Белая сестрица

В каждой порядочной легенде обязательно должен быть коварный злодей. Герой и героиня, так и уж быть, бледные, несчастные, бедные, в общем, и из кого попало, но злодею полагается в поте зарабатывать хлеб свой, всю дорогу мешать принцу поцеловать принцессу, а в финале получить хороший пинок под задницу и улететь после такого оглушительного провала сычевать на болото. Жалкая участь, если подумать. Нас таких, сирых и убогих, вслух никто не любит, но на деле на нашем месте до финала мечтают оказаться все. Ведь мы, да именно мы, те, кто живём в Тени — настоящая сила, которой все так боятся, как боятся хищников слишком нежные лани или туповатые овцы. Я сроду не хотела быть злодейкой. Насмотрелась на своего непутёвого папашу. Что здесь скажешь: такой роднёй не принято хвастаться в порядочном обществе. Я и не хвасталась, поэтому и побывала за сто двадцать лет и графиней, и прекрасной еврейкой, от которой один полоумный тамплиер сошёл с ума, и королевской фавориткой (ужасно утомительное занятие), и цыганкой-танцовщицей. В тот раз, помниться, сошёл с ума аж целый архидьякон собора Парижской Богоматери, а у меня потом мучительно болела шея от петли, да и козу, прямо скажем, было жалко. Не везёт мне с французами. Испанцы, при всей их экзальтированности, как-то приятнее, и в постели они не в пример лучше. Нет, правда, я была знатной флорентийкой и феей цветов. Ах, какая радость, я вам скажу — собирать на первый бал крестницу, превращать засыпанный золой фартук в наряд цвета Солнца и Луны, а потом с хохотом ловить по всей кухне крыс и наконец дарить расшитые бисером и шёлком туфельки, а после весело плясать на очередной свадьбе и бить на крестинах поперёк спины старую каргу, которой вздумалось проклясть новорожденное дитя! Правда состоит в том, что я никому и никогда не называлась собственным именем. Я никогда не была дочерью колдуна, потому что папаша мой, будем честны, тот ещё неудачник, позор семьи и просто жалкий докторишка, ничтожный навозный жук. Для меня эта история началась в Венеции, когда я сидела в тюрьме «Пьомби», в ожидании вполне справедливого приговора. Я не только варила приворотные зелья, но и помогала прекрасным венецианкам избавляться от их старых и таких надоедливых мужей! Погубила меня даже не полиция, эти трутни только и знали, как гонять честных цветочниц и гондольеров, а… жадность. Наша блистательная догаресса, супруга печально известного проходимца Морозини, решила, что я непотребно дорого беру за свои услуги, и приказала арестовать меня вместе со своей заклятой подругой Качиани. Или это была госпожа Лоредано? Уже и не помню, но точно не Гритти. В общем, меня арестовали и обвинили в колдовстве. — Прелестно, — воскликнула я, глядя в ошалевшие глаза инквизитора, — значит, меня сожгут на костре? Прежде мне такого испытывать не доводилось, но яды и петля — это так скучно! Удивите меня! — Вы сумасшедшая! — завопил на всю площадь Сан-Марко инквизитор. — Я просто люблю острые ощущения. Давайте начнём с дыбы? В полном ужасе инквизитор забарабанил кулаками в дверь. В тот день он позорно сбежал с поля боя, а я отлично сыграла с палачом и тюремщиком в карты на раздевание. Первые партии я намеренно продула и с удовольствием показала восточный танец, который танцевали одалиски перед владыками османов. Эти двое поплыли и уже собирались делить мою благосклонность, но я поставила на кон свою камизу и в итоге блестящей победой добилась того, что палач с тюремщиком вдохновенно ублажали друг друга перед моими глазами. Утром отец-инквизитор разразился гневом и наложил на сладкую парочку епитьмью, а вечером я не только вдоволь объездила этого святошу, но и показала, зачем мужчине нужны язык и губы. Будь у меня чуть больше времени, я бы его и на алтаре разложила, но мою жизнь всегда портило это отвратительное слово «вдруг». Прямо посреди вынесения мне приговора в зал суда гневным чёрным вихрем ворвался мой папаша, навешал тумаков стражникам и судьям, ухватил меня за ногу и унёс в родные и такие ненавистные Альпы. — Что