Стриж

Для некоторых людей получить свои метки было огромным делом. Рон получил её незадолго до окончания второго курса Джинни и поднял из-за этого огромный шум. В первую неделю каникул каждый член семьи Уизли мог наблюдать, как Рон подходит к ним, опускает воротник своей мантии как можно ниже — «Осторожно, дорогой, ты его растянешь!» — и спрашивает их мнение о том, что это значит. Надо признать, что призрачно-белый сноп искр, появившийся на груди Рона из ниоткуда, был нетипичным рисунком. Джинни с радостью присоединилась к Фреду и Джорджу, которые подшучивали над тем, что, возможно, это был вовсе не знак, а доказательство того, что Рон получил удар током от одного из магловских гаджетов их отца. Это сделало его угрюмым и в конце концов застенчивым, и он стал носить одежду с высоким воротом, скрывая свою метку, как и многие другие люди, пока не нашли того, кому она предназначалась. Из-за всего этого Джинни было очень трудно сохранять невозмутимый вид, когда Гермиона, ночевавшая у неё перед Турниром Трёх Волшебников, хихикая, демонстрировала рисунок, который она носила между лопатками. Джинни держала это в секрете, отчасти потому, что это был не её секрет, а отчасти потому, что она думала, что будет веселее, если они сами разберутся. Они и разобрались довольно быстро, после того как венгерский хвосторог разорвал рубашку Гарри в клочья, обнажив третью часть набора, вытатуированную на его правой руке. Последовали бесконечные объятия и слёзы — ведь именно так, видимо, и полагается реагировать, когда находишь свою вторую половинку. Даже если, как у Гарри, этих «половинок» целых три: искра, связывающая его с Роном и Гермионой, дракон на левой руке (которого он так и не сумел разгадать) и, конечно же, тот самый знаменитый шрам-молния, навеки соединивший его с Тём-Кого-Нельзя-Называть. В этом-то и была вся суть меток. Все думали, что знают, что означает их метка, но всё было не так просто. Метка показывала, что два человека должны были быть в жизни друг друга. Но это не означало, что они будут вместе, как сказал ей Гарри однажды морозной ночью на пятом курсе, когда они, уставшие и, возможно, немного подвыпившие от украденного сливочного пива, говорили о том, каково это — иметь метку, которую ты не понимаешь. — Может, мне стоит написать разоблачительную статью — думаю, «Ежедневный пророк» будет в восторге, — проворчал Гарри. — О поисках таинственного дракона. По крайней мере, тогда я бы встретился с ними до того, как… Джинни прикусила губу и отвела взгляд. Будущее нависло над ними всеми, и времени на поиски любви оставалось не так много. — Но, кажется, я упускаю суть, — продолжил он. — Это, знаешь ли, личное. Я не знаю, почему ты так открыто говоришь об этом. Джинни усмехнулась. — Слишком много усилий приложила, пытаясь это скрыть. Она посмотрела на свою метку — изогнутый силуэт птицы, простой и чёрный, на внутренней стороне запястья. Она появилась однажды во время ужина на третьем курсе, и она даже не замечала её, пока Колин не указал ей на неё. Столкнувшись с перспективой всю жизнь носить длинные рукава и массивные браслеты, она решила не обращать на это внимания. Гарри бросил на нее мрачный взгляд. — Есть места и похуже. Верно. Кисть была гораздо лучше, чем лоб. Она пожала плечами. — Никогда не понимала в этом смысла, — сказала она. — И, ну… после прошлого года… Недавняя череда успехов команды Гриффиндора принесла им несколько поклонников, а очень заметная метка Джинни стала чем-то вроде эмблемы. Они рисовали её на плакатах или на лицах, и даже те, кто не был в её фан-клубе, начали называть её Молнией. — Наверное, я упустила свой шанс, — заключила Джинни. — Но я всё равно не понимаю, из-за чего весь этот шум. Гарри улыбнулся, и в его глазах появился слегка мечтательный взгляд, означавший, что он думает о Роне и Гермионе. — Когда-нибудь... — начал он. Джинни стукнула его, и он перестал смеяться. — Честно говоря, — сказала она, сделав глоток сливочного пива. — Вы трое отвратительны.

