Рука руку моет

Место в Пембруке в разгар эпидемии не так-то просто раздобыть, но Беатрис Госвик умеет открывать даже самые тяжёлые и толстые двери. Делает она это при помощи трёх отмычек — деньги, связи и обаяние. На персонал Пембрука, правда, обаяние не действует, потому что люди слишком устали и слишком измотаны затянувшейся битвой с эпидемией. Но это не беда, у неё есть деньги, чтобы обеспечить сыну отдельную палату — непозволительная, почти аморальная роскошь для Пембрука, где люди спят в коридорах! — и связи. Доктор Эдгар Суонси заинтересован скорее в последних, потому соглашается на условия мадам Госвик. Рука руку моет, так ведь говорят? Потому юный Мортимер Госвик и занимает отдельную палату, где целыми днями полулежит на кровати и смотрит куда-то поверх газеты. Мать не позволяет ему читать Бодлера, потому что считает, что эти стихи дурно влияют на её хрупкого и ранимого сына. Мортимер не спорит, зная заранее, что мать не переспоришь. Может быть, она и права. Может быть, стихи Бодлера вместе с увядающим вокруг каменным цветком Лондона побудили его переступить черту морали и закона. Может быть, в этом виновато было серое небо, которое давит и днём, и ночью, и душный вязкий воздух, похожий на гороховый суп, который не несёт облегчения. Мортимер часто притворяется спящим, чтобы избежать необходимости говорить с матерью. Их разговоры на самом деле однобоки. Это монологи Беатрис Госвик, которая продолжает повторять сыну, что всё будет в порядке, что он преодолеет этот свой сплин, что эпидемия закончится, что снова всё будет так же, как раньше. Слушать это утомительно. Мортимер думает о «Кувшинке» на Пикадилли-сёркус. Он думает о том, чего его мать не знает, и о том, о чём она может догадываться. Мортимер Госвик закрывает глаза и притворяется спящим, когда паузы в речи Беатрис становятся слишком долгими. Даже мать не может говорить вечно.

***

Доктор Джонатан Эммет Рид безукоризненно-вежлив, и он производит на Беатрис большое впечатление. — Наконец-то, хоть кто-то нашего круга, — замечает она, когда доктор Рид уходит. — Умеет держаться… вселяет надежду. Он производит большое впечатление и на Мортимера, но по совершенно другим причинам. Когда Беатрис уходит, милосердно оставляя сына отдыхать и восстанавливать силы — от её компании и безжалостной опеки, Мортимер думает о докторе Риде. У доктора старая полоска шрама на носу, неглубокая, но её видно. Мортимер пытается представить, откуда она взялась. Он пытается представить, какова она на ощупь — если коснуться подушечкой пальца, если потереться щекой, если прижаться губами… его мать не знает о «Кувшинке» на Пикадилли-сёркус. Она не знает, почему его платок бледно-лавандового цвета, она не знает, почему на мизинце раньше Мортимер носил тонкую полоску кольца, и, конечно же, она не знает, почему на зажиме для галстука у него изображён орёл. И сколько бы Беатрис ни повторяла, что она рядом, что она готова слушать и слышать, что хочет помочь, Мортимер прекрасно её знает. Она не поймёт, она не примет, и не раз она уничижительно прохаживалась в компании своих подруг в адрес одного из богатых людей их круга, который прекрасно понимает отсылку на зажиме для галстука. Который знает, как и почему был похищен юный Ганимед. Мортимер не хочет быть в Пембруке, занимая чужое место, но точно так же он не хочет быть и дома, где стены смыкаются, давят, а старые часы отсчитывают ход времени слишком медленно. Дома осознание того, что выхода нет, ещё сильнее.