ты вытворяешь, позволь тебя спросить?! Рявкнул он мне вместо здравствуйте, когда мы прилетели. Я почесала нос. Я знала, как отца злит моя привычка вкупе с любовью к итальянской музыке. — Как что? Приобретаю новый жизненный опыт. — Дура! Тебя могли сжечь! — Правда? Они бы пожалели для меня дров. Мой отец настолько не владел собой, что одна половина его лица оставалась человеческой, а вторая сделалась ястребиной. — Знаешь, что?! Марш в свою комнату. И подумай над своим поведением! Так я оказалась под домашним арестом, в забытом Небом и Адом замке над озером, бесконечно далеко от человеческого жилья и любого веселья, в месте, которое не выносила с детства. Моё могущество обратилось против меня: отец считал, что я растрачиваю свои способности на ерунду и прожигаю жизнь. Я затосковала, и отец дал мне в услужение чёрных лебедиц: барышень, искавших колдовских знаний, но купившихся на лик безнадёжного страдальца. На моей ноге звенел зачарованный браслет — именно он не давал мне колдовать, именно благодаря ему я чувствовала себя слепой и глухой разом. Мой папаша полагал, что спасает мне жизнь, а на деле я променяла одну, гораздо более весёлую тюрьму, на другую, унылую, как саван слишком добродетельной мамаши. — Когда ты меня выпустишь? — Когда засвистят рыбы и полетят свиньи. Пару раз я пыталась его отравить, но папаша мой и противоядие находил быстро, и потом неделю рассказывал мне, какая я бездарность в зельях. Под конец я попыталась выколоть ему вилкой глаз, видит Ад и сам князь Велигор, он это заслужил! Ничего у меня не вышло. Папаша сломал мне руку и выбросил в Зазеркалье, где мне пришлось отбиваться от толпы голодных демониц, у которых я в своё время увела поклонников. Отбилась я с трудом, а под конец, когда вывалилась в реальный мир, и вовсе исхитрилась чуть не утонуть, если бы меня не вытолкнули снизу. В себя я пришла, обнимая лебединую шею. Кое-как я выплыла на мелководье, проплевалась и спросила хриплым, как у удавленницы, голосом: — Как ты…сес-сестрица? Лебедь развела крыльями словно руками и наклонила изящную головку, на которой по-прежнему блестел алмаз. — Всё ещё держишься? Она вновь захлопала крыльями. — Уступила бы…. Хоть раз! Ай! За что?! Надо ли говорить, что за такое предложение меня укусили, и пребольно? Да я бы сама себя укусила. Я слезла с камня и отжала волосы. — Да не верю я ему! Я же не дура! Я знала, что у моего папеньки большая беда с головой и, честное слово, за последние сто двадцать лет дело лучше не стало. Подплыли другие лебеди: сегодня на небо восходила полная луна. Многие из них уже забыли, как были людьми, но вот эта держалась с невероятным упорством и не теряла себя. Я не знала, как ей помочь. Я и себе-то сейчас помочь не могла. Я со всем своим опытом сидела под домашним арестом, как пойманная за поцелуйчиками с конюхом магичка-недоучка! Если честно, мне хотелось разнести весь замок и пару ближайших курфюрств по соседству, а потом устроить на обломках танцы, плясать до упаду и обязательно съесть ведёрко мороженого. Вместо этого мне приходилось тосковать, слушать папенькино нытье и есть на завтрак такую полезную и отвратительную овсянку! Едва серебряный диск показался над гладью воды, как из кустов послышался треск. Не думая, я нырнула за камень, а затем смотрела на то, как прекрасный принц, весь из себя благородный вчерашний недоросль, с арбалетом наперевес бежит за белой сестрицей, и как потом орёт, бедняга, в ужасе: превращение из животного в человека всегда мало того, что выглядят жутко, так ещё и очень больно. Башенные часы пробили полночь — с их двенадцатым ударом на мелководье, в самом лягушатнике, в пятне бело-лунного света оказалась не царственная лебедь с огромными крыльями, а… я. На самом деле это, конечно, не так. На самом деле это я похожа на неё. В некотором роде, мы действительно сёстры. Мы обе лебеди. Мой папаша коршуном вылетел из своей башни, но получил под старую гузку и от принца, и от сестрицы, да и остальные девчонки, кто ещё помнил себя, довалили сверху. Сестрица смотрела на