Carve Your Hunger into My Body

Хьюго развалился в кресле из алого бархата, словно видение, вызванное из самой плоти греха: одна нога небрежно перекинута через подлокотник, рубашка расстёгнута до пояса и сползла с плеча, а золотая коса лежала поперёк обнажённой груди, как победная лента. От ключицы до ложбинки между рёбер тянулась полоска шоколада — медленная, глянцевая, возмутительно притягательная. Она собиралась в каплю чуть ниже — рядом с маленькой вызывающей родинкой. Он поднял к губам два пальца, испачканных шоколадом, и медленно провёл ими между приоткрытых губ и клыков — язык мягко обвил их, а взгляд полуприкрытых глаз был опасен, тягуч, как у существа, которое смакует не только вкус, но сам акт разоружения жертвы. Каждый его жест был неспешен, избыточен, с намеренной развращённой медлительностью, словно само промедление — это наказание для того, кто смотрит. Он выдохнул стон — скорее дыхание, чем звук. Потом вытянул пальцы изо рта с влажным чмоком, губы остались испачканными и блестящими. Одна тонкая нить шоколада тянулась от нижней губы, ловя свет, пока он не слизнул её, медленно, лениво. Он не отводил взгляда от Ликаона. — Тебе бы на себя посмотреть, — голос его звучал, как вино, застоявшееся в горле, густой и сладкий до приторности. — Этот взгляд у тебя получается, когда ты пытаешься вспомнить свои обеты. Такой милый~ Одна рука лениво скользнула вниз по ложбинке его обнажённой груди, размазывая шоколадную дорожку ниже — к изгибу талии, к острому краю бедра. Пальцы замерли у последней видимой пуговицы распахнутой рубашки, затем постучали дважды, будто в дверь сдержанности. — Интересно... — протянул он, голосом, в котором уже пульсировала игра, — если я начну трогать себя прямо сейчас, ты будешь смотреть, как воспитанный слуга, каким стараешься казаться? Или сорвёшься, поползёшь, укусишь как дикий волк, которым ты на самом деле являешься под всей этой благопристойностью~? Он склонил голову, и коса соскользнула ещё ниже по плечу — золотые пряди зацепились за раскрасневшуюся кожу, перемешались с каплями сладости, уже опасно близко к линии брюк. — Иди сюда, Ликаон~ — промурлыкал он, медленно проводя пальцем к другой родинке чуть выше пупка. — Я оставил угощение специально для тебя. Будь хорошим мальчиком — слижи его. Он не шевельнулся — остался сидеть, нога всё так же небрежно свешена через подлокотник, голова склонена в праздном вызове, грудь обнажена и поблёскивает, где шоколад уже начал таять на горячей коже. Он знал, как он выглядит. И что хуже — он знал, что делал с ним. — Понятно, — вздохнул Хьюго с притворным смирением, размазывая шоколад ещё ниже небрежным движением пальцев. — Ты всё ещё притворяешься, будто тебе нужно разрешение... всё ещё играешь в благовоспитанность. Улыбка его изогнулась остро, словно клык под тонкой кожей, издёвка в ней была откровенной, изысканно жестокой. — Я могу раздвинуть для тебя бёдра прямо сейчас, — прошептал он, голосом, капающим мёдом с ядом. — И ты всё равно будешь колебаться, не так ли? Вот оно. Ликаон едва заметно напрягся — но для Хьюго это было словно раскат грома. Этот резкий вдох, судорожный скрежет челюсти, вспышка алого в единственном глазу. Он наблюдал это, как собственную пьесу, до блеска отрепетированную. Неторопливо, почти лениво, он скользнул пальцами под пояс брюк. Не глубоко — ровно настолько, чтобы намекнуть. Показать начало. Подразнить тем, что было скрыто под шелестом ткани и терпением на грани срыва. Он выгнулся в кресле, коса скользнула по плечу, клыки блеснули из-за приоткрытых губ, пока он с ленивой, почти вызывающей грацией провёл запятнанной рукой вниз по животу. — Ах, знаешь... послушным ты меня никогда не привлекал, Ликаон. Меня всегда манило иное — необузданное, дикое~ Резкое движение — рывок, как вспышка, затаившийся рык в горле Ликаона, и всё — инстинкт, голод, раздражение — вспыхнуло разом, будто искра в сухом хворосте. Хьюго лишь улыбнулся шире, встретив его взгляд прямо, без страха. Вот он... вот этот миг. Зверь просыпался — и Хьюго звал его. Ноги раздвинулись чуть шире, тело откинуто назад, шея открыта — словно царственный жертвенный