1994

MISSIO — I Run to You

Наш тур подходил к концу так же незаметно, как когда-то начался. Мы медленно, почти неохотно приближались к признанию того, что другого выхода всё-таки нет. Это понимание не обрушивалось резко — оно подкрадывалось, шаг за шагом, упрямо и методично, оставляя после себя неприятное ощущение, будто мы всё время проходили мимо чего-то важного. Будто ответ был где-то рядом, но каждый раз ускользал, стоило протянуть руку. Найти выход оказалось куда сложнее, чем мы думали. Хотя, если быть честной с самой собой, я почти три года ломала над этим голову и, возможно, именно ею — этой самой уставшей головой — давно понимала: иного пути просто нет. Напоследок мы решили вернуться в Новый Орлеан. Туда, где наши надежды однажды обрели крылья — и почти сразу были срезаны. Этот город хранил в себе слишком много всего: ожидания, ошибки, иллюзии, слишком смелые мечты. И всё же дорога снова привела нас именно сюда, будто круг замкнулся. Казалось, Кай какое-то время действительно преследовал нас, словно тень, не желающая отставать. А потом… будто сдался. Или, возможно, с самого начала решил осесть в Новом Орлеане, позволив нам уйти ровно настолько, насколько было нужно. Так или иначе, мы вернулись. И стоило нам вновь ступить на знакомые улицы, как ощущение взгляда вернулось тоже. Оно не просто ощущалось — оно давило, пожирало, клокотало злостью где-то за спиной. Но я была настолько вымотана всем происходящим, что в какой-то момент мне стало почти всё равно. И на этот взгляд. И на того, кому он принадлежал. У нас был план. Хрупкий, рискованный, построенный на логике и боли. Но при этом мы всё ещё цеплялись за тонкую нить той самой надежды, что когда-то уже оплетала нас и обещала больше, чем смогла дать. Мы снова гуляли по старым маршрутам, медленно, без спешки, словно нарочно растягивали время. Вспоминали те мгновения, что уже никогда не повторятся. Это было похоже на прощание — не громкое, не трагичное, а тихое и очень личное. Я обернулась к Стефану. — Я тут видела одно место мельком, когда пыталась скрыться от одного сифона, — хмыкнула я, невольно улыбнувшись воспоминанию. — Не знаю, для кого его делали, но оно замечательное. Я взяла его за руку, и это движение получилось удивительно естественным, будто мы так делали всегда. Стефан, идя рядом, чуть удивлённо приподнял брови при упоминании «одного сифона», но ничего не сказал. Он лишь посмотрел на меня внимательнее, будто хотел что-то спросить, но передумал. Ночь ещё не вступила в свои права. Солнце лениво заливало парк мягким, тёплым светом, окрашивая дорожки и листву в оттенки золота и мёда. Это было место, спрятанное от города: старые деревья с раскидистыми кронами, узкие тропинки, утоптанная трава и редкие скамейки, словно забытые временем. Воздух здесь был спокойнее, тише, будто сам мир делал глубокий вдох. Он позволил мне вести, не отпуская моей руки, и когда мы вышли к самому сердцу парка, на его лице появилась настоящая, спокойная улыбка — редкая, не на показ, а для себя. Вдалеке виднелись большие качели, а чуть дальше за ними начинался обрыв, открывающий великолепный вид. Качели были закреплены на толстой ветке массивного старого дуба, который, казалось, стоял здесь дольше, чем сам город. Сиденье было широким, деревянным, больше похожим на скамью, отполированную временем, а сверху на нём лежала большая мягкая подушка, выцветшая, но всё ещё уютная. Ветви дуба оплетала гирлянда — простая, тёплая, будто кто-то когда-то хотел оставить здесь свет. — Как тебе? — улыбнулась я, оборачиваясь к нему. — Ты точно умеешь находить укромные уголки, — тихо сказал он, оглядывая качели, деревья и золотистый свет, заливающий обрыв. — Здесь… красиво. Он посмотрел на меня, и его взгляд стал мягче, спокойнее. — Спасибо, что показала. Даже странно — в этом застывшем мире ощущать что-то уютное и комфортное. Его взгляд скользнул по нашим переплетённым пальцам, а потом — к горизонту, будто в тот момент мы оба стояли над чем-то куда большим, чем просто обрыв. А где-то вдалеке, за деревьями, вне поля зрения, взгляд продолжал наблюдать. Молча. С прищуром. И если бы его мысли можно было услышать, в них наверняка мелькнуло бы что-то вроде: «Игра только начинается. Продолжай улыбаться, Ви. Посмотрим, как долго это продлится». — Эх, была бы тут гитара… — улыбнулась я своей затее, мягко отпуская руку Стефана и направляясь к качелям. — Я бы сыграла. Я присела на подушку, слегка оттолкнулась и начала раскачиваться, после чего похлопала рядом с собой, глядя на него с немым приглашением. Стефан усмехнулся, наблюдая