принца, принц смотрел на неё, а я понимала, что сбывается рок, и влипли по уши они оба. На самом деле, нет — влипли все мы. А всё из-за кого? Папаша мой пытался прикинуться ветошью и уползти. Я шарахнула его камнем по голове: всё равно на следующую ночь встанет. — Что с тобой случилось? — обрёл наконец дар речи распрекрасный принц и взял сестрицу за руки. — Меня зовут Зигфрид. — Меня зовут Одетта. Я дочь графини Батильды и королева лебедей. Несмотря на перья, торчащие из прорех когда-то белого платья, сестрица держалась так, словно принимала в парадной зале гостя. Принц некрасиво уставился на неё. — Она же жила сто лет назад! — Больше. Намного больше. Послушай же мою историю. Моя мать вышла замуж за моего отца. Он был хороший человек, но погубил свою первую невесту и ничем, кроме охоты, не интересовался. Мать приглашала к своему двору поэтов и музыкантов, художников и скульпторов. Однажды её помощи и защиты попросил рыцарь по имени Ротбард… Дальше сестрица поведала, что инквизиция обвинила папашу в колдовстве и сговоре с дьяволом. Он утверждал, что всего лишь учёный. Графиня Батильда поверила ему, тем более что рыцарь обещал помочь своей покровительнице и её супругу завести ребёнка. Больше десяти лет они пытались, но все братья Одетты рождались с больным сердцем и умирали на руках у матери. В отчаянии — а такие вещи никогда не делаются по уму и на трезвую голову — она согласилась. Тогда-то папаша и назвал цену. — Неужели он потребовал отдать, чего дома не знаешь? — Что ты! Такое требуют от мужчин. Рыцарь попросил прядь волос моей матери, а затем — выбросить из дома то, что не нужно, когда придёт время. Незадолго до родов мать повздорила с ним и велела убираться, так, чтобы духу отца в доме больше не было. Через трое суток родилась я, а моего отца нашли мёртвым на кладбище, где хоронили самоубийц. Папаши тогда и след простыл. Он оставил письмо, где говорил странно и туманно про новую жизнь и победу над смертью. Графиня, а что ей ещё оставалось делать, поплакала, но продолжила жить. — Она очень любила меня, я ни в чём не знала отказа. Когда мне исполнилось семнадцать лет, ко мне стали свататься красивейшие юноши со всей Баварии и Саксонии. Мать объявила всем, что позволит мне выбрать супруга по склонности сердца и устроила турнир в мою честь. На этом турнире, — сестрица невесело рассмеялась и взмахнула рукой, точно крылом, — среди прочих блистал рыцарь в чёрных доспехах без герба. Матушка думала, что это какой-то чудак хочет привлечь к себе внимание. Когда он вышиб из седла последнего соперника и снял шлем, все изумились. — Это был Ротбард? — Не постаревший ни на день. Он куртуазно поприветствовал матушку и сказал, что всю жизнь преданно любил её, а потому просит моей руки. Матушка рассердилась, послала его прямиком в Ад… Я сказала, что не желаю принадлежать человеку, который годится мне в отцы. Ротбард на глазах у всего двора превратил меня в лебедя и унёс в горы, перекинувшись драконом. Это озеро — слёзы моей матери. Здесь же она и умерла от тоски по мне. С тех пор я такая. Ротбард сказал, что мне довольно сказать «да», и он снимет заклятье, но я никогда, никогда не отдам себя тому, кто довёл мою мать до могилы, а затем сто с лишним лет превращал на моих глазах девушек в лебёдок. Я скорее умру и вырву себе сердце, чем соглашусь! Следовало отдать должное недорослю-высочеству: историю чужого помешательства он выслушал стойко. Мои кавалеры от неё, точнее, от её второй половины, сбегали. — Нет ли способа помочь тебе и твоим подругам? — Есть, — сестрица схватила это горе за руки и отпускать не хотела, — если найдется человек, который даст мне обет вечной любви, то заклятье спадёт. Если нет, то я так и останусь лебедем! — Я дам тебе его! Приходи завтра на королевский бал! Моя мать даёт большое празднество, и там я освобожу тебя от чар! Тебя и твоих подруг! Как ужасна напрасная надежда! Сестрица бросилась к своему воздыхателю в объятия. — Я приду. Хватит ли у тебя отваги и стойкости? Подул холодный северный ветер: мой папаша восстал