1994

Вот встретишь хорошего парня, а он оказывается ебучей мартышкой.

— Келли Бэйли, сериал "Отбросы"

Я проснулась в его комнате — в той самой, что пахла его духами и тихим дыханием, сливаясь с ночной тишиной. Кай всё ещё спал, расслабленный и спокойный, будто никакой бурной ночи и не было. Я на мгновение задержалась, наблюдая за ним — этот мальчишеский профиль в мягком свете рассвета. Но счастье было странным и зыбким. Поднявшись с постели на цыпочки, чтобы не разбудить его, я направилась в ванную. Проходя мимо комода, заметила приоткрытый шкафчик. Сердце застучало быстрее. Я наклонилась, заглянув внутрь. Там лежала упаковка от мышьяка — холодный, ядовитый символ чего-то мрачного. Рядом едва виднелся артефакт, наполовину скрытый за его футболками. В воздухе повисла тяжесть, давящая и опасная. Я замерла, дыхание сбилось. Паника медленно плескалась под поверхностью, как вода перед бурей. Закрыв шкафчик, я пошла в душ, надеясь смыть с себя эту тревогу. Под горячими струями вода ласкала кожу, но в голове не унимались мысли. Нужно было собраться, дышать ровно — вернуться к нему и вести себя так, словно ничего не заметила. Как ни в чём не бывало. В этот момент я стала словно балансирующей на тонкой грани — между доверием и подозрением, между страхом и желанием верить. И чем дольше я стояла под душем, тем яснее понимала: он не тот, кем себя выдает. Руки дрожали, и в голове будто пазл наконец складывался. Нет, это были не морепродукты… не морепродукты! Это был мышьяк — в еде или в вине? Вино со специями.. Глинтвейн, который так хорошо маскировал странный, горьковатый привкус… Я села прямо на холодный кафель ванной, пытаясь осознать, что делать дальше. Он отравил меня. Это отравление тянется слишком долго, слишком медленно… и этот чертов чай — с мятой, и в нем этой мяты слишком много.. От нахлынувшей паники в горле защемило, тошнота напомнила обо всём, словно жестокий знак судьбы. Я сделала пару глубоких вдохов и медленных выдохов, стараясь хоть немного вернуть себе контроль. Затем поднялась с пола, вытерлась и накинула домашние спортивки с футболкой — ту самую, что была на мне вчера. Нет, я должна проверить всё — я помню, где-то читала, что мята в больших дозах может делать с телом… Нужно понять, что он на самом деле со мной делает.. Взглянув на своё отражение в зеркале, я попыталась вылепить из лица улыбку — ту, что скрывала хаос паники внутри, словно маска на тонкой ниточке. Глаза горели тревогой, но губы послушно изогнулись в привычный теплый изгиб. Выйдя из ванной, я шагнула в комнату, где Кай уже проснулся. Его глаза, ещё слегка затуманенные сном, были устремлены на меня. Сонно хмурясь, он улыбался — той самой улыбкой, что могла бы согреть даже самый холодный день. Я ответила ему своей улыбкой — спокойной, мягкой, искренней. Он, словно не замечая моей внутренней борьбы, протянул руку, приглашая меня к себе. Я почти поверила, что между нами нет ни тени опасности, только этот момент, полный тихого понимания. Но я знала — это только видимость. Где-то глубоко под поверхностью он прячет свои истинные карты. А я — пойманная в паутину, пытаюсь не дать ей сжать меня слишком крепко. Я подошла к кровати и легла рядом с ним, чувствуя, как сердце слегка колотится — не только от воспоминаний о вчерашней ночи, но и от внутреннего напряжения, которое ещё не решилась показать. Кай, лениво потягиваясь, посмотрел на меня и улыбнулся: — Доброе утро, рыжик. Спала хорошо? Я кивнула, стараясь звучать легко: — Да, спасибо. А ты? Он усмехнулся, будто расслабляясь ещё больше: — Как обычно — отлично. Знаешь, бывает, просыпаешься, а день уже кажется удачным. Особенно когда рядом такая компания. Я ответила улыбкой, пытаясь заглушить тревогу: — Ты умеешь делать утра приятными, Кай. Он повернулся на бок, подпер голову рукой и посмотрел на меня с таким вниманием, что внутри снова ёкнуло. — Знаешь, я не всегда был таким открытым и дружелюбным. С тобой... кажется, могу быть собой. Я чуть приподняла бровь, но не стала спрашивать — не время. — Ну, — продолжил он, — надеюсь, эта “своя” версия меня тебе нравится. Я улыбнулась, и, несмотря на всё, что крутилось в голове, ответила мягко: — Пока нравится. Но обещай, что не пропадёшь внезапно. Он рассмеялся, слегка взяв мою руку: — Ни за что. Ты — мой якорь здесь, в этом вечном дне. Я сжала его руку, стараясь поверить в эти слова, хотя внутри всё ещё копалась в сомнениях.

