И это прекрасно

Ксюша раньше верила в идеальных. Ну, знаешь, таких — из фильмов: с веснушками, гитарой и вниманием к деталям. Таких, которые улыбаются глазами и всегда вовремя говорят правильные слова. А потом она встретила Диму. Он не приносил ей шоколадки. Не записывал голосовухи на ночь. И уж точно не писал стихи. Он просто был. Бесил. Смеялся громко. Иногда слишком громко. Мог подставить ножку, а потом подать руку. Мог не ответить в течение дня, а потом стоять у подъезда с «Ты чё обиделась, дурында?». Но она его не боялась. Уже нет. Потому что знала — он здесь. Он — её. Её мудак. — Ты опять с этой Наташей ржал на перемене, — прищурилась Ксюша, выдергивая учебник из его рук. — А ты опять устраиваешь сцены, как будто мы в мексиканском сериале, — усмехнулся он и закинул рюкзак на одно плечо. Ксюша фыркнула. Раньше бы она ушла, хлопнув дверью. Сейчас — просто ткнула его в бок и пошла рядом. Рядом. С ним. Даже когда он раздражал — оставалась. Даже когда он молчал — понимала. Даже когда казалось, что между ними — хаос и сарказм, внутри было… спокойно. Им никогда не бывает скучно. Скучно — это не про них. Они могли сидеть в школьном коридоре на грязной плитке, пока вокруг носились младшие классы, и ржать над тем, как физрук застрял в кольце. Могли молчать, просто смотря в потолок, и это было больше, чем любые признания. — Я, наверное, всё-таки разочаруюсь в тебе однажды, — как-то сказала она, глядя на него через окно столовки. — Ага. Только не сегодня, — хмыкнул Дима и кинул в неё виноградинкой. И правда. Не сегодня. И не завтра. Может, никогда. Потому что Ксюша больше не боится. Не боится, что он уйдёт. Не боится, что обидит. Даже если — да, он бывает резким, колким, грубым. Внутри него — место для неё. Она это видит. А он — её хаос. Её смех. Её тишина после бури. Просто Дима. Мудак. Но её. И в этой их странной школе, где всё кажется временным, — они были постоянными. Ксюша и Дима. Как будто мир сошёл с ума, но им в этом сумасшествии уютно. --- — Погнали сегодня с пацанами. Посидим, попьём колу, поболтаем, — сказал он просто. Без пафоса, будто приглашает её не в святое святых своей жизни, а в булочную. Но она знала — это важно. Потому что в его мире не было лишних. Когда они подошли к гаражам, ребята уже стояли полукругом. Один жевал жвачку, другой пинал камешки, кто-то лузгал семки, а кто-то — крутил в руках спичку. Ксюша почувствовала лёгкое напряжение. Знаешь, такое, когда ты вроде «своя», но всё равно чуть-чуть на выдохе. — Это Ксюша, — просто сказал Дима, кивая в её сторону. Никто не зааплодировал. Никто не крикнул «ого, красавица». Просто кивнули в ответ. Приняли. — У нас тут весело, — сказал один из них и подмигнул. — Если тебе весело от того, что ты пукаешь и ржёшь как пятилетний, то да, весело, — спокойно ответила Ксюша. На секунду повисло молчание. А потом — грохнул смех. Только один. Димин. Он заржал, будто она рассказала лучший анекдот в его жизни. Подошёл, приобнял за плечи и прошептал: — Ты дура. Обожаю. С этого вечера она была с ними часто. Сидела на коробках, жевала сухарики, обсуждала глупости. Шутила про дерьмо, про то, как "жизнь — туалет, и мы все в очереди", про то, как один из них похож на бобра. Пацаны не всегда смеялись. Но Дима — всегда. Он смеялся даже тогда, когда шутка была кривой. Даже тогда, когда она говорила: — Ща будет тупо. Не бей. Он смеялся, потому что слышал её по-другому. Потому что для него она звучала правильно. Настояще. А она? Она впервые чувствовала себя на месте. Не чужой. Не девочкой, которую надо выгуливать и хвалить. А просто собой. С грязными кроссовками, с дурацкими мыслями, с голосом, в котором звучал хрипотцой весь день. И если кто-то из девчонок потом говорил: — Ты чего с ними всё тусуешься? Там же одни дебилы… Ксюша только пожимала плечами. Потому что у неё был свой Дима. И смех, который понимали только они. ---