из мёртвых и попытался разбить парочку, но предсказуемо получил арбалетный болт промеж глаз и ушей. Высочество сбежало, окрылённое предчувствием любви, сестрица вновь обратилась в лебедя. Весь её вид выражал несломленность и торжество. Папаша вытащил болт из переносицы и в досаде ударил молнией по камню, за которым морозила седалище я. Он смеялся, как шут — вернее, как безумец. — Одетта, милая, как же ты пойдешь на бал? Завтра ночью не будет луны! Злодейский смех просто прилагался к моему папаше, как ястребиный нос и железная корона. Я не могла не попортить ему удовольствие: — Над чем смеешься, старый дурак? Над собой смейся. — Поуказывай ещё родному отцу! Ты была у меня в яйцах. — Скорее, я была в животе её матери и бабки! Если она просто не придёт на бал завтра, то принц просто не поклянётся, и всё останется по-прежнему. — Ты к чему клонишь, дочь? — К тому, что у тебя девичья память! Принц должен дать клятву другой девушке, а лучше мне. Тогда ты получаешь свою пернатую. — Верно, верно. Собирайся на бал! Сестрица попыталась было броситься на меня и сломать шею за предательство, но папаша живо сотворил ей стальную клетку. Я щёлкнула папашу по носу: в гробу я видала делать что-то просто так. — Не бесплатно, пёс. Как только этот дурень произнесёт обет, ты отпускаешь меня на все четыре стороны и забываешь навсегда. — Я твой отец! — Неверно, ты мой создатель. Меня тошнит от тебя. — А от себя и своего предательства не тошнит? Тебе что, сестру совсем не жаль? Одетта билась о прутья железной клетки и совсем изранила себе грудь. Я отвернулась. Терпеть не могу вид крови. — Жаль. Но себя мне жаль гораздо больше. Почему это я должна страдать? Я хочу петь, танцевать и веселиться, а не слушать твоё нытьё из-за твоей великой любви. Я отправилась искать подобающий балу наряд. В сундуках лежало сплошь старьё столетней давности, такое уже давным-давно не носили. Наконец мой взгляд упал на чёрно-красное платье. Оно было не так уж плохо, но соболя съела моль — эх, папаше всегда было плевать на порядок… Я влезала в него по-прежнему. Так, а если убрать рукав, укоротить подол и пустить по юбке и корсажу чёрные перья? И рубинами отделать. Да все же лопнут от злости! Я захохотала и засадила за шитьё своих прислужниц. Я очень, очень хотела блистать, чтобы из-под моих туфелек искры летели. Раньше я посадила бы на мыски огненных бабочек, чтобы порхать до упаду, а туфельки и мысок укрепила колдовством. А сейчас что? Придётся брать с собой три пары самое меньшее. Я всегда любила танцы. Всю жизнь. Танцевать меня учили замковые призраки, но они были безнадёжно старомодными и отстали от жизни века на два. Вторым моим настоящим учителем стала несколько буйная вилисса, к которой я принялась бегать сразу же, как только освоила простейшие чары. С ней и её девочками было так весело парить в лунном свете то ли легчайшей вуалью, то ли белым мотыльком. Никто не мог отвести от нас взгляд, мы затаскивали в свой хоровод и женщин, а молодых дураков затанцовывали до смерти, ведь никто не звал их на наш девичник. Но даже чужие мучительные смерти не могли развеселить эту одержимую. Большую часть времени даже посланцы Ада обходили её десятой дорогой. Та, у кого я училась, сделалась страшно могущественной покойницей, и нет, она не убивала сразу. Сначала она выжимала очередного глупца до полусмерти, а потом, когда жертва уже хрипела и извивалась, рассказывала историю о своей чистой и светлой. Чистая и светлая не только когда-то отказалась выпить жизнь того, кто довёл её до могилы, но и послала мою наставницу так далеко, куда она не ходила даже в юности, будучи живой. Ну, казалось бы, дали тебе отставку — так танцуй дальше, но нет: стрела проклятого Амура попала во все незащищённые места. Большая ошибка думать, что мёртвые не умеют любить: чем недоступнее твоя звезда, тем больше к ней стремленье и желанье. Иногда ради этого самого желания — коснуться светила и сгореть в его пламени — совершаются чудовищные глупости и разрушаются государства. Третья…. Третьей моей наставницей