за мной. Его взгляд стал тёплым, почти домашним — таким, каким он позволял себе быть редко, только рядом с теми, кому начинал доверять. — Гитара, значит? — отозвался он, подходя ближе. — Надо будет как-нибудь найти одну. Вдруг ты окажешься не только хорошим психологом, но ещё и талантливым музыкантом? Я тихо хихикнула. — Если так интересно, какой я музыкант, может, с помощью вампирской скорости сбегаешь в музыкальный магазин? — улыбнулась я, глядя на него весёлым, мягким взглядом. Он сел рядом, и качели тихо скрипнули под его весом. Несколько мгновений мы просто раскачивались в молчании — лёгком, уютном, таком, где слова были не нужны. — Звучит заманчиво… — протянул он с полуулыбкой. — Думаешь, я справлюсь с выбором, не зная, акустическая тебе нужна или с усилением? Потом он замолчал и тихо добавил: — Такое ощущение, будто весь мир затаился. И если закрыть глаза, можно забыть, где мы на самом деле. Или кто нас может ждать в тени. Он повернул голову, глядя на меня сбоку. — И всё-таки ты умеешь создавать покой. Даже здесь. — Возможно, и умею, — тихо ответила я, глядя на пейзаж. — Этому учишься тогда, когда в жизни остаётся только одно желание — тишина и спокойствие. Я мягко улыбнулась, уже смотря на него. Он наклонился чуть ближе, опираясь локтями о колени. — Покой… — задумчиво повторил он. — Раньше я искал искупление, потом прощение… теперь — только покой. Не думал, что услышу это слово от кого-то другого. Особенно здесь. Он посмотрел на меня внимательнее. — И всё же ты в чём-то очень настоящая. Даже когда не договариваешь. На мгновение он будто приглядывался ко мне, но затем его выражение смягчилось. — Не бойся. Я не буду вытягивать из тебя больше, чем ты хочешь сказать. Но если когда-нибудь захочешь — я рядом. — Тут определённо нужна акустическая гитара, — улыбнулась я, качая головой. Посмотрев на горизонт, я добавила уже тише, с усталой, но искренней улыбкой: — И спасибо… ну, что не вытягиваешь. Мне можно доверять. Просто не всегда есть возможность рассказывать обо всём. Я даже удивлена, что ты видишь меня как "открытую книгу". Я хмыкнула, давая понять, что он слишком хорошо умеет читать между строк. — Что ж, тогда… жду тебя с гитарой. И желательно с соджу, — сказала я с озорным огоньком в глазах. Стефан тихо рассмеялся, поднимаясь с качелей. — Акустическая — понял. Соджу… это уже вызов, — произнёс он с притворной серьёзностью. — Но если кто и может справиться — то я. Он наклонился, коснувшись пальцами края качели. — А ты… просто не спеши раскрывать себя. Покой приходит не от спешки, а от ощущения, что рядом — безопасно. Он задержался ещё на пару секунд, потом тепло улыбнулся: — Жди. Вернусь быстро. И в следующее мгновение он исчез, оставив после себя лишь лёгкий ветерок и странную, почти нежную пустоту рядом. А где-то неподалёку, в тени между деревьями, скрытая от глаз и почти неосязаемая, чья-то напряжённая тень продолжала следить за каждым моим движением. Я не видела её напрямую, но чувствовала так отчётливо, будто между нами не было ни расстояния, ни преград — только воздух, натянутый, как струна. Да, Кай, я тоже по тебе скучала... Я выдохнула с тихой усталостью и прикусила губу, позволяя себе на короткий миг признать это ощущение. Оно никуда не делось. Напротив — будто укоренилось глубже. Я оттолкнулась ногой от земли, и качели медленно пришли в движение, покачиваясь лениво, почти сонно, словно разделяя моё настроение. — Глупое сердце, не бейся, — прошептала я едва слышно, больше себе, чем миру. — Жизнь не совсем обманула… Внутри не было страха. Ни паники, ни привычной злости, ни желания обороняться. Только странное, почти хрупкое спокойствие и лёгкое волнение от осознания: возможно, я действительно что-то чувствую к тому, кто наблюдает за мной даже сейчас. К тому, кто прячется в тени, предпочитая смотреть, а не выходить на свет. Но эти чувства я не собиралась показывать. Для него они стали бы слабостью. А слабостей он не щадил. Я просто сидела, позволяя качелям укачивать меня, будто колыбелью, и, возможно, ждала — не действия, не слов, а самого факта: решится ли он хоть на что-то. Тишина вокруг сгущалась, становясь почти осязаемой. Тёплый ветер осторожно шевелил листву, закат ложился на горизонт мягкими золотыми мазками, а старые качели тихо поскрипывали, вторя моим мыслям. Мир затаился, словно задержал дыхание. И я почувствовала это снова — его взгляд. Острый, пристальный, наполненный напряжением и чем-то ещё, что трудно было назвать одним словом. Он был здесь. Совсем рядом. В темнеющих тенях парка. И всё же не делал ни шага вперёд.

