просто не выспался. Дальше утро шло своим чередом. *** Работа как работа. Раньше был полон сил, рвался все куда-то, глаза горели от каждого незначительного дела. Теперь погряз в бумажной волоките. Хотя, возможно просто перестал удивляться простым вещам. А может попробовать сфокусироваться на них? Это было довольно забавно. Оказалось, что весь отдел до ужаса боится Архипову. Нет, ну Федора Ивановича тоже иногда побаивались, но это было скорее из уважения, а как Мария выходит из своего кабинета – так сразу гробовая тишина. Хотя я с ними не согласен. Она, конечно, женщина грозная, но все равно с душой. Ещё результатами моего небольшого эксперимента стали наблюдения: Цветков все ещё стебется над бедными стажёрами; когда Сева говорит, что отходит на пять минут, пропадает на десять; когда он всё-таки возвращается, всегда извиняется и приносит мне кофе или шоколадку, задабривает видать; если раньше ставки делали на увольнение Игоря, то сейчас ставят на то, кого будет отчитывать Архипова за неподобающее на работе поведение. А ещё, как ни печально, меня несколько раз спрашивали, хорошо ли я себя чувствую, и почему в последнее время таким хмурым хожу. Каждый раз натянуто улыбаюсь и говорю, что все хорошо, просто дело запутанное, но ведь это не так. После "игры" Разумовского ни одного стоящего дела, да и без Грома работать уже то. Все ждут, что я займу его место, но он не я. Он менее сентиментальный, более грубый. Там, где я десять раз подумаю, он десять раз сделает. Сколько бы я не пытался пропускать мимо ушей фразы с намеками на то, что я должен быть как Игорь, все равно подсознательно тоже начинаю так думать. И это удручает. Игнорировать мир вокруг я уже отвык. Ну нет, только на рабочем месте не начинай рыдать. Рабочий день заканчивается, нервы уже на исходе, а ведь мне ещё к психологу. Нужно привести себя в порядок. Через пятнадцать минут подъедет машина, нужно успеть переодеться. Но сначала умыться. Холодные капли остужают голову. Грустно улыбаюсь. Уже некая традиция, успокаиваться, умываясь ледяной водой. Ну, главное, что помогает. *** Кабинет психолога встречает свежестью и ярким освещением. Он небольшой, вмещает только два кресла, кофейный столик и небольшой книжный шкаф, но все равно не кажется слишком тесным. Сама психолог – девушка, на вид лет тридцати, может чуть больше. Волосы собраны в пучок, на носу очки с цепочками, одета она в строгий костюм, прям как та самая строгая преподша. Она легко улыбается, когда я захожу. – Здравствуйте, Август. – Здравствуйте, но я Дмитрий, можно просто Дима. Август мой партнёр. Он меня записывал, наверное представился своим именем, а моего не назвал. – Извините, Дима. С какой проблемой обращаетесь? – Меня легко вывести на слезы, по любой мелочи. Таблетки помогают, но не всегда. – Не беспокойтесь, это довольно распространенная проблема, мы сможем с ней справиться. Дальше пошли обычные вопросы про жизнь, быт и все такое. На самом деле думал, что будет тяжелее общаться с незнакомым человеком, но диалог шел без напряга. Мы перешли на "ты", Анна сказала, что так будет легче открыться. Ну я и не стал спорить. Сеанс уже подходил к концу, казалось, что все прошло отлично, я не плакал, хотя думал, что это точно произойдет. Пока не прозвучал последний вопрос. – Дима, что ты чувствуешь, когда плачешь? Раз ты пришел с такой проблемой, значит чувствуешь какой-то негатив? На секунду зависаю. Странно, но если так задуматься, то чаще всего чувствуется облегчение. Но это же неправильно, так не скажет нормальный человек. – Эм... Я как-то не задумывался. Наверное стыд. Ну не стыд, а страх показаться