стала Одетта. Я помню её первые дни здесь. Она плакала и рвалась к матери, и разбивала себе грудь о железную клетку. Я бросалась в неё огрызками яблок: никогда не любила ломак. Мой папаша… мой папаша дал мне жизнь. Каким-то чудом он извлёк из волос жизненную силу женщины, которую хотел, смешал её со своей, вырастил в реторте, а после поместил зародыш, сшитый из двух половинок, в особый кувшин. Я не знаю, какой по счёту опыт увенчался успехом, но в конце концов на свет появилась я. Здесь могла бы быть сказка про трудное детство и прочая лукорезка, но я ненавижу врать и пощажу ваше время. Меня учили, меня наряжали как принцессу, мне разрешали всё: даже бегать в лес в красном плаще и вскрывать брюхо волкам. Всё ради знания и науки. Мне не дали самого важного: не научили различать добро и зло. Оттого-то при первой встрече я кинжалом отрезала Одетте волосы. Мы походили друг на друга, как две капли молока, и как же меня это злило! — Ну и зачем ты это сделала? — Захотелось! Ай! Чужая атака сверкнула быстрее молнии — и вот у меня уже заплыл правый глаз. — За что? — Захотелось. Я подумала тогда, что вот эта немочь не такая уж и ломака. Днем я попыталась ограбить её на перья, но драться крыльями этот нежный цветочек умел не хуже, чем руками, как и щипаться за задницу. Папаша пытался выпросить у неё согласие на брак — Одетта и его отделала, даже толстая цепь не удержала. Днём она плавала на озере или парила в небесах, а ночами стала обучать других лебедиц, которых становилось всё больше и больше, придворной поэзии и танцам. И это, я скажу, было волшебство посильнее всех чар этого мира, особенно когда Одетта брала лютню и пела, явно смеясь над моим папашей, мадригал вроде: «О радость мучений». Мне хотелось подойти к ним и быть с ними, но я ведь не дура, я понимала, что Одетта пошлёт меня так далеко, куда не ходила даже одержимая виллиса из-за своей «чистой и светлой». Однажды я спросила у папаши: — Мы что, сёстры? Он как раз снял с огня колбу и чуть не облился кислотой. — Нет. — Но мы похожи! — И что? Одетта — живой человек, у неё есть душа и свобода выбора. А ты всю жизнь будешь мелкой нечистью. Я лишь взял тебя из преисподней и облёк в плоть. Весьма соблазнительную, надо сказать. — Я твоя дочь! Папа зацокал языком. — Смотри, как мы заговорили. Ты — плод научного эксперимента и познания. Не докучай мне. Я не знала, кого тогда ненавидела больше: папашу с его неуёмным любопытством или Одетту. Мне вдруг стало так обидно, так обидно, я ощутила такую пустоту внутри, что чуть не разнесла замок. — Я говорил, что ты нечисть. Послушай, дурёха: у вас разный удел. Твоя — сеять разрушения и разбивать сердца, её — сказать мне «да» и рожать детей. — А я не хочу! — орала я так, что во всём замке повылетали стёкла. — Не буду! — Чего «не хочешь?» Чего «не будешь?» Я была так взбешена, что решила: сегодня же прирежу эту мерзавку, а еще лучше — принесу в жертву Владычице Перекрёстков, и плевать, если она мне своими крыльями руки и ноги переломает. Я хотела быть правой. Я хотела доказать, что это я живая и настоящая. Мои намерения разбились, когда припозднилась и вечером увидела сложный многофигурный танец. Я поудобнее перехватила кинжал, Одетта взяла в руки лютню, тронула струны, спела первую музыкальную фразу — и дальше не смогла вспомнить её продолжение. Инструмент выпал из её рук и разбился о камень, а Одетта расплакалась, как девчонка. — Господи, — она была в таком ужасе, что казалось, умрёт на месте, — я забыла, что значит окно! Сколько я ещё продержусь?! Сколько мы ещё продержимся? — Сколько сможешь. — Я вышла из-за сосны, поигрывая кинжалом. — Заклятье ломает только слабых. Я надеялась, что эта распрекрасная принцесса будет молить меня о смерти. Она лишь вытерла и слёзы и высоко подняла голову. Мне стало противно. — Тебе достаточно просто дать папаше, а не ломаться. Всех этих куриц он превратил из-за тебя. Ты только и можешь, что нюнить? Я хотела сделать ей больно — и я делала. Только Одетта всегда давала сдачи. — Дают в долг или нищему. Это твой