***

Я стоял между деревьями, полускрытый густыми ветвями и сумеречной тенью, словно хищник, который давно выбрал жертву, но почему-то не делал последний шаг. Ночной воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом листвы и старой земли, и в этом застывшем пространстве каждый звук ощущался слишком отчётливо. Я услышал её шёпот — тихий, почти невесомый, но такой, который невозможно было не уловить. Эти слова про «глупое сердце» не предназначались Стефану. Не полностью. И уж точно не были сказаны просто так. Я стиснул челюсть, наблюдая, как она раскачивалась на качелях — легко, почти беспечно, будто этот мир не был тюрьмой, будто вокруг не витала опасность. Скрип дерева звучал ритмично и убаюкивающе, гирлянда на ветках дуба мягко мерцала, а сама картина выглядела слишком правильной, слишком спокойной, чтобы не вызывать раздражения. Она казалась далёкой, как воспоминание, и в то же время пугающе близкой — настолько, что это ощущалось почти физически. Мысль о том, что она знала о моём присутствии, возникла мгновенно и ударила неприятным током. Это злило и притягивало одновременно. Она не боялась, не дёргалась, не ускоряла шаг — просто оставалась спокойной, будто тень за спиной была чем-то привычным. Она снова ускользала из-под контроля, отказывалась играть по правилам, и это выводило меня из себя куда сильнее, чем любой вызов. Я не собирался выходить. Я ждал — как привык делать всегда, до момента, когда человек оступается, даёт слабину, и тогда можно вмешаться, разрушить, напомнить, кто здесь хищник. Я слишком хорошо знал эту роль. Но сейчас мысль о том, чтобы всё разломать, странным образом не приносила привычного удовлетворения. Я оставался в тени, и только ночной воздух был свидетелем того, как быстро билось моё сердце — слишком быстро для того, кому якобы было плевать. — Лучше уходи, раз не решаешься подходить, — прозвучал её голос снова, всё тем же едва слышным шёпотом. Она сказала это, закрыв глаза, продолжая раскачиваться, будто пыталась успокоить себя, отгородиться, спрятаться за этим монотонным движением. Слова почти растворились в воздухе, но всё равно дошли до меня — чётко и безошибочно. Меня передёрнуло. Я не ожидал, что она заговорит. И уж тем более — что скажет именно это. Это не было больно в привычном смысле, но внутри что-то резко сжалось, защемило и не отпускало, будто задели оголённый нерв. Я сделал шаг вперёд, затем второй, всё ещё оставаясь в тени, всё ещё не показываясь полностью. Расстояние между нами сократилось, и я поймал себя на том, что внимательно всматриваюсь в каждую деталь: её спокойное лицо, закрытые глаза, расслабленную позу. Она выглядела уязвимой — и одновременно такой, которую невозможно сломать. Такой, которую невозможно прочитать до конца. Злость поднималась медленно и вязко. На себя — за это странное состояние. На неё — за то, что она вызывала его. За то, что не боялась. За то, что продолжала быть спокойной там, где должна была дрогнуть. Я мог уйти. Это был бы самый простой и привычный вариант. Но я не сделал этого. Я остался — всё ещё в тени, но ближе, чем прежде, почти рядом, настолько близко, что воздух между нами будто стал плотнее, натянулся, как перед грозой. Я наблюдал, испытывал это ощущение, пытался разобраться в нём и всё сильнее злился от того, что не понимал, почему именно она заставляет меня чувствовать — и почему это ощущение так бесит.