***

Солнце лениво оседало за горизонт, окрашивая небо в выцветшие оттенки янтаря. Сквозь шторы в комнату просачивался мягкий тёплый свет, ложась длинными тенями на пол и стены, придавая всему вокруг ощущение застывшего, почти хрупкого покоя. Я сидела на полу в окружении разложенных книг по травам и ядам, раскиданных записей и заметок. Их страницы были исписаны моими собственными, немного торопливыми строками — обрывки мыслей, догадки, тревожные наблюдения. Почти всё это выглядело бессистемно, но в этом хаосе я видела логику. Искала её. Пальцы судорожно перелистывали очередную страницу, вглядываясь в текст, будто в нём могла быть спасительная истина. Рядом, на ковре, будто случайно брошенный, лежал тот самый кулон — его «подарок». Металл поблёскивал в тусклом вечернем свете, словно дразня. Я уже не трогала его голыми руками — просто смотрела, будто опасаясь, что он может ожить. Всё внутри было натянуто, как струна. Я чувствовала это физически: лёгкий холод в груди, пульсацию в висках, и как в животе оседает тот самый тяжёлый ком. Дыхание выходило чуть учащённым, и каждый вдох казался немного громче в тишине комнаты. Я сжала ладони, пытаясь остановить дрожь. У меня не было доступа к гримуарам или заклинаниям — Кай держал всё под контролем, и я должна была играть по его правилам. Но что-то в кулоне было… неестественным. Неправильным. Чужим. Он будто вибрировал под кожей, даже когда просто лежал рядом. Я провела взглядом по строчкам в своей тетради. Где-то тут, между сушёными травами и описаниями ядов, должно было быть то, что выведет меня к ответу. Листая книгу по Травничеству, мой взгляд наткнулся на нужный абзац почти случайно — будто страница сама раскрылась в нужном месте. Я замерла.

Мята перечная (Mentha piperita) — многолетнее растение с характерным охлаждающим ароматом и пряным вкусом.

Издавна используется в лечебных целях благодаря своим успокаивающим, спазмолитическим и противорвотным свойствам.

В малых дозах мята снимает головную боль, облегчает спазмы желудка, нормализует пищеварение и действует как мягкое седативное средство.

Однако, в больших количествах способна вызвать головокружение, слабость, тошноту, заторможенность реакций и общее упадочное состояние.

При длительном употреблении в чрезмерных дозах возможны апатия, снижение артериального давления и истощение нервной системы.

Резкий мятный аромат может быть приглушён травами с тёплым или сладким запахом — например, ромашкой, липой, корицей или кардамоном.

Внимание:

Мята — исключительно универсальная трава, но при злоупотреблении быстрый прилив бодрости может смениться продолжительной фазы разбитости и легкой тошноты.

Помните: в искусстве травничества баланс важнее силы.