отец мучает меня и других девушек. — Тоже мне, важная особа, с тобой миндальничать! Могла бы быть поласковее и поуважительнее. — Уважение заслуживают, а хорошее отношение не покупают и не вымогают. Тебя что, до такой степени не любили, что ты всем вокруг желаешь зла? В ярости я бросилась на неё с кинжалом. Мы обе свалились в озеро. Одетта имела возможность меня удавить или утопить, но не сделала этого, наоборот, помогла мне выбраться. Тогда я сломала кинжал Гекаты и вытащила из него алмаз, а дальше превратила лезвие в лёгкий венец. — Держи. — Сказала я, помогая ей закрепить его на голове. — Спасибо. Я сделала так, чтобы благодаря короне Одетта и остальные помнили себя. Я не хотела…. Ну, быть ей в чём-то должной. Тем удивительнее было, когда Одетта обняла меня в ответ и искренне сказала всего пять слов: — Тебе спасибо. Хочешь с нами? Я согласилась, а затем приходила ночами ещё и ещё. Одетта хотела, чтобы мы понимали, как идёт движение, почему вот так красиво, а так — уродливо, хотела, чтобы мы полагались друг на друга и думали, что и для чего мы делаем. Учила она совершенно иначе, чем вилисса с кладбища и, если честно, я сразу отказалась от мысли их познакомить. Одетта через танец всеми силами цеплялась за отнятую жизнь, за смысл и память — в отличие от той, что мстила всему мужскому роду за своё разбитое сердце и страшную смерть. Каждым своим движением Одетта служила тому, кто бросил её на дно самой глубокой пропасти, а та, другая — трёхликой богине колдовства и Луны. — Что-то ты, — сказала мне она, когда я пришла похвастаться тем, что теперь умею, — не заглядываешь к нам. Я сорвала с головы вуаль и станцевала то, что мы больше месяца разучивали с Одеттой. При этом мне приходилось следить, чтобы не споткнуться об очередной могильный холм и не сломать ногу. Когда я закончила, мне долго хлопали. — Хорошо. Очень хорошо. Но это чистое искусство. Слишком много утончённости и лоска, слишком мало страсти. Это не наше. Такими не вскружишь голову и не сведёшь с ума. — Мне нравится и то, и то. — Твой отец нанял тебе танцмейстера? Слово за слово, я проболталась. По мере моего рассказа мёртвое лицо виллисы зеленело от злости. — Передай своему отцу, что он подлец. Появится в моих владениях — выпущу ему кишки. — Папаша что, дурак — смотреть на наши танцульки? Он делом занят. У него наука. — Это теперь так называется? Передай этой своей Одетте, что если ей понадобится помощь, то пусть попросит — и мы с девочками обязательно придём. Конечно, я ничего не сказала. Ещё чего не хватало, что бы по моему замку шлялась толпа злющих мертвячек. И уж точно я не собиралась давать им разрешение войти: один раз пригласишь — потом не отвяжешься. Кладбищенская нечисть: что упыри, что вурдалаки, что вампиры, что виллисы — чудовищно навязчива и прилипчива. Тем более, я не хотела, чтобы эти две красавицы возненавидели друг друга с первого взгляда. Дело наверняка закончилось бы заурядной дракой и вырыванием волос. Надо ли говорить, что потом, когда я куролесила вдали от дома, я в равной мере использовала и блеск Одетты, и умение обольщать и соблазнять, которому научилась у неупокоенной самоубийцы? Папаша, поняв, что Одетта ко мне относится лучше, чем к нему, попытался зайти с этого конца, только… Зря он превратил Одетту в лебедя. Надо было в курицу или в голубку, они тупее и сговорчивее. Нет, правда. Лебеди — это кошмар. Взять хотя бы легенды про оперения лебедиц и их мужей-дураков, то есть рыбаков. Или про четверых детей ушедшего бога моря, которых ревнивая мачеха обратила в птиц. А валькирии? Они по-прежнему летают над полями битв и таскают в этот свой Асгард драчливую пьянь. Иногда они, впрочем, залетают в окна к смертным девам, принимая вид их мужей, женихов или желанного ночного видения, а через девять месяцев рождается горластая девчонка. Лет через двадцать узнаешь её в любой толпе, правда, жить с людьми, пока мамка или бабушка не заберёт, им тяжко. На что рассчитывал мой папаша? А он, дурак такой, не думал, он хотел, чтобы ему было красиво. Наличие