Королева и рабыня

Солнечные лучи, проникающие сквозь шелковые шторы особняка на Рублевке, разбудили не Камиллу, а лишь ее недовольство. Она лежала на гигантской ортопедической кровати, занимая добрую половину пространства. Ее тело, перевалившее за 140 килограммов, было теплой, тяжелой горой под атласным бельем. Первое движение – стон. Не от удовольствия, а от усилия и привычной боли в пояснице. Она не открыла глаз, лишь хрипло позвала: — Галя! Маша! В дверь тут же бесшумно вошли две горничные. — Поднять меня, и быстро! Я затекла вся! – ее голос был резким, капризным. Горничные, привыкшие к этому, подошли по бокам. Одна осторожно взяла Камиллу под огромную спину, покрытную сетью растяжек, другая – под толстые, одутловатые ноги. — Раз-два-три! – скомандовала старшая. С синхронным кряхтением они приподняли массивное тело хозяйки. Камилла вскрикнула: — Осторожнее, дуры! Вы мне ребра сломаете! Она тяжело опустила ноги с кровати. Пол дрогнул под ее весом. Пот уже проступал на ее заплывшем лице под слоем ночного крема. — Ванну! И чтоб ароматная! Живо! Ванная комната напоминала хаммам. Огромная купель была уже наполнена пеной и лепестками роз. Камилла, с трудом передвигая ногами (целлюлит на бедрах колыхался под тонким пеньюаром), подошла к краю. Горничные помогли ей стянуть пеньюар, обнажив монументальное тело: гигантские, отвисшие груди с темными, крупными ареолами, огромный живот-фартук, свисающий почти до колен и покрытый багровыми и белыми растяжками, массивные бока, ягодицы, похожие на переспевшие дыни. Она с трудом ступила в воду. Вода хлынула через край. — Ах… Вы что, мало воды налили? Я же велела до краев! – закричала она. Горничные молча принялись подливать горячую воду из кувшинов. Камилла погрузилась с стоном облегчения, но тут же: — Мочалку! И трите как следует! Особенно под... здесь! – она указала на складки под грудью и животом, где кожа была красной и воспаленной от опрелостей. Горничная, краснея, принялась осторожно мыть хозяйку, стараясь не причинить боли. — Сильнее! Вы чешете, а не моете! Идиотка! – Камилла шлепнула ее мокрой рукой по предплечью. Запах дорогого мыла смешивался с кисловатым запахом немытого за ночь тела и воспаленной кожи. После ванной, облаченная в невероятно дорогое, но бесформенное платье-мешок из натурального шелка, Камилла начала свой "рабочий день". На террасе с видом на парк был сервирован стол. Не овсянка и фрукты, а стейк из мраморной говядины с трюфельным соусом, жареный картофель по-деревенски в утином жире, гуакамоле с чипсами из свиной шкурки, сырная тарелка с орехами и медом, круассаны с шоколадом и взбитыми сливками, какао с зефиром и сиропом. Камилла ела медленно, с капризным видом. —Картошка пережарена! Соус слишком соленый! Шефу – выговор! – она бросала вилку. Повар в белом колпаке стоял по стойке "смирно", бледный. Муж, Александр, миллионер лет 40, подтянутый и холодный, наблюдал за этим с едва уловимым интересом, попивая эспрессо. — Дорогая, успокойся, все великолепно, – его голос был ровным, но в глазах читалось нечто... предвкушающее. Камилла фыркнула: Тебе легко говорить! Ты не должен есть эту дрянь! – и потянулась за вторым круассаном, обильно поливая его сливками. — Хочу прокатиться по парку! – заявила Камилла после завтрака. Но прокатиться означало, что ее повезут в коляске для гольфа, которую Александр купил специально, когда она перестала ходить дальше 50 метров. Горничная Галя толкала коляску, пыхтя. Камилла сидела, как королева, ее огромное тело заполняло сиденье, живот лежал на коленях. — Быстрее! Солнце печет! И смотри, не тряси, а то у меня спина болит! – она поправляла огромные солнцезащитные очки. Когда коляска слегка накренилась на кочке, Камилла вскрикнула: Ааа! Дура! Ты меня сейчас вывалишь! Саша, накажи ее! Александр, шедший рядом, лишь улыбнулся: — Галя, будь осторожнее. Ты везешь самое ценное, что у меня есть. Его рука легла на колено Камиллы, его пальцы впились в толстый слой жира над коленной чашечкой. Камилла вздрогнула, но промолчала. В его прикосновении была власть. После прогулки парикмахер, маникюрша, косметолог и массажист ждали ее в специальном кабинете. Камилла ругала всех подряд: — Вы мне волосы дергаете! Лак криво лег! Крем щиплет! Массажист – дряхлый старик, у него руки трясутся! Специалисты терпели, улыбаясь через силу – платили им баснословно. Во время массажа спины (на специальном усиленном столе) Камилла кряхтела и стонала не от удовольствия, а от недовольства: — Не там! Сильнее! Куда надавил, болван! Массажист, обливаясь потом, пытался размять мышцы, похороненные под сантиметрами жира на спине и боках. За обедом (утиная грудка в медово-апельсиновом соусе, картофель гратен, салат с орехами и голубым сыром, тирамису) Камилла устроила истерику из-за того, что вино "не той температуры". Она швырнула салфетку на пол: — Я не буду это пить! Мне другое! И чтобы сейчас же!" Слуга бросился исполнять. Александр наблюдал молча, доедая свой салат. Его взгляд скользнул по ее огромной груди, тяжело лежащей на столе, по капле соуса, упавшей на ее