Слова будто вспыхнули на бумаге, вырываясь из текста и бьясь в висках, как набат:

" в больших количествах способна вызвать головокружение, слабость, тошноту, заторможенность реакций и общее упадочное состояние. "

Я читала это снова и снова, чувствуя, как внутри всё замирает. Губы приоткрылись — непроизвольно, как в безмолвном изумлении. В животе стянуло холодной рукой. Пазл начал собираться — с пугающей ясностью и жестокой логикой. Мята… Чай, который он так заботливо готовил мне каждый вечер. Слишком насыщенный. Слишком часто. Слишком навязчиво. Тошнота. Слабость. Тяжесть в голове, в теле. Спутанность мыслей. Я медленно отстранилась от книги, будто страницы могли ужалить. В воздухе стало тесно, даже пыль, что витала в лучах заходящего солнца, теперь казалась липкой, обволакивающей, удушающей. Это не было совпадением. Не могло быть. Он… отравлял меня. Постепенно. Методично. Сначала мышьяком в вине.. А после мятой — безвредной на первый взгляд, как и он сам. Я с трудом сглотнула, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. А если это не только мята? А если всё это время он точно знал, что делал? Я не заметила, как пальцы задрожали сильнее. Моя рука легла на страницу — словно пыталась удержаться за реальность, которая вот-вот треснет под ногами. Нужно было что-то делать. Осторожно. Без паники. Но тревога уже шептала в уши: Ты слишком долго верила. И теперь — ты внутри ловушки. Я захлопнула книгу с резким хлопком, будто этот звук мог перекрыть шум в голове. Пыль взметнулась в воздухе и тут же осела, как и тревожные мысли, только они — куда прилипчивей. Тревога. Страх. И гнев. Горький, как медь на языке. Он. Он отравлял меня. Каждый миг, когда я лежала, не в силах подняться. Каждый раз, когда голова кружилась, когда желудок сводило… Это был он. Липкий ужас под кожей сменился яростью. Меня рвало в ванной. Мне было плохо. Я сомневалась в себе, в реальности — и всё это из-за него. Какого черта ты сделал это со мной? Я судорожно вдохнула, смахивая книги. Одну рукой — быстро, хаотично. Разбросала их по полу, словно просто искала что-то лениво, без особой цели. Как всегда. Как он уже привык видеть. Блокнот — сердце всей моей личной правды — я аккуратно спрятала под подушку, укрыв пледом, как тайну под кожей. Дальше — на автомате. Тёмно-серая футболка. Светлые джинсы. Волосы — быстро заплетаю в небрежную косу, пряча растерянность под привычными движениями. Мне нужно было выйти. Немедленно. Пока я не начала паниковать. Пока руки ещё слушаются. Я открыла дверь в коридор и вышла из своей комнаты. Сердце стучало громче, чем мои шаги. Солнце всё ещё пробивалось сквозь окна, окрашивая стены в мягкое золото, но мне оно казалось чужим, будто свет принадлежал уже не мне. Я заглянула в игровую. Кай сидел, склонившись над приставкой, глаза сосредоточены, губы чуть приоткрыты, он хрустел чем-то — своими вечно жирными шкварками. Пальцы быстро двигались по геймпаду, и он выглядел чертовски спокойно. Беззаботно. Как будто ничего не происходило. Как будто он не причинял мне боль. Я натянула улыбку. Не слишком широкую — просто тёплую, мягкую, узнаваемую. — Хэй, — проговорила легко, даже добавив игривую нотку, — я прогуляюсь немного. Он оторвался от игры, взглянул на меня, как обычно — с той полусонной мягкостью, как будто только проснулся, и всё ещё рад видеть меня. Но теперь… Теперь я видела больше. Теперь я знала, с кем делю дом. — Хорошо, только не до поздна, — протянул он, лукаво прищурившись, — не хотелось бы потом тебя с фонариком искать. Он усмехнулся, как будто всё ещё играл в своего идеального парня — доброго, немного странного, но заботливого. Того, в кого я почти поверила. Почти. Я тоже усмехнулась в ответ, мягко, легко — как будто не знала. Как будто ничего не знала. Развернулась и вышла в коридор, не ускоряя шаг, не выказывая ни капли спешки, хотя сердце всё ещё отбивало тревожный ритм. На улице встретила меня прохлада — свежий весенний вечер, пахнущий сырой землёй и цветущими деревьями. Я вдохнула глубоко, как будто сама природа могла меня успокоить. Стало чуть легче — дышать, думать, просто стоять на ногах. Я шла без цели. Просто шла. Камни под подошвами, скрип песка, случайный шум ветра в кронах — всё звучало громче, чем мои собственные мысли. А они роились — как пчёлы в улике, острые, тревожные, звенящие. Что он ещё скрывает? Как далеко это всё зашло? Что было правдой, а что игрой? Я подняла взгляд — и замерла. Передо мной — знакомое здание. Та самая булочная. Первая, куда я заглянула в этом странном, застывшем мире. Маленькая, уютная, с вывеской, потускневшей от времени. Будто бы тёплое воспоминание из прошлого, в которое хотелось завернуться, как в одеяло. Я вошла внутрь. Звон колокольчика над дверью не изменился. В