***

— Как ваше самочувствие сегодня, мистер Госвик? — Так же, как и всегда, доктор Рид, — отвечает Мортимер едва слышно, и его тихий голос растворяется в больничной палате, где ещё пахнет дорогим парфюмом его матери. Беатрис ушла полчаса назад, а запах остался. — Не тратьте на меня своё время. Уверен, другим пациентам вы нужнее. — Вы хотите, чтобы я ушёл? — Нет, — Мортимер не поднимает взгляда на доктора Рида, почти ожидая, что тот начнёт расспрашивать, задавать эти вопросы, эти бесконечные вопросы, отвечать на которые нельзя, но тот молчит. Доктор Рид не садится рядом с ним, как это делала мать, но опускается на противоположную постель. Удивительное расточительство в такие трудные времена — две койки в палате, которую занимает один пациент! — Инфлюэнца вас счастливым образом миновала, мистер Госвик, — произносит доктор Рид, и хотя он не обвиняет, Мортимеру всё равно стыдно. Он смотрит на свои худые пальцы, сцепленные, будто в молитве, и не смеет поднять взгляда на мужчину. — Не многие могут этим похвастаться. — Наверное, мне повезло. — Вы так думаете, — доктор Рид несомненно нравится Беатрис Госвик, потому что умеет говорить на языке её полутонов, принятом в приличном обществе. Никаких восходящих интонаций, потому что это не вопрос. Никакого вежливого удивления — о, нет, это слишком откровенно! Только спокойное несогласие. — Простите мне мою откровенность, Мортимер, но у меня создалось впечатление, что общество вашей матери не идёт вам на пользу. Мортимер, наконец, поднимает взгляд на доктора Рида, и его глаза даже за стёклами очков кажутся испуганными. — Что заставило вас так думать, доктор Рид? — шелестит он. — Моя профессия, мистер Госвик, требует от меня наблюдательности, — доктор Рид улыбается, и внезапно Мортимер вспоминает, что у этого человека есть имя — Джонатан, и имя красивое. Он вдруг вспоминает, что перед ним не просто доктор, а человек. — А также моя профессия не оставляет мне ни времени, ни желания на осуждение. Мортимер смотрит на мужчину напротив и думает о том, что ни разу не видел никого похожего в «Кувшинке», но отдал бы многое, чтобы увидеть. В эти мгновения он пытается представить, как доктор Рид мог бы потягивать напиток — интересно, что он пьёт? — и вести беседу. Он пытается представить, каково было бы вести беседу с доктором Ридом, и как ощущались бы чужие взгляды… завистливые взгляды. — Если вы хотите, я могу ограничить визиты миссис Госвик, — приводит его в чувство голос доктора, и Мортимер удивлённо смаргивает. — Это… вы не знаете мою мать, доктор Рид. — Мне не нужно знать вашу мать, мистер Госвик. Мне нужно знать только моего пациента… то есть, вас. — Она упрямая… настолько, что вам и не снилось, — он вымученно улыбается, но ответной улыбки, которая должна была бы последовать по всем правилам вежливости, не получает. Доктор Рид смотрит серьёзно и внимательно. — Это семейное? — наконец, спрашивает он. Мортимер теряется. Не знает, что ответить, и потому совершает ошибку. — Вы можете называть меня по имени, доктор Рид. Мистер Госвик был мой отец. — Вы думаете, ваша мать оценит эту фамильярность? — Вы можете называть меня так наедине. — Хорошо, Мортимер, — это звучит так, что потом он раз за разом воскрешает в памяти голос, интонацию, губы доктора Рида. Столько раз, сколько ему нужно. — Договорились… я должен идти, но, если вам нужна будет моя помощь, пожалуйста, обратитесь ко мне через медсестёр. — Вы дежурите только по ночам, доктор? — Да. Только по ночам.