пышный живот. В его глазах вспыхнул знакомый Камилле огонек. Она замолчала, вдруг смутившись, и набила рот тирамису. К вечеру Камилла чувствовала себя измотанной и раздраженной. Вес давил, опрелости горели, живот болел от переедания. Она потребовала, чтобы муж "развлек ее". Александр предложил посмотреть фильм в домашнем кинотеатре. Камилла плюхнулась в гигантское кожаное кресло (специально заказанное под ее габариты), заставив его жалобно скрипнуть. — Мне холодно! Плед! – скомандовала она. Александр молча накрыл ее пледом. — Мне сок! Гранатовый! Свежевыжатый! — снова приказала Камилла. Слуга принес сок. — Он с мякотью! Я не люблю с мякотью! Идиот! – Камилла чуть не опрокинула стакан. Александр взял стакан из ее пухлой руки, отдал слуге: —Принеси без мякоти. И больше не ошибайся. Его голос был тихим, но таким ледяным, что слуга задрожал. Он повернулся к Камилле: — Успокойся, дорогая. Ты себя не хорошо ведешь. В его глазах не было упрека, только... предупреждение. Камилла надула губы, но замолчала, неуклюже ковыряя ложечкой мороженое, которое принесли "для настроения". Когда они остались одни в гигантской спальне, атмосфера переменилась. Гасили свет не слуги, а Александр. Он подошел к креслу, где Камилла все еще ковыряла мороженое. — Довольно, – сказал он мягко, но не допуская возражений. – Пора спать. — Но я не хочу... я еще... – начала она капризным тоном, но он вынул ведерко с мороженым из ее руки и поставил на столик. Его движение было точным и непререкаемым. — Встань – приказал он. Голос был тихим, но в нем звучала сталь. Камилла, вдруг ставшая маленькой девочкой, попыталась встать сама, закряхтела. Александр не помогал. Он ждал. Она с трудом поднялась, ее тело колебалось. Он взял ее за руку – не для поддержки, а как тюремщик берет заключенного. Повел к кровати. —Разденься, – сказал он, останавливаясь у кровати. — Сашенька, я устала... может просто... – ее голос дрожал. — Я сказал. Разденься. Сама. — Его глаза в полумраке светились холодным огнем. Камилла, покорная и вдруг жалкая, с дрожащими руками начала стягивать с себя шелковое платье. Это было медленно, нелепо. Она застряла, пытаясь стянуть ткань через огромные бедра. Александр наблюдал, не помогая. Наконец, платье упало на пол. Она стояла перед ним в дорогом, но растянутом и влажном от пота белье, ее огромное тело дышало тяжело, колыхалось. Стыд и возбуждение смешались в ней. Он шагнул вперед. Его руки не ласкали – они владели. Он грубо стянул с нее лифчик, выпустив на свободу гигантские, отвисшие груди. Его пальцы впились в податливую плоть, сжимая, причиняя боль и наслаждение. Он скомкал трусы и стащил их вниз, обнажая колоссальные ягодицы, покрытые целлюлитом и растяжками, и влажную щель между толстых ляжек. Он заставил ее лечь на спину. Кровать прогнулась. Живот вздыбился горой. — Какая ты огромная... какая беспомощная..., – прошептал он, проводя рукой от ее второго подбородка, по мокрой от пота шее, между грудями, по растяжкам на животе, вниз, в жаркую влагу между ног. Она застонала – не капризно, а покорно, жалко. Он не спешил. Он исследовал ее тело, как свою собственность. Кусал отвисшие груди, оставляя следы зубов на бледной коже. Шлепал по гигантским, дрожащим ягодицам – резко, больно, заставляя ее вскрикивать. Его пальцы грубо работали в ее влагалище, растягивая, причиняя боль, но и выводя на пик возбуждения. — Ты моя жирная кукла, Камилла. Моя игрушка. Днем ты корчишь из себя королеву, а ночью... ночью ты никто. Только плоть. Моя плоть. Он вошел в нее с силой, его тело придавило ее огромный живот. Ей было больно, неудобно, душно, но она была охвачена диким, животным возбуждением. Она не могла двигаться – ее вес и его власть обездвижили. Она могла только лежать и принимать, стонать и молить. Он трахал ее методично, властно, используя, наблюдая, как колышется ее сало под ударами, как трясутся груди. — Я твоя жирная сучка... я бесполезна без тебя... мое тело принадлежит тебе. - пыталась сказать Камилла сквозь стоны Она повторяла, плача от унижения и кончая снова и снова. Когда он кончил, обдав спермой ее огромный, потный живот и растяжки на нем, Камилла лежала без сил. Дыхание хриплое, тело покрыто потом, следами его рук, зубов, спермой. Она чувствовала себя опустошенной, униженной... и странно умиротворенной. Александр встал, его удовлетворение было почти осязаемым. Он посмотрел на нее, на эту гору покорной плоти. — Завтра будешь вести себя лучше, моя пышка? – спросил он ласково, но с ледяной ноткой. Она кивнула, не в силах говорить. Он накрыл ее одеялом, как укрывают ценную, но требующую ухода вещь. — Спи. Завтра новый день. Новые капризы. Он улыбнулся. Его императрица уснула почти мгновенно, храпя громко, ее огромное тело расслабленное и полностью принадлежащее ему. День капризной богини закончился. Ночь покорной твари тоже подошла к концу. Цикл повторится завтра. Александр знал это. Его власть над ее телом и душой была абсолютной. А ее капризы – лишь жалкая попытка доказать себе, что она еще что-то решает в этой золотой клетке из плоти и денег.