клюва и крыльев он в своих хитрых планах как-то не учёл. Наличие у Одетты ума и совести… Она заставила его признать меня своей дочерью. У меня даже появилось человеческое имя, а не «эй, ты». Только я его не выбирала. Точно в насмешку он назвал меня почти как её, будто я была не человеком, не талантливой чародейкой, а её тенью. — Но послушай, драгоценная, звезда моя…. — Я не ваша звезда, а ваша пленница. Как вы можете обращаться так жестоко с собственной дочерью? Чем она виновата? — Сколько раз повторять: это создание мне не дочь и даже не человек. Я всего лишь развлекался. Ты зря переживаешь. — Так возьмите на себя ответственность за результат! Или я с вами вообще больше никогда не заговорю. Случилось страшное: папаша так испугался, что начал разговаривать со мной по-человечески, а не как с пустым местом. Я и страшно злилась на Одетту за её милосердие с белого барского плечика, и не знала, как сказать спасибо. В один из вечеров я сидела, расчёсывая ей отросшие волосы, а она вдруг замерла, как перед прыжком или ударом, и резко спросила меня: — Ты не можешь снять с меня заклятье? — Не могу. Древние чары с условием — самые противные. Скажи спасибо, что тебе не летать так девятьсот лет. Ты-то своего рыцаря дождёшься, а я? — Почему ты не хочешь сбежать? — А что я без папаши делать буду? Я же дура. Пропаду. — Ты не погибла и не пропала до сих пор. Что ты вообще от жизни хочешь? Никто и никогда не спрашивал меня о том, чего я хочу. Кроме… кроме Одетты. Раз за разом она объясняла мне, что начинать знакомство с предложения переломать ноги и повесить на ближайшую ель потроха — это плохая затея. И что я не бедная сирота, а могущественная волшебница, и спрашивать с себя должна больше, чем с пня в лесу. Я из-за этого говорила ей гадости. Я с детства ненавидела слово «должна». Если ты должна, то это значит, что тебя сейчас переставят, как неудобный стул, или того хуже, срубят, как дерево, что помешало строительству нового тракта. Я хотела… Жить, веселится, таскать красивых пажей в кусты, пить вино и есть пирожные, а не мыть всю жизнь за папашей колбы и реторты, убирать лягушачьи потроха и топить жир преступников на просто убойные свечи. — А ты? — Свободы. — Ну тогда тебе либо папаше дать, либо ждать распрекрасного принца три тысячи лет. Сама ты освободится не сможешь. — Ничего. Я подожду. И я дождусь. Мне как-то в голову не пришло сомневаться, что вот эта дождется. Вскоре после этого я обнесла папашу на половину драконьей сокровищницы и сбежала путешествовать. Как я тогда была счастлива! Деньги, правда, быстро закончились, но я всегда находила способ весело и приятно привести в порядок свои дела. Пажей и оруженосцев я перепортила — страсть! Но они ничуть не возражали. За мной бегала инквизиция и три тайные службы, не говоря уже о толпе слишком добродетельных жён. Все они жаждали оторвать мне голову. Что я могу сказать в свою защиту: мне просто хоть на миг хотелось почувствовать чуть больше любви. Беда в том, что все эти рыцари и поэты мне мгновенно надоедали, а чувства того, что тебя любят больше самого Господа на небе — мало и недостаточно. Всегда мало и недостаточно. Да и трава за чужим забором всегда зеленее, а запретный плод и непокорённая вершина лучше разношённых туфель. Я хотела вновь ещё хоть раз ощутить, как играют огненную плясовую флейты и трубы, хотела… Ох, да кому я вру. Я хотела взять чужое и взяла. Я хотела… я хотела, чтобы Одетта осталась со мной и с папашей, и больше никуда не делась. В конце концов, почему меня должны волновать страдания хоть сто раз распрекрасного принца, этого дурня, не ведающего, как работает настоящее волшебство и чем мы за него платим князьям преисподней. Я пришла на бал. Кто я такая, понял, наверное, разве что очень милый и чрезвычайно гибкий шут. Перед тем, как отправиться в дорогу, я оставила щеколду в клетке неплотно закрытой. Я очень хотела, чтобы она всё видела своими глазами, чтобы по её душу пришло настоящее отчаяние, чтобы она прекратила сопротивляться и год за годом, день за днём говорить это