странным. Я же плакать начинаю по мелочам, например вчера, рисунок не получился и я поплыл. А в рисунке ли было дело? – Слезы – естественная реакция на стресс и в них нет ничего такого. Стыд появляется из-за окружения. Скажи, как давно ты стал замечать за собой такое поведение? И правда, когда? Раньше же не был таким. – Я не знаю. Наверное, после терактов Олега Волкова, я тогда начал ужасно параноить, что делаю недостаточно. Потом я сблизился с Августом, все было хорошо, а потом опять началось. – Почему ты сам на прием не записался, а за тебя это сделал Август? Потому что мне это не сдалось. – Потому что он беспокоится за меня. – Что вы чувствуете к Августу? Любовь? – Любовь. К чему был этот вопрос? Что-то здесь не ладно. Или я из-за профессии ко всему отношусь так настороженно? – Ну ты же понимаешь, что он делает все ради твоего же блага – ...Ну да Глаза забегали по кабинету. Всё-таки чуйка не может подводить. Годы работы в полиции показали себя. Руки автоматически начали прощупывать обратную сторону столика и наткнулись на что-то, приклеенное на скотч. Этим чем-то оказывается жучок. Подслушивает значит. Подношу его ближе ко рту и показательно четко произношу: – Передайте Августу, что я сменю специалиста. Быстро встаю с кресла, беру вещи и выхожу из кабинета. Стараюсь сильно не шуметь, не так воспитан всё-таки, но дверь бесшумно закрыть не получается, все равно хлопнула. Пулей спускаюсь по лестнице и выбегаю из здания в надежде, что водителя, а уж тем более Августа ещё нет. К счастью, так и оказалось. Сам не понимаю, куда бегу. Дороги почти не вижу, на глазах снова появляются слезы. Когда сил остаётся совсем мало, а плач почти прекращается, оглядываюсь. Недавно нагло пялившиеся на меня люди смущённо отворачиваются, когда понимают, что я на них смотрю. Похоже, вид у меня совсем жалкий. *** Оказывается, ноги привели меня в небольшой парк с прудом. Давно же я сюда не ходил. Помнится, ещё в детстве любил гулять здесь после школы. Точно, здесь я и на велике учился кататься, и с Верой уток кормил, и после школы первый и последний раз пробовал сигарету. Гадость отменная, но какие воспоминания. И как я мог забыть про это место? Чтобы перевести дух сажусь на лавочку напротив водоема. Судя по всему сегодня я своим телом не управляю, потому что руки сами открыли сумку и достали оттуда альбом и карандаш. Всё-таки хорошая привычка – носить с собой все, что нужно и не нужно. Месяцами не доставал из сумки вещи для рисования, думал, что пригодятся. Вот и пригодились. Оглядываюсь в поисках объекта, который я бы мог нарисовать. Взгляд задерживается на утках, плескающихся в воде и подплывающих к дедушке, который кидает им в воду хлеб. "Уткам не стоит давать хлеб, он для них опасен" – сразу в голову приходят слова отца, с которым мы покупали специальный корм, когда хотели покормить птиц. Ну, уж порисовать я их могу. Пару минут, и на листке вырисовываются первые птичьи силуэты. Что мы имеем? Нестабильную психику и парня сталкера-параноика. Ну класс. Но как ни странно, поход к психологу помог кое что осознать – слезы не плохие. Да, эта Анна такого не говорила, говорила лишь то, что с этим легко справиться, но для себя я расставил все точки над "и". Грусть, как эмоция, явно тут не причем. Наоборот, похоже, плача, я счастливее становлюсь на миг. И это все ещё странно осознавать. Когда страница заканчивается, переворачиваю ее и задумываюсь, что бы ещё нарисовать. Перебрав несколько вариантов останавливаюсь на рисовании прохожих. Та небольшая группа подростков интересно будет смотреться. Было бы классно также собраться компанией и