***

Сердце стучало с бешеной силой. Я пыталась успокоить его, убеждала себя, что эти чувства опасны, тем более к тому, кто умел ими манипулировать. В голове что-то жало на кнопку: «Беги!», но я продолжала сидеть, прекрасно понимая, что потом меня ждёт очередной побег и очередная погоня. Снова кошки-мышки. Только теперь цель была совсем другая — отгородиться от этих проклятых чувств, спрятать их за кожей спокойствия. Я почувствовала, как вернулся Стефан, и обернулась к нему с улыбкой, стараясь заглушить стук сердца. Он подошёл спокойно, с лёгкой улыбкой на губах, держа в руках акустическую гитару и небольшой бумажный пакет. Он словно уловил странное напряжение в воздухе, но, как всегда, не стал вмешиваться — лишь дольше задержал взгляд на мне, пытаясь понять без слов. — Надеюсь, ещё не передумала сыграть, — сказал он мягко и сел рядом, протягивая мне гитару. — А соджу — не нашёл, но… тут кое-что близкое. Он приподнял пакет, в котором оказалось что-то вроде рисового вина и две металлические крышки, чтобы можно было устроить импровизированный тост. Внутреннее напряжение медленно рассеивается, а стук сердца становится тише. Присутствие всё ещё было где-то рядом, но теперь будто в ожидании, дало передышку — не исчезло, не отступило полностью. Стефан заметил мою слегка заторможенную реакцию и легко коснулся моего плеча: — Всё в порядке? Ты будто на мгновение… пропала. Я взяла в руки гитару и сказала мягко: — Всё отлично, продолжаем вечер? — взяла вино и улыбнулась ему лучезарно. — Ничего страшного, что не нашёл, вино тоже был классный вариант. Он чуть кивнул, улыбнувшись в ответ: — Продолжаем, — тихо подтвердил, доставая крышки и протягивая одну мне. — За музыку, за вечер… и за то, что иногда всё может быть просто хорошо. Мы легко чокнулись импровизированными бокалами. Тёплое вино медленно растекалось по телу, словно продолжение этой странно безмятежной, почти сказочной атмосферы. Стефан откинулся на спинку качели, глядя на меня с искренним интересом: — Ну что, сыграешь? Или сначала хочешь немного помолчать? Его голос был тише обычного, словно он ощущал, что говорить громко — значит нарушить магию момента. Где-то вдалеке, на границе деревьев, кто-то ещё наблюдал, но больше не давил. Будто сам не решался понять, почему не ушёл. Я хохотнула и мягким голосом сказала, настраивая гитару: — Сыграю, но пока настраиваю, можем поговорить. — Отпив вино, продолжила. — Ты когда-то был влюблён безответно? Я вот да, к примеру… — криво улыбнулась с лёгкой грустью. Стефан на мгновение задумался, переводя взгляд на горизонт. Вино в его руке чуть качнулось, когда он тихо вздохнул: — Да… Был. И не один раз, к сожалению, — ответил он с печальной полуулыбкой. — Это чувство, которое вроде бы окрыляет, но на самом деле только выматывает. Особенно когда человек, к которому ты это чувствуешь, даже не подозревает… или, хуже того, знает, но не может — или не хочет — ответить тем же. Он посмотрел на меня мягче, с тем самым пониманием, которое бывает только у тех, кто проходил через подобное. — А у тебя? Это давно было? Или… всё ещё длится? — его голос не был навязчивым, скорее бережным, будто он понимал, что я могу и не ответить — и всё равно поймёт. — Это было и есть… — тихо сказала я, посмотрев на него и слабо улыбнувшись, прикусив нижнюю губу. — Оно уже давно со мной, и вряд ли будет ответ. Человек чётко дал понять это. А я же не смогла забыть его. Я улыбнулась, повернувшись к Стефану, закончив настраивать гитару. Он кивнул, не перебивая, слушал с тем вниманием, которое не требует слов. Лишь тишина, вечерний свет и мой голос — всё, что было нужно тогда. — Знаешь, — заговорил он мягко, — иногда то, что не забывается, не обязательно должно быть забыто. Но оно не должно держать тебя на месте. Ты заслуживаешь быть счастливой, даже если кто-то не смог… или не захотел быть рядом. Он взглянул на гитару и добавил чуть тише, с полуулыбкой: — А может, ты просто поёшь так, что даже память не хочет отпускать. Я тихо рассмеялась, качая головой: — А ведь знаешь… этот человек даже не знает о моих чувствах, — мягко улыбнулась Стефану, пропуская удар. — Просто потому что для него чувства это слабость. Я подняла вино: — За тех глупцов, в которых мы влюблены, как дураки, — сказала я тост, улыбаясь, и чокнулась, сделав глоток. Стефан мягко усмехнулся, поднимая бокал: — За тех, кто не понял, что потерял… и за нас — что продолжали идти дальше, несмотря ни на что. Он сделал глоток, внимательно глядя на меня, будто пытался понять, кто же этот человек. Но не спрашивал. Он уважал границы, и я это чувствовала. Его тепло не обжигало, оно грело. Где-то треснула ветка, будто кто-то осторожно делал шаг. Тихий, осторожный, будто сам ещё не решил — забрать у меня всё… или остаться и наконец что-то почувствовать. — Да… — мягко ответила я, — хороший тост. Я улыбнулась Стефану с нежностью. — Ну что ж… — сказала я, потирая руки, — раз я обещала, то сыграю… но! Я не была великим игроком, поэтому не особо хорошо играю, но постараюсь. Вспоминая аккорды, я произнесла: — Небольшая предыстория: я когда-то увлекалась русской литературой и немного русскими песнями. Что-то в них было такое, что цепляло, даже если я не понимала текста. А когда перевела — полюбила ещё больше. Нажав на первый аккорд, я начала играть перебоем. На весь парк разлилась тихая и нежная мелодия. Я аккуратно меняла аккорды, привыкая к игре, пальцы уже начинали ныть, но сквозь боль я продолжала. И после начала еле слышно петь.