воздухе — всё тот же аромат корицы, немного ванили и чего-то слегка подгоревшего. Столы на своих местах, даже конфетница у кассы пылилась с теми же леденцами, что и раньше. Мир будто замер. (Darkness Falls (feat. Cece And The Dark Hearts) — UNSECRET) Я прошлась вдоль витрин, осматриваясь. Но взгляд скользнул в сторону и застыл. Стенд с газетами. Пустой. Совершенно пустой. Раньше здесь была пачка старых выпусков. А теперь — ничего. Даже следов от бумаги. Я приблизилась медленно, будто боялась спугнуть тревогу, закравшуюся внутрь. Какого чёрта? Газеты не могли просто исчезнуть. В этом мире ничего не исчезает. Он застывший. Замороженный. Всё повторяется день за днём. Но не это. Это новое. Это — вмешательство. Моя рука коснулась края стенда — древесина на ощупь была холодной, как и внутри меня. Я начала рыскать по булочной, будто обезумев, — прилавки, стойки, полки под кассой… Ни одной газеты. Даже клочка бумаги. Всё вычищено до скрипа. Пусто. Внутри всё будто сжалось в плотный узел. Не может быть. Они же были. Я видела. Выбежав на улицу, я сделала вид, что просто прогуливаюсь. Неспешно, будто наслаждаюсь вечерним воздухом, но на самом деле — каждый мой взгляд ловил мелочи: газетные стенды, урны, скамейки, витрины магазинов. Пусто. Везде пусто. Ни одной чёртовой газеты. В этом мире, застывшем в одном и том же дне, где всё повторяется… этого просто не может быть. Газеты всегда были. Всегда. Но теперь их нет. Я остановилась у витрины старого антикварного, облокотившись ладонями о холодное стекло, чтобы не упасть — и вдруг поняла. Он что-то скрывает. Кай. Кто же ещё? В этом мире только мы. Я и он. Если что-то изменилось — значит, изменил это он. Значит, он прибрался. Почему? Что было в тех газетах такого, что он не захотел, чтобы я это увидела? Я выпрямилась, чувствуя, как в груди снова поднимается волна тревоги. Нет, не просто тревоги — холодной ярости, перемешанной с первобытным страхом. Он не просто играл со мной. Он редактировал реальность. Он вычищал следы. Как маньяк, вытирающий кровь с ножа. Я снова посмотрела в сторону улицы, ведущей к нашему дому. Он казался таким же, как всегда — тихий, уютный, с мягким светом из окон, будто всё внутри было таким.. спокойным. Но теперь я знала, что это — только видимость. Мне нужно было вернуться. Играть дальше. Притворяться. Но не сейчас. Не пока сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет наружу. Я не могла просто взять и оставить всё так. Нет. Не после всего, что я уже поняла. Не после того, что он отравлял меня — и при этом смотрел в глаза, прикасался, целовал, как будто был кем-то настоящим. Кем-то, кому можно верить. А я ведь почти поверила. Я ведь… я почти влюбилась в него. Я почувствовала, как горло обжигает невыносимая горечь. Эмоции разрывали изнутри: ярость, предательство, боль, и… какая-то жуткая тоска. Так бывает, когда ты теряешь кого-то, кто, как ты думал, был твоим спасением — а оказался твоей клеткой. Я свернула на другую улицу. Шла медленно, будто просто гуляла, но каждый взгляд выискивал признаки — газету в кустах, листок под забором, что угодно. Может, в почтовом ящике? Может, хоть где-то он не доглядел? Ничего. Пока я не подняла взгляд на одинокий дом на краю улицы. Под закатным небом, окрашенным мягкими оттенками сирени и золота, стоял низкий дом с белыми ставнями и выцветшими жёлтыми стенами — будто вырванный из старой плёнки 80-х. Было в нём что-то забытое, спрятанное, как в чужом сне. Что-то в нём звало. Я бросила взгляд через плечо — улица была пуста. А потом решительно направилась к крыльцу. Ручка двери была прохладной. Я надавила на неё. Скрип. Дверь открылась. Я переступила порог старого дома, и сразу почувствовала, как затхлый воздух впитывается в лёгкие — смесь пыли, старого дерева и заброшенности. Коридор был узким и тускло освещённым, стены слегка обшарпаны, а пол скрипел под каждым шагом. Где-то в глубине сквозила тишина, которую нарушал лишь лёгкий шелест листвы за закрытым окном. Проходя мимо гостиной, я мельком увидела кресла, покрытые покрывалами, и стеллаж с несколькими забытыми книгами. Мебель, словно застыла в прошлом, хранила в себе остатки чужих историй. Я заглянула на кухню и остановилась на пороге, у меня вырвался тихий, сдавленный смех. На старом деревянном столе лежала газета — аккуратно раскрытая, словно специально оставленная на виду. Засранец Кай Паркер просчитался. Я шагнула к столу быстрее, сердце забилось в груди громче, чем хотелось. Взяв газету в руки, я сразу заметила дату — 10 мая 1994 года. Страницы пожелтели, а шрифт казался знакомым и оттого еще более тревожным. На одной из страниц мелькали новости, не до конца разгаданный кроссворд и.. огромный заголовок, вырывающийся из мрака: «Семья вырезана в Портленде»