погулять. Да, уже не подростки, но кто запретит? Август? Ну уж нет, если осознание важности слез помогает забить на факт их существования, то с Августом так оставлять нельзя, это уже ни в какие ворота не лезет. Позвоню и все ему выскажу. Никакого его промаха не оставлю. Тянусь за телефоном и уже даже начинаю набирать его номер, но быстро останавливаюсь. Нет, так нельзя, нужно говорить на холодную голову. Да и что я ему скажу, пошлю куда подальше? Вот и скетч подростков готов. Только думаю о том, чтобы подарить его им, как понимаю, насколько ужасно будет выглядеть эта сцена: подходит к ним мужик с опухшими красными глазами и впихивает им листок с рисунком. Ну уж нет, не буду портить им психику. Следующими "жертвами" становятся все гуляющие по парку люди. Мимолётные скетчи, сделанные за пару минут, заполоняют лист. Уже собираюсь рисовать милую бабулечку, сидящую на лавочке, как телефон начинает вибрировать. На экране высвечивается надпись "Любимый". Ну конечно, любимый. Сейчас я этому любимому все выскажу. Эмоции взяли верх. Принимаю вызов и сразу начинаю тараторить в трубку, чтобы он не успел ничего сказать: – Ты псих конченный, как ты вообще смеешь звонить мне. Август, да я даже заяву могу накатать за эту прослушку у психолога. И только попробуй сказать, что ты это делал ради моего же блага, я уже сыт по горло этой фразой. Все вы знаете, что мне нужно, но никто не знает, что я хочу. Твоя постоянная ревность меня просто убивает. А ведь я считал нормальным то, что не общался с близкими капец какое долгое время. Я хочу любви, хочу вернуться в тот конфетно-букетный период, когда мы смотрели вместе фильмы, гуляли за ручку и делились самым сокровенным, а не находились в одной квартире и даже не разговаривали. И все из-за тебя. На другом конце провода молчали, и я уже думал закончить этот разговор. Но тут я вспомнил про незакрытый гештальт, я хотел его послать куда подальше: – Ах, да, чуть не забыл. Иди как ты на хуй. Вроде самое время бросить трубку и забыть о его существовании хотя бы на этот вечер, но черт знает, что меня остановило. Видать, шок у Августа прошел и он заговорил: – Прошу, не бросай трубку. Дима, I'm so sorry, я могу сказать тебе это на всех языках мира, которые только знаю, а какие не знаю, выучу. Я мудак, ты вправе обижаться на меня сколько угодно, я это заслужил. Я редко это говорю, но ты правда дорог мне. Я был не прав, когда ограничивал твои действия. Когда я говорил, что все ради твоего же блага, думал только о себе. Мои поступки ужасно эгоистичны, но прошу, дай мне шанс все исправить. Я готов измениться. Ранее застывшие на глазах слезы теперь текли в три ручья. И было действительно хорошо. Из динамика послышался тихий всхлип и что-то неразборчивое на немецком. Август скинул трубку. Опустив глаза и случайно капнув на страницу слезой, замираю от удивления. На меня с листка смотрит Август, что удивительно, живыми глазами. Живее, чем они выглядели последние месяцы. И что-то внутри подсказывало, что сейчас у Августа именно такой взгляд. Настоящий. Губы непроизвольно растягиваются в улыбку. Прохожие ещё сильнее косятся на меня, но на них всех наплевать. Кажется я медленно схожу с ума, но даже эта мысль радует. Никакой человек в здравом уме не простит всех этих поступков. Головой я это понимаю, и совсем не хочу возвращаться в дом, в котором меня не будут любить по настоящему. Но я сделаю это, потому что, как говорилось в "Маленьком принце": "Мы в ответе за тех, кого приручили". Уже ничего не понимаю, но сегодня я могу с точностью сказать две вещи: На три четверти мы состоим из слез; Август и вправду лучше уток.