Ты большая в любви, ты смелая..

Я — робею на каждом шагу...

Сделав небольшую паузу, я продолжила с лёгкой тоской:

Я плохого тебе не сделаю,

А хорошее вряд ли смогу..

Чуть спокойнее и с долей нежности:

Всё мне казалось, будто бы по лесу без тропинки ведёшь меня ты…

Мы в дремучих цветах до пояса…

Стефан сидел в полной тишине, даже не дышал громко — будто боялся спугнуть ту тонкую нить, что сплелась между моим голосом, струнами и воздухом вокруг. Он смотрел на меня не как на девушку, а как на душу, способную превратить вечер в настоящее волшебство без магии.

Не пойму я — что за цветы…

Не годятся все прежние навыки… Я не знаю, что делать и как…

Ты устала… Ты просишься на руки…

Ты уже у меня на руках…

Пропела я тихо, смотря на горизонт с улыбкой:

«Видишь, небо какое синее? Слышишь, птицы какие в лесу?

Ну так что же ты? Ну? Неси меня!»

Сделав небольшую паузу, я пропела ещё тише:

А куда я тебя понесу?..

Мои пальцы затихли на струнах. Последние ноты растаяли в вечернем воздухе. И в этот момент я почувствовала: он совсем рядом. Я улыбнулась Стефану с нежностью, и, держа одной рукой гитару, другой накрыла его руку, чуть сжав. — Кажется, кое-кто расчувствовался, — хихикнула я, смотря на него. Стефан мягко усмехнулся, глядя на мою руку поверх своей. Его взгляд потеплел ещё больше — как будто в этот миг я стала для него чем-то родным, давно утраченным, но неожиданно найденным. — Это было… красиво, — сказал он тихо, будто не хотел спугнуть тишину вокруг нас. — И честно. Ты умеешь касаться не только струн, но и людей.