***

Через несколько недель после того вечера, в тихие постпраздничные дни, когда домашние задания вернулись, но никто так и не собрался с силами, чтобы снова начать нормально учиться, Джинни встретилась с Луной в полупустой библиотеке, чтобы вместе позаниматься. Как только Джинни села, она увидела это. Это было трудно не заметить. — Только не ты тоже! — запротестовала она. Луна носила ожерелье в форме метки Джинни. И это было не маленькое, незаметное украшение — нет, это была Луна, и подвеска была размером с кулак Джинни и была выкрашена в кричаще-красный цвет, напоминающий цвет её волос. — Что? Луна резко вскинула голову. Она явно не слышала, как подошла Джинни. — О, привет. — Луна улыбнулась. — Ты кричала из-за меня? Джинни колебалась. — Э-э, нет, — сказала она через мгновение. — Это было что-то совсем другое. Давай, нам лучше приступить к эссе для Флитвика… Но это было бесполезно. Джинни совершенно не могла сосредоточиться. Она то и дело бросала взгляд на ожерелье и едва слышала, что говорит Луна. Зачем вообще делать такую вещь? Потому что, конечно, она была сделана вручную, как и многие другие странные аксессуары Луны. Но зачем когтевранке — даже той, кто горячо поддерживал Гриффиндор во всех остальных матчах, — делать ожерелье в знак поддержки гриффиндорского ловца? Что ж, это была Луна. И в этом была проблема, не так ли? Потому что Луна могла поступать не так, как ожидали другие — она могла удивлять Джинни каждую неделю — но она не обращалась с Джинни как с посторонней. Ей не полагалось просто восхищаться Джинни издалека и разрисовывать себя её символом, будто он для неё ничего не значит. Они дружили много лет. Они были знакомы с детства, потому что тётя моего отца была троюродной сестрой твоей мамы, и все чистокровные дети знали друг друга, но по-настоящему они подружились на втором курсе. Луна была той, кто заставлял Джинни улыбаться в те дни, когда она думала, что больше никогда не сможет показаться в коридорах. Джинни впервые получила наказание за то, что заколдовала мальчика, который за спиной у Луны пробормотал «чудачка». В прошлом году они вместе тренировались, вместе сражались и вместе истекали кровью. Луна спасла Джинни жизнь. Все это что-то значило. Это что-то значило. Вот в чём дело, поняла Джинни. Когда пара хихикающих второкурсников нарисовала её метку на своих мантиях и помахала ей с трибун, это было о ней. С таким же успехом они могли бы выкрикнуть её имя, потому что всё, чего они хотели, — это привлечь её внимание, заявить о своей поддержке Джинни Уизли, гриффиндорской Молнии. Но Луна… Когда Луна надела метку Джинни, это был не крик — это был шёпот на ухо, тихий ропот, предназначенный только для неё. Когда Луна надела метку Джинни, ей показалось, что она делает её своей и присваивает себе часть Джинни. И это— По спине Джинни пробежала дрожь, и она услышала, как участилось её дыхание, а щёки запылали. Это было не совсем неприятное ощущение. Внезапно улыбка Луны стала больше похожа на ухмылку. Возможно, Джинни всё это показалось, но этот взгляд разжёг огонь в животе Джинни, и она поняла, что ей всё равно. Она хотела рискнуть. Она хотела зайти так далеко, как только возможно. — Луна, — сказала она. — Это новое ожерелье? Луна опустила взгляд, словно забыв, что на ней надето. Увидев его, она улыбнулась. — Да, это был мой рождественский подарок самой себе, — сказала она. — Я очень довольна тем, как всё получилось. На вырезание ушло столько времени. — Правда? — спросила Джинни. — Когда ты начала над этим работать? — О, когда-то летом. Джинни была почти уверена, что Луна дразнит её. — Это моя метка, — сказала она, решив быть прямолинейной. — Да, это так. Луна определенно дразнила её. Джинни почувствовала, как у неё заколотилось сердце, когда она открыла рот и наконец задала вопрос, который жёг ей душу. — ...