дар, предложенный на трон из жара и вызова. — Давай же, — прошептал он, голосом низким и хищным, — Покажи, что твоё. Вспышка мускулов и тени — и Ликаон сократил расстояние за миг. Стул вздрогнул, с резким скрипом заскользив по полу, когда он схватил Хьюго за бёдра обеими руками и рывком притянул к себе, будто всё вокруг не имело значения, кроме жара между ними. Из горла Хьюго вырвался внезапный, захлёбывающийся смех — взбудораженный и без капли раскаяния. А в следующее мгновение рот Ликаона оказался на нём. Клыки вонзились в грудь, прямо под родинкой, сдирая с кожи шоколад и плоть с той же отчаянной жаждой. По позвоночнику Хьюго прошла дрожь. Его голова откинулась на спинку кресла, коса соскользнула и повисла с подлокотника, а бёдра сомкнулись вокруг Ликаона, принимая его без остатка. — Наконец-то, — выдохнул он, задыхаясь между восторгом и опустошением. — Вот он ты, настоящий~ Дыхание Ликаона стало рваным, прерывистым, вырываясь в рычаниях — зверь, слишком долго державшийся в клетке, забывший, что значит быть нежным. Он притянул Хьюго к себе на колени, обвив ногами за талию, запутавшись вместе с ним в тесной раме кресла; Хьюго вжался в подушки, не в силах вдохнуть — Ликаон замкнул его, будто сама плоть обратилась в инстинкт. Пальцы вцепились в пояс брюк Хьюго — ни изящества, ни терпения. Ткань поддалась, пуговица где-то звякнула об пол. Хьюго изогнулся, губы приоткрылись, клыки блеснули в кривой, порочной улыбке. — Ты же мне всё порт... — начал он, но Ликаон накрыл его рот поцелуем, словно туша пламя — стремительно, яростно, беспощадно. Ликаон поцеловал его с силой возмездия, со всеми клыками и жаром, словно каждая секунда сдержанности теперь взыскивалась с них сполна. И Хьюго позволил — позволил себе быть наказанным за каждую секунду, которую он провел, дразня, подстрекая, приказывая, потому что именно этого он хотел все это время. Быть схваченным. Быть взятым. Его клыки резко вонзились в губу Хьюго, и во рту тут же вспыхнул медный вкус крови. Хьюго резко вдохнул, прижатый к его губам, а затем захохотал в поцелуй — захмелев от собственного вкуса. Он прикусил в ответ — ровно настолько, чтобы снова спровоцировать, напомнить Ликаону, что он ещё не сдался. Что он всё ещё опасен, даже с обвившими его бёдрами и позвоночником, вдавленным в мягкость подушек. Запах крови наполнил воздух — тёплый, густой. Он скользнул между их губами, окрасил поцелуй чем-то более грубым, чем голод, более священным, чем похоть. Ликаон сжал его сильнее — мохнатые пальцы оставляли синяки на бедрах и талии. Словно самого ощущения, как Хьюго извивается под ним, было недостаточно; как будто он должен был оставить следы — боль, которая вот-вот обернётся удовольствием. Хьюго чуть отстранился, губы распухли и залиты кровью, размазанной по коже, как военный раскрас. Его глаза блестели. — Ну? — хрипло выдохнул он. — Этого ты ждал? Ликаон не ответил словами — он снова вонзил зубы в его шею, в то хрупкое место у соединения шеи и плеча, наслаждаясь первобытным давлением клыков и тонкой струйкой крови, что тут же потекла вслед. Голова Хьюго откинулась назад, и он застонал, как будто это была похвала. Ликаон повёл клыками ниже — по ключице, по коже, оставляя за собой следы: неглубокие, потом глубже, и снова лёгкие — пока плоть не поддалась, и не выступила кровь, медленно, блестяще. Он слизал её. Затем снова укусил. Хьюго выгнулся. Вцепился в его плечи, дыхание сбивалось, пальцы зарывались в густую шерсть, будто искал якорь среди шторма, который сам же вызвал. Кровь теперь струилась по его груди, смешиваясь с остатками шоколада — и Ликаон шёл за ней, как зверь, почуявший след. — Ты грязный, — выдохнул Хьюго, то ли смеясь, то ли рушась, голос у него был хриплым и насмешливым. Ликаон зарычал ему в горло. Его руки взметнулись вверх, подхватили рубашку Хьюго — и разорвали её по швам, ткань расползлась под когтями, будто бумага. Золотая коса запуталась между ними, выбилась из-под контроля, обвилась вокруг рук Хьюго, пока тот извивался, вся его утончённость рассыпалась под грубой силой. Клыки вонзились в бок — глубже. Хьюго вскрикнул, бёдра сильнее сжались вокруг талии