Прикосновения,которые останутся

———————— Феликс был ходячим солнцем. Не просто так говорят о его солнечном характере – он был им буквально. И это солнце не просто светило, оно постоянно прикасалось. Он обнимал Чана, пока они обсуждали музыку, щекотал Чанбина до смеха во время тренировки, мог по-братски толкнуть Сынмина в плечо во время интервью, уложить голову на плечо Джисона, пока они играли в игры, или мягко погладить Чонина по спине после долгой репетиции. Его руки всегда искали кого-то, чтобы обнять, кого-то, чтобы прикоснуться, кого-то, чтобы передать свою неиссякаемую энергию и привязанность. Для Феликса это было естественно, как дышать. Хёнджин любил Феликса. Любил его яркую улыбку, его глубокий голос, его смех, его доброту. И, конечно, он любил его тактильность. Эти неожиданные объятия, уютные прикосновения, нежные поглаживания, которые Феликс дарил ему, были самым ценным в его мире. Проблема была в том, что Феликс дарил их всем. Хёнджин часто ловил себя на том, что наблюдает. Вот Феликс подкрадывается к Минхо, обнимая его сзади во время просмотра фильма, и Минхо, обычно такой сдержанный, расслабляется в его объятиях. Вот Феликс, склонившись над плечом Чанбина, мягко поглаживает его руку, объясняя какую-то игровую стратегию. Или когда он во время трансляции VLive уютно прижимается к боку Джисона, и они оба смеются над чем-то своим. Хёнджин старался не показывать виду. Он утыкался в свой скетчбук, притворяясь полностью поглощенным рисованием, или надевал наушники, чтобы скрыть свое легкое раздражение. Но внутри него все сжималось. Ему хотелось, чтобы эти объятия, эти прикосновения, этот уникальный, теплый комфорт, который Феликс излучал, был только его. Только его. Он любил, когда Феликс залезал к нему под одеяло, чтобы посмотреть фильм, или когда просто сидел рядом, положив голову ему на плечо. Это было их личное пространство, их прикосновения. Но потом Феликс уходил и раздаривал свои объятия налево и направо, и Хёнджин чувствовал, как что-то внутри него холодеет. Однажды вечером, после особенно долгой репетиции, когда Феликс подошел к усталому Чану и просто обнял его, крепко-крепко, прижавшись щекой к его плечу, Хёнджин почувствовал укол ревности, настолько острый, что он физически напрягся. Он отвел взгляд, сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить себя. Но когда он увидел, как Феликс, отпустив Чана, тут же повернулся к Сынмину и потрепал его по волосам, Хёнджин не выдержал. Он резко встал, смущенно пробормотал что-то о "внезапной усталости" и поспешил в свою комнату, оставив за спиной теплый, но слишком распределенный свет Феликса. ———————— В течение следующих нескольких дней Хёнджин стал немного отстраненнее. Он не избегал Феликса полностью, но его обычные утренние обнимашки стали быстрыми, почти деловыми. Когда Феликс протягивал руку, чтобы взять его за руку, Хёнджин мог незаметно убрать свою. Феликс, несмотря на свою солнечную натуру, был удивительно наблюдательным, особенно когда дело касалось людей, которых он любил. И он очень любил Хёнджина. Он заметил эту едва уловимую холодность, эту едва заметную дистанцию, и это беспокоило его. Однажды вечером, когда они все собрались в гостиной после ужина, Феликс подошел к Хёнджину, который сидел на диване, рисуя в своем скетчбуке. — Джинни, — тихо позвал Феликс, присаживаясь рядом. Его голос был полон нежности, но Хёнджин только кивнул, не поднимая глаз. Феликс протянул руку, чтобы погладить его по волосам, но Хёнджин слегка отвернулся, сосредоточенно чертя линию. Вздохнув, Феликс опустил руку. — Ты в порядке? — спросил он, его голос стал чуть тише, тревожнее. — Ты какой-то… отстраненный в последнее время. Я что-то сделал? Хёнджин наконец поднял голову, его глаза были полны смешанных эмоций: усталости, легкой вины и скрытой обиды. Он отложил скетчбук. — Нет, Феликс, ты ничего не сделал, — пробормотал Хёнджин, но его тон не убеждал. — Тогда что? — Феликс наклонился ближе, его золотистые глаза всматривались в лицо Хёнджина. Он был готов слушать. Хёнджин помедлил, затем, набравшись смелости, выдавил: — Ты просто… ты со всеми такой тактильный. Обнимаешь всех. Лезешь ко всем. Всегда касаешься. Феликс моргнул, его брови слегка нахмурились от непонимания. — Да, я люблю обнимать. Это помогает мне чувствовать себя ближе к вам. Мы же группа, мы семья. — Я знаю! — голос Хёнджина неожиданно стал резче, выдавая его внутреннее напряжение. — И это прекрасно! Но… — он сделал глубокий вдох, — но мне иногда кажется, что… что я ничем не отличаюсь от других. Что для тебя мои объятия… такие же, как и все остальные. И… и я ревную. Феликс замер. Его глаза расширились, и на его лице появилось выражение чистого, милого удивления, а затем – глубокого понимания. Он осторожно взял руки Хёнджина в свои, переплетая их пальцы. — Ох, Джинни, — прошептал он, его голос был полон такой нежности, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Ты такой глупый. Он привстал, обхватив лицо Хёнджина ладонями. Его большие пальцы нежно поглаживали скулы Хёнджина, и это прикосновение было совершенно иным – оно было сосредоточенным, глубоким, полным безмолвных обещаний. — Я обнимаю всех, потому что я люблю всех вас. Вы моя семья, моя поддержка. Но ты, Хёнджин… — Феликс наклонился ближе, их лбы соприкоснулись, — ты мой Джинни. Мой лучший друг. Моя родственная душа. Мой личный художник. Он провел кончиками пальцев по волосам Хёнджина, затем обнял его, крепко-крепко, притягивая к себе так, что Хёнджин почувствовал себя единственным человеком в мире. Это объятие было глубоким, успокаивающим, оно отличалось от всех других. В нем была не просто привязанность, а обещание чего-то большего, чего-то эксклюзивного. Феликс отстранился лишь настолько, чтобы их взгляды снова встретились. — Мои прикосновения к ним — это любовь к семье. Мои прикосновения к тебе — это моя любовь, предназначенная только для тебя, — прошептал Феликс, его голос был мягким и уверенным. Затем он медленно, очень нежно поцеловал Хёнджина в лоб. Хёнджин почувствовал, как сердце расцветает в его груди. Все обиды, вся ревность мгновенно растаяли, растворившись в этом единственном, особенном прикосновении. Он обнял Феликса в ответ, прижимая его к себе так крепко, как только мог. — Мой Феликс, — пробормотал Хёнджин, зарываясь лицом в его волосы. Они сидели так долго, просто обнимаясь, чувствуя тепло друг друга. Феликс продолжал обнимать всех членов группы, быть их солнечным светом. Но теперь Хёнджин знал: для него существовали особые, исключительные прикосновения. Прикосновения, которые были только его.