проклятое «нет». В тот вечер я танцевала вовсе не для венценосной нелепости, тем более, что этот дурачок поплыл сразу. Ещё бы: его никогда в жизни так не соблазняли, да и кто бы посмел проявить такое неуважение к сыну хозяйке этих мест? Я танцевала для Одетты. Именно её я соблазняла, именно её завлекала в сети, показывая, что умею, именно её звала каждым плавным движением, именно ради неё я выгибала шею и спину. Каково тебе, сестрица, видеть как тот, с кем ты рассчитывала обыграть судьбу, поддаётся мне, уступает мне, желает меня? Каково тебе было слышать, что он клянётся в любви то ли твоей тени, то ли отражению? Каково представлять на его месте себя? Ты ведь меня учила, ты сейчас смотришь сквозь высокое витражное окно и понимаешь, кому это всё предназначено? Прикасаясь к нему, я прикасаюсь к тебе. Сознайся, тебе ведь стало жарко, да и кровь быстрее побежала по телу? Ты ведь понимаешь, что я занималась любовью с тобой, и это ты отдаёшься мне и улыбаешься мне? Ты, а вовсе не ошалевший от радости глупый мальчишка? Это был мой лучший танец. Я была больше, чем просто я — я была и утончённой лебедью с огромными чёрными руками-крыльями, и жрицей, самим воплощением обольщения и соблазна. Все в бальной зале забыли, как дышать. Принц сказал «да». Пронзительно ударила молния. Я победила. Папаша торжествовал, но не заметил, как во время нашего танца втроём я стащила у него настоящие ключи от моего браслета. Бедняжка принц, глупый телёночек, не понимал причин моего веселья и побежал за той, кого так подвёл. — Схватить эту тварь! — закричала королева, но я по случаю своего веселья превратила всех стражников в крыс, королевскую корону — в тыкву, а сама полетела к нашему замку, где с двенадцатым ударом часов должна была завершиться одна история и начаться другая. Обратно Одетта долетела чуть ли не на одном крыле. Время подбиралось к полуночи, её товарки и моя свита бросились утешать. Где-то там со стрелой в неприличном месте летел мой папаша. — Решайся, — сказала я и протянула руку, — просто скажи «да», и чары развеются. Иначе так и умрёшь лебедем. Точно в этот миг забили часы. Измученная и совершенно обессилевшая Одетта встала. Я видела, что её сердце разбито, но это не принесло мне радости. — Иди к чёрту! Сказала она, отстранила подругу и на неверных ногах пошла к обрыву. Ну нет, я так не играю! Она должна, она обязана была сдаться! Где я просчиталась? Дурацкий принц выскочил не пойми откуда, прямо как греческий бог из машины, и начал рассказывать, что видел не меня, а Одетту, и говорил мне всё, что предназначалось ей. — Поздно… — сказала Одетта и жестом велела ему остановиться. — Сейчас уже ничего не исправишь. Дай мне спокойно уйти. — Только вместе со мной! Я тебя в это впутал — мне и отвечать! Эй, Ротбард, забери мою жизнь! Сегодня я дорого её продаю! Время словно застыло. На огромных весах мёртвой богини правды качнулась чаша. Папаша мой выбрал позориться до конца, полез в драку и очень удивился, когда принц напинал ему от души. Они втроём свалились в озеро, но через половину свечи на берег выбрался принц с подозрительно блестящими губами и страшно довольная жизнью Одетта. Кажется, то ли шут, то ли старшие товарищи всё же смогли объяснить этой нелепости, зачем мужчине язык, губы и десять пальцев. Конец у этой истории до отвращения счастливый, я бы даже сказала — неправдоподобно слащавый: они поженились. Я в очередной раз сбежала бродить по свету, но угодила в плен к корсарам и ухитрилась превратить в кошмар жизнь в гареме одного страшно известного султана. Признаться, его дражайшая маменька, старшая и неумная жена, скандалистки-сёстры, прелестные наложницы и высокая венецианская политика неплохо меня развлекли. И всё же ночами меня порой одолевает злость. Ну я же лучше, лучше этого бестолкового недоразумения! Что я сделала не так?.. Про нас, кстати, балет написали. «Лебединое озеро» называется. Я там, конечно, сама на себя не похожа, а на какую-то утончённую стерву и мерзавку, но… Зато я там тридцать два фуэте кручу. А Одетта — нет!