Ликаона, по телу прошла дрожь. Кровь медленно стекала по рёбрам, тонкой дугой; Ликаон пошёл за ней, зубы в багровых пятнах, губы скользили по каждому ранению, размазывая кровь, как будто в этой жажде таилась молитва. — Ты этого хотел? — прорычал Ликаон, голос с хрипотцой, рвущийся изнутри. — Ты умолял об этом? — Я этого добивался, — поправил Хьюго, откидывая его голову назад за волосы, пока их взгляды снова не встретились — его глаза светились алым, в ответ на дикое, пылающее багровым в Ликаоне. — А ты приполз, как хороший мальчик~ Это сломало последнюю хрупкую нить терпения. Ликаон рывком поднялся, потащив Хьюго за собой. Тот всё ещё цеплялся за него, обвив ногами талию, кровь стекала между их телами, пока Ликаон швырял его к ближайшей стене. Позади валялось кресло — разбитое и забытое, как ненужный свидетель. Клыки вновь вонзились в плечо, ещё глубже, до самого разрыва плоти. Хьюго вскрикнул громче — боль хлынула резко, горячо, восхитительно. Его голова откинулась назад, золотые волосы прилипли к запекшейся крови на шее, губы приоткрылись в беззвучном крике, где всё смешалось — мука и блаженство. И несмотря на это, он всё ещё осмеливался улыбаться. — Ты голодал без меня, правда же~? — прошептал он, ладонью обхватив щёку Ликаона, большим пальцем размазывая кровь по меху. Рёв прорвал воздух, как нечто древнее, вырывающееся из оков. Улыбка Хьюго едва успела стать шире, как его ударили об стену сильнее — дыхание выбило из лёгких, ноги сжались вокруг талии Ликаона в инстинктивной судороге. Клыки вновь скользнули по плечу. Но на этот раз — не остановились. Они вонзились глубоко, окончательно, и Хьюго выгнулся, всхлипывая и вскрикивая, пока тёплая кровь не хлынула вниз по его груди. Ликаон пил — язык скользил по ране с жадной алчностью, не утешая, а подчиняя, как будто он хотел разорвать Хьюго изнутри. Он разодрал остатки брюк по швам, когти прорезали ткань без усилия и пощады. Хьюго не сопротивлялся — тело стало покорным, бёдра всё так же обхватывали Ликаона, руки обвили его плечи, будто кандалы из золота и желания, и он рассмеялся — изломанно, ликующе. — Ты дрожишь... — выдохнул он, — именно так, как мне нравится~ Ликаон над ним тяжело дышал. Он избавлялся от своей одежды не столько снимая, сколько разрывая её — мех слипался от пота и крови, руки дрожали, когда он срывал с себя ремни, лоскуты ткани, всё, что могло мешать — пока между ними не осталось ничего, кроме жара и безумной жажды. Когда его член появился — толстый, длинный, покрасневший от жара желания и скользкий на кончике от дикого возбуждения — у Хьюго перехватило дыхание. Он был нечеловеческим... Огромным; звериным! Тёмная плоть, налитая, пульсирующая от долгого сдерживания, покрытая венами, полускрытая мехом, — и на самом краю уже блестела влага, говорящая о том, насколько силён был накал. У основания уже заметно наливался узел — ярко-красный, вздувшийся, дёргающийся в такт каждому прерывистому выдоху Ликаона. Хьюго осмелился наклониться ближе. Воздух между ними вспыхнул, когда его губы скользнули по уху Ликаона, липкому от пота и крови. Он прошептал медленно, как яд на языке: — Я уже подготовил себя для тебя~ Он прикусил край его уха, голос стелился, как дым. — Тебе незачем ждать… так что давай… высеки свой голод на моём теле. Глухой рык вырвался из груди Ликаона. Он вцепился в бёдра Хьюго обеими руками, когти оставили бледные полумесяцы на коже. Его член прижался к нему, толстый и тяжелый, уже размазывая смазку по его входу. И когда он толкнулся, срываясь на рык, Хьюго закричал. Не только от боли, но и от невозможной полноты ощущения. Его тело выгнулось в дугу, спина ударилась о стену, пятки вжались в бока Ликаона, когда тот, пылающий, нечеловеческий, входил в него — медленно, неумолимо, как стихия. Он чувствовал каждую вену, каждое подергивание, каждое движение — как раскалённое, влажное давление раздвигало его, дюйм за дюймом, беспощадно, мучительно. Один только кончик уже разорвал его изнутри. И, о небеса! Ликаон был лишь на полпути! Всего на полпути! Хьюго всхлипнул сквозь стиснутые зубы, дрожал, едва дышал — слишком велико было ощущение наполненности, пылающей