***

Есть что-то невыразимо глупое в том, что попытка самоубийства это преступление. Мортимеру не с кем поделиться этой мыслью. Мать хлопочет о том, чтобы он не попал в тюрьму за свой неосмотрительный выбор, ей не до философии. Он думает о том, что ничем не владеет, кроме собственной жизни, но оказывается, что и собственной жизнью он тоже не владеет, по крайней мере, с точки зрения буквы закона. С точки зрения матери, наверное, он тоже не владеет собственной жизнью, потому что помимо закона есть ещё и общественное мнение. Если бы самоубийство было в моде среди высших слоёв общества, то, наверняка, Беатрис Госвик считала бы иначе. Со стороны лучше видно. Мортимер Госвик прожил на свете всего лишь двадцать три года перед тем, как захотел умереть, и все эти двадцать три года он учился наблюдать. Он наблюдал за другими мальчиками, потом за другими юношами, потом за мужчинами, и теперь он наблюдает за доктором Ридом, которого вполне заслуженно можно назвать усладой глаз. В одну из очередных встреч Мортимер просит его об одолжении. Мать забрала все его книги, и он сходит с ума от безделья, от газет, которые не дают никакой пищи для ума. Только бесконечные сводки новостей о том, что всё плохо сейчас, но это ничего, ведь плохо всё было и раньше, так что беспокоится о том, что в будущем всё будет так же плохо, не стоит. Стабильность признак сильного государства. Доктор Рид кивает и в следующий раз приносит ему книги. Мортимер читает Китса, прижимает томик стихов к груди и шепчет «Прекрасное пленяет навсегда», принимая желаемое за действительное. Он знает, что обманывается, но почему бы и нет? Делать всё равно нечего. Его мучает не сплин, а безысходность, но сказать об этом невозможно.

***

Мортимер Госвик плохо спит по ночам — в основном, потому что отсыпается днём, чтобы иметь возможность не беседовать с матерью, которая каждый разговор сводит к трём пунктам. Первый: зачем ты это сделал. Второй: пообещай мне, что не сделаешь этого снова. Третий: как я могу верить твоим обещаниям, если ты лгал мне раньше. Со временем Мортимер перестаёт чувствовать угрызения совести. Он понимает, что мать не ждёт от него ответов, точно так же, как ей не стоит от него ждать внуков. Просто Беатрис Госвик не может допустить даже мысли о том, что её сын — самостоятельное существо. Доктор Джонатан Эммет Рид возвращается в Пембрук под утро — до рассвета, всегда до рассвета, и это не странно. Ни для кого не секрет, что добрый доктор посещает нуждающихся в его помощи больных в самых разных районах Лондона. Как только он всё успевает? Что странно, так это то, что Мортимер никогда не видит его после. Он никогда не видит доктора Рида покидающим Пембрук утром. «Не может же он жить прямо здесь,» — думает Мортимер. Он наводит справки — деньги это хорошо, деньги это удобно — и узнаёт, что доктор Джонатан Эммет Рид действительно «их круга». Он живёт в Вест-Энде, и его семейство считается преуспевающим. Доктор Рид занимает мысли Мортимера больше, чем книги и газеты, и это уже кое-что. Потому однажды ранним утром, когда врачи и медсёстры сменяют друг друга на посту, Мортимер поднимается незамеченным на второй этаж. Он крадётся, словно кошка — тихо, бесшумно, потому что привык незамеченным выскальзывать из собственного дома. Кабинет доктора Рида закрыт на замок, но замок это условность, если ты действительно хочешь попасть внутрь.

***

В кабинете доктора Рида очень темно, и потому Мортимер думает, что там никого нет. Он закрывает за собой дверь, включает свет и замирает. Доктор Рид лежит на постели, полускрытый ширмой, и Мортимер понятия не имеет, что именно сейчас скажет, чтобы оправдать своё присутствие. «Нужно было взять книги,» — думает он, ожидая, что доктор окликнет его и спросит, какого чёрта, собственно, Мортимер здесь делает. — «И сказать, что я хочу их вернуть…» Даже в мыслях это звучит ужасно нелепо, но доктор молчит. Собравшись с силами, Мортимер подходит ближе. Доктор Рид полностью одет и, наверное, можно было бы посчитать, что он просто решил вздремнуть, но глаза у него приоткрыты. Мортимер не может оторвать взгляда от него, подходит ближе и, наконец, окликает: — Доктор Рид? Простите мне моё вторжение… Мужчина никак не реагирует на голос, не двигается и, как с ужасом вдруг понимает Мортимер, не дышит. «Боже мой, он мёртв,» — думает Мортимер, сдерживая идиотское желание снять очки и протереть их, будто проблема именно в этом. Как это возможно? Он видел, как доктор Рид вернулся час назад. Не мог же он подняться в кабинет, закрыть дверь, лечь на кровать и умереть? Мортимер касается его плеча, тормошит и зовёт неожиданно громко. — Джонатан! Доктор Джонатан Рид не двигается, но в его глазах вспыхивает сознание. Зрачки немного расширяются, двигаются, фиксируя Мортимера, и ресницы дрожат, когда веки приподнимаются сильнее. Мортимер издаёт глухой стон, который больно откликается в повреждённом горле, и хочет бежать со всех ног прочь, как можно дальше от недвижимого мужчины, который всё так же не дышит. Вместо этого он, теряя голову от собственной храбрости, садится на край постели и, склонившись, прижимает ухо к груди Рида. «Пожалуйста,» — думает он. — «Ну, пожалуйста, один удар. Самый тихий. Самый тихий!» Сердце доктора Рида не бьётся. Мортимер отстраняется, смотрит на Джонатана и понимает, что тот смотрит на него в ответ. Он видит Мортимера, и его зрачки размером с точку. — Так не бывает, — ставит его в известность Мортимер, поднимается и на нетвёрдых ногах выходит из кабинета доктора Рида, забыв погасить свет.

