Дождь, горячий чай и зануда-спортсмен.

Лето. Вечер. Окно громко хлопает, закрываясь, чтобы не пускать больше холодный воздух и капли начинающегося дождя. В комнате полумрак – свет выключен и единственным источником освещения остаются экраны работающих компьютеров. Филипп ещë раз проверяет свой телефон, быстро печатает ответное сообщение и прячет его в кармане толстовки. Привычными махинациями он отключает сразу все компьютеры и, довольный работой, которую успел сделать за день, покидает комнату. На часах уже почти девять вечера, но в планах на день есть ещë одно очень важное дело, прежде чем можно будет завалиться спать. Фил на ходу по коридору подхватывает сумку, натягивает бомбер и останавливается у дверей, чтобы обуться. – Я ушëл! – бросает он в темноту коридора, предупреждая мать, чтобы та не искала его по квартире позже. Дождь на улице уже льет “как из ведра”. Тучи густые и тяжелые, несмотря на не столь позднее для лета время, загораживают солнце и погружают Питер в стереотипную серость. Фил прикрывает волосами наушники и натягивает капюшон. Недовольно – как искренний противник дождей – шлëпает кроссовками по лужам и ежится от холода. Полчаса он тратит на дорогу вместо обычных десяти минут. Возможно, главную роль в задержке играет очередь в пекарне, куда он зашëл по пути, чтобы купить булочек с маком. Но он всë равно яростно винит в этом дождь. Он заявляет об этом громко и четко, снимая кроссовки не самым гуманным способом – носками стягивая с пяток и скидывая куда-то в угол. Илья встречает его, помогая снять промокший бомбер и загоняя в ванную отогреваться. Горячая вода приятно согревает в контрасте с морозным ливнем. Цитрусовый гель для душа и мягкий “солнечный” шампунь делают вечер ещë лучше. Фил выходит довольный и расслабленный. На кухне его уже ждëт горячий ягодный чай – он чует аромат даже идя по коридору – и Илья. Теперь они оба сидят за столом в ярких пижамах с глупыми мультяшными рисунками и обсуждают прошедший день. Фил рассказывает о всех нововведениях в Энвелл, которые он успел проработать, а Илья делится историями из универа. Постепенно разговор затихает, чашки пустеют, а за окном темнеет, хотя погода остаëтся неизменно противной. Илья прибирает на столе, моет посуду. Фил сидит на своëм месте удобно уложив голову поверх рук на столе. Он засыпает, но упрямо пытается держать глаза открытыми, следя за каждым действием Ильи. За его рыжими волосами, покачивающимися при движении. За веснушками, спускающимися по шее под футболку. За его спиной и руками, удивительно подкачанными для кого-то вроде зануды-рыжика. По крайней мере это всегда всех удивляло. Даже Фил был поражëн, когда заметил это впервый раз. Он тогда до последнего не верил в бредни рыжего о боксе – ну не мог такой вредный ботаник быть таким горячим и спортивным парнем. Но против крепкой хватки в объятиях и той легкости, с которой Илья был способен поднять его, Фил уже пойти не мог. Да и не хотел. Честно говоря, он уже вообще ходить не хотел. Потому и отмахнулся в недовольстве, когда Илья хлопнул его по плечу и поманил в комнату. Его это, конечно, не обидело, но брови рыжий всë же свëл в хмуром замечании. Но и он должного эффекта не возымел – Фил намылся и наелся. Больше его в жизни ничего не волновало, поэтому и спать он устроился прямо за столом. – Спина болеть будет, дурак ты, – бурчит Илья, закатывая глаза. Филипп, естественно, молчит. Лишь смотрит прямо на него сквозь свои светлые ресницы, подрагивающие, когда он быстро моргает, отгоняя сон. Сдержать улыбку не получается. Илья качает головой и лениво потягивается, разминая руки. Он окидывает гостя быстрым взглядом, что-то в уме просчитывая. Глубоко вдыхает, понимая, что способ только один – Фила до комнаты донести. Он уже почти спит и брыкаться не будет точно. Да и весит он слишком легко для парня его возраста – Илья точно знает. И он даже знает почему. И ему это не нравится, но разве может он что-то сделать сверх того, что уже и так делает? Нет, к сожалению. Он вздыхает в легком разочаровании – не столько собой, сколько безответственностью родителей Филиппа. Хрустит шеей и треплет блондинистую голову. Фил что-то мурлычет ему в ответ на прикосновение и лениво, полусонно вытягивает руки – уже знает, что происходит. Уже привык. Илья хихикает в моменте, но от дела не отвлекается. Ловко подхватывает Фила на руки – его же сразу обвивают веснушчатую шею. Коридор короткий. Путь до дивана ещë короче. Но Илье эта дорога кажется бесконечной в борьбе здравого смысла с ощущениями невесомости под пальцами. Фил на его руках – сонный и безмятежный – кажется маленьким, невинным ангелом. Он утыкается носом Илье в шею и его дыхание щекочет. Хотя смеяться не хочется совсем. Хочется прижать Солнце поближе и просто слушать. Слушать, как он сопит во сне, как бьется его сердце. Хочется безмерно, но нельзя. Нельзя не потому, что это плохо или Фил разозлится. Нельзя потому, что Илья знает. Знает, что Фил не просто легкий. Он худой до жути. Знает также, что таковым он себя не считает. Бесится и плачет, но принять себя не может. И как бы не хотелось Илье его обнять – потискать и пощипать бока или просто руками за талию притянуть – нельзя. По крайнер мере не сейчас. Потом, когда-нибудь, возможно, Фил дозволение ему даст. Илья тот день праздником провозгласит и – он клянëтся себе каждый раз – фигуру принца лично зарисует, пускай художник из него страшнее ливня, улицы топящего.