СЕМЬЯ ВЫРЕЗАНА В ПОРТЛЕНДЕ

The Oregonian, 10 мая 1994 года

В доме семьи Паркер, проживавшей в пригороде Портленда, были обнаружены тела убитых женщины и четырёх детей. Мать — Линда Паркер — и её дети погибли при загадочных обстоятельствах. Четыре брата и сестры были убиты холодным оружием, один из них, по предварительным данным, утоплен. Особое внимание привлекло состояние старшей дочери Джозетт Паркер — у неё была насильно удалена селезёнка.

Старший сын, 22-летний Малакай Паркер, пропал без вести и не найден до сих пор. Следствие продолжается, обстоятельства трагедии остаются невыясненными.

Соседи семьи говорят о ней с ужасом и недоверием.

"Это была тихая, спокойная семья, никогда не доставляли проблем," — рассказывает одна из соседок, Эвелин Маршалл.

Другой житель района, Томас Рид, добавляет:

"Мы до сих пор не можем поверить, что такое случилось здесь, на нашей улице. Кто-то должен ответить за это."

Портленд.. Место, откуда, по его словам, он родом. Я замерла, глаза мчались по строкам, выхватывая отдельные слова и фразы: «..были обнаружены тела убитых женщины и четырёх детей.» «Старший сын, 22-летний Малакай Паркер, пропал без вести и не найден до сих пор.» Малакай... имя, от которого холод пробежал по позвоночнику. Я почувствовала, как пазлы начинают медленно складываться в головоломку, которую я не хотела собирать. Было очевидно — он лгал мне без единого стыда. Лишь одну правду пропустил: да, он действительно жил в Портленде. Мысли метались в голове, как тени, от которых невозможно спрятаться. Что если не он убил их?.. Но тот факт, что он отравлял меня, кричал о другом. Значит, возможно, он действительно тот, кто вырезал свою семью.. Я стояла, словно парализованная, руки тряслись, ноги будто приросли к полу. Вся реальность сжалась до одной ужасной мысли — я жила с убийцей. Дыхание сбилось, сердце бешено колотилось, а холодный пот стекал по коже, словно невидимый лёд. Страх впился в каждую клетку тела, и желание бежать становилось нестерпимым. Но куда бежать, если весь мир сжался до этого дома? Газета с шелестом упала на стол, и я начала ходить по кухне, пытаясь собрать разбитые осколки рассудка. Мне нужен был план. Нужно было перехитрить этого засранца, уйти как можно дальше и узнать — кто он на самом деле. Человек ли вообще? В этом доме, в этой ловушке, я должна была стать хитрее. Иначе — мне конец.