***

Он просыпается от боли, потому что кричит во сне, и его горло к этому не готово. Сестра Хокинс интересуется, всё ли у него в порядке. — Доктор Рид, — сипит он. — Где доктор Рид? — Доктор Рид навещает пациентов. На выезде, — отвечает она и приподнимает брови. — Мне сказать ему зайти к вам, мистер Госвик? Когда он вернётся. — Нет! Не нужно, — собственный голос звучит жалобным мяуканьем. — Спасибо, но не нужно. Доктор Рид всё же приходит к нему под утро. Садится на соседнюю койку и заговаривает, не удостоив вниманием жалкие попытки Мортимера притвориться спящим. — Мортимер, я прошу вас не навещать меня больше без приглашения. Уверен, вы и сами понимаете, насколько это… не укладывается в нормы поведения, принятые в цивилизованном обществе. В цивилизованном обществе люди не забывают дышать, думает Мортимер, не открывая глаз. В цивилизованном обществе у людей бьются сердца, потому что иначе попросту невежливо. — И ещё… я попрошу вас не называть меня больше по имени. Доктор Рид. Не Джонатан, — добавляет он. Койка скрипит, когда мужчина поднимается на ноги. Он выдыхает только когда дверь в палату закрывается.

***

— Как вы себя чувствуете сегодня, Мортимер? — вежливо интересуется доктор Рид. Беатрис беседует с медсестрой Хопкинс за дверью, и Мортимер отвечает настолько громко, насколько может: — Хорошо, доктор Рид. — Я рад это слышать. Может быть, вы сможете скоро покинуть Пембрук и вернуться к своей жизни. — Нет, я так не думаю. Доктор Рид приподнимает брови, но никак это не комментирует. Его взгляд касается стопки книг на тумбочке, темнеет. Протянув руку, Джонатан берёт книгу в тёмной обложке, на которой готическим шрифтом выведено «Дракула». Молча рассматривает её. Потом кладёт обратно. — Мне казалось, вы предпочитаете поэзию Бодлера и Китса. Не слишком ли мрачная книга? — О, нет, доктор Рид. Напротив. Я давно уже не читал с таким удовольствием, — Мортимер заставляет себя улыбнуться, потому что не делал этого так долго, что, кажется, разучился. — Что ж, в таком случае я за вас очень рад. — Доктор Рид, вы говорили, что я могу обратиться к вам… я бы хотел получить от вас приглашение. Чтобы не быть больше незваным гостем и не нарушать, — его голос сбивается на мгновение, но Мортимер упрямо продолжает. — Не нарушать нормы поведения, принятые в цивилизованном обществе. Доктор Рид молчит, и Мортимер, шалея от собственной смелости, добавляет: — Я умею быть вежливым гостем… и с удовольствием похлопочу об угощении. Глаза доброго доктора чуть расширяются, когда Мортимер касается своей шеи, скрытой бинтами. «Пожалуйста,» — думает Мортимер. — «Ну пожалуйста…» — Полчаса до рассвета у меня сегодня есть, — наконец, отвечает доктор Рид.

***

«Рука руку моет,» — думает Мортимер Госвик и улыбается тому, как мерно поскрипывает под ними кровать. Он закрывает глаза, позволяя терзать своё горло, и сцепляет ноги на пояснице доброго доктора.