Луна. У тебя есть метка? Луна склонила голову набок, размышляя. — Я подумала, что ты, возможно, уже видела её раньше. — Нет, — сказала Джинни. — Нет, не видела. — О... ну что ж… Луна слегка повернулась в кресле, откинув волосы набок, чтобы обнажить шею. Прямо на затылке виднелась её метка — чёткая чёрная форма размером с ноготь Джинни. Форма стрижа. Джинни протянула руку, даже не задумываясь, и провела кончиками пальцев по метке. Она понимала, что это глупо, но могла поклясться, что почувствовала искру, когда они соприкоснулись. Луна вздрогнула под ее рукой. — Я… Джинни отдернула руку. В ушах у неё зашумело. Она не хотела отстраняться. Она не хотела отпускать Луну, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Она хотела прижать Луну к себе и сказать: «Мы нашли друг друга и больше никогда не расстанемся», а затем целовать её, пока они обе не начали задыхаться. Так ведь и должно было быть в сказке, не так ли? Метки проявились, и вы двое жили долго и счастливо. Но прошло много лет с тех пор, как Джинни верила в сказки. Метки означали, что два человека должны были быть в жизни друг друга. Кроме этого, вы не знали, что это значит. Существует много видов любви, и Луна любила Джинни, Джинни знала это, она говорила об этом каждым своим поступком и каждым словом с их второго года обучения. Но Луна знала, что их метки совпадают, в течение нескольких месяцев, возможно, лет, и ни разу не показала, что хочет чего-то большего, чем дружба. Возможно, именно это и означали метки для них. Джинни так хотелось прикоснуться, но она не могла. Ей было всё равно — она бы приняла это. Ей не нужна была метка, чтобы знать, что она будет подругой Луны до конца их жизни. Рядом с этим поцелуи почти не имели значения. Почти. — Прости, — сказала Джинни. — Я не хотела… Луна опустила волосы, снова закрыв метку. Она повернулась к Джинни с мрачным выражением лица. — Ты раньше её не видела? — спросила она. — Я думала, раз ты никогда не спрашивала… — Я, вообще-то, не из тех, кто спрашивает, — сказала Джинни. — А, понятно. Между ними повисла мучительно долгая пауза. На мгновение Джинни подумала: разве не сейчас они должны были заплакать и обняться? Затем Луна склонила голову набок и сказала: — Надеюсь, этого хватит, чтобы ты меня поцеловала, потому что если ожерелье не сработает, то у меня совсем больше нет идей. Джинни уставилась на нее. — Что ты сказала? Луна просто улыбнулась своей беззаботной, дразнящей улыбкой. — Ты никогда… — Джинни запнулась на полуслове. — Я не знала, что ты этого хочешь. — Что ж, теперь ты знаешь лучше. — Ну… — Джинни нахмурилась. — Ты надо мной смеёшься. — Ты действительно хочешь поцеловать меня? — О... да. А потом их губы встретились — нежно, нерешительно, всего на мгновение или два, — но Джинни почувствовала, что горит изнутри, до кончиков пальцев на ногах. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, прежде чем снова поцеловаться, и снова, и снова, с каждым разом всё увереннее, пока не оторвались друг от друга, задыхаясь и хихикая, и мадам Пинс не выгнала их из библиотеки за слишком громкий шум. Они забросили домашнее задание, чтобы держаться за руки, прогуливаясь по коридорам, целоваться в тёмном углу, прижавшись к гобелену, и шептать друг другу так, чтобы никто не услышал: «Я люблю тебя».

***

Неделю спустя Джинни пригрозила проклясть того, кто рисовал плакат в гостиной, и слухи быстро распространились. Теперь только одному человеку в школе разрешалось носить «Молнию», и она каждый день носила её на шее, и каждый раз, когда их взгляды встречались, Джинни летала.