огнём где-то глубоко в животе. Он подумал, что всё — Ликаон достиг предела, что дальше уже некуда. Однако Ликаон доказал ему его неправоту, когда он протолкнулся еще на дюйм. Глаза Хьюго распахнулись. Голова откинулась назад, ударившись о стену, рот раскрылся в сдавленном стоне, а руки вцепились в плечи Ликаона — то ли чтобы притянуть ближе, то ли чтобы оттолкнуть. — А-ах… ч-чёрт… э… это… — выдохнул он, задыхаясь, голос надломился под тяжестью, под напором, от которого дрожали ноги. Его живот выпирал. Чуть ниже пупка кожа натянулась, выгнувшись в плотный, непристойный изгиб — доказательство того, что уже было внутри, того, насколько глубоко Ликаон проник. Всё пульсировало, дёргалось, двигалось в такт каждому скользящему движению. Глаза Хьюго расширились, губы разошлись в хриплом вдохе. — П-погоди— — выдавил он, голос дрожал, лицо пылало, дыхание сбивалось. — Просто... хаа... дай мне секунду— Пальцы вцепились в густую шерсть, как в якорь, пока он пытался дышать сквозь распирающее ощущение. Его тело сжималось вокруг члена, отчаянно пытаясь привыкнуть, удержать, вместить. — Я думал, ты уже весь... — прошептал он, то ли смеясь, то ли срываясь в слёзы. — Небеса… т-ты ещё не…? Голодный рык задрожал в груди Ликаона. Он ответил новым, медленным движением вперёд — всего на дюйм, — но этого хватило, чтобы Хьюго снова вскрикнул, сжался крепче, зацепился ногами за его бёдра, а выпуклость на животе поднялась ещё выше. — А-а—!! — застонал он, извиваясь у стены, пот струился по виску. — Ты...— я чувствую тебя повсюду… ик~Я не могу—! Он прикусил губу, голова откинулась назад, ударившись о стену. Когти Ликаона скользнули вниз по его бокам, царапая уже покрытую синяками кожу. — Мне стоит растянуть тебя сильнее... — прорычал он, — смотреть, как твой живот поднимается с каждым дюймом, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Он толкнулся неглубоко, но и этого оказалось достаточно, чтобы Хьюго вновь сорвался на крик. — Ты хочешь, чтобы тебя разнесло, — прорычал Ликаон, голос стал ещё ниже, хриплее. — Так перестань притворяться, будто тебе нужно время. Его дыхание обжигало ухо Хьюго. Его член всё ещё пульсировал внутри — толстый, непреклонный, всё ещё только наполовину вошёл, а уже слишком много, уже заставлял тело Хьюго разрываться с каждым жестоким, нетерпеливым подрагиванием. — Умоляй, — выдохнул он, низко, сдавленно. Хьюго лишь хватал ртом воздух — думать было почти невозможно, говорить тем более. Но… он вдруг тихо рассмеялся. Голос был низким и срывающимся; дрожащим, но самодовольным. Хьюго провёл руками вверх по груди Ликаона, вцепившись в густую шерсть, и его голос опустился до шелковистой, надломленной хрипотцы. — …Пожалуйста~? — прошептал он. В этой мольбе не было ни капли стыда — только вызов. — Пожалуйста, — повторил он, проводя языком по губам, и слово слетело с уст, разломанное, дрожащим голосом. — Растяни меня шире. Сломай. Войди до конца — я хочу чувствовать тебя в горле. Он запрокинул голову, опираясь о стену, рот приоткрыт — то ли в покорности, то ли в святотатстве. — Ааах~ отдай мне свой узел~! Я хочу, чтобы он был во мне так глубоко, чтобы я чувствовал тебя даже завтра. Так глубоко, чтобы не смог ни ходить, ни дышать, ни говорить, не ощущая твоего следа~! Он опустил взгляд на вздувшийся живот, вздрагивающий от каждого пульса. — Я хочу видеть, как ты движешься внутри меня. Ликаон сорвался. Он вогнал себя в него резким, безжалостным толчком, вгрызаясь глубже в дрожащее тело Хьюго. Хьюго закричал — голос сорвался, дикий и хриплый, когда выпуклость на животе резко поднялась, непристойная и восхитительная. Никакой передышки не последовало. Ликаон вбивался в него глубоко, неумолимо, с яростью, сдерживаемой лишь инстинктом. Он использовал всю свою силу, чтобы удерживать Хьюго на месте, заставляя его тело отрываться от стены и снова налетать на него. С каждым толчком его узел с влажным шлепком ударялся о вход, всё заметнее разбухая. Хьюго принимал всё. Глаза затуманены, губы алые, по шее струилась кровь из вновь раскрывшегося укуса, но он смеялся, стонал и всхлипывал одновременно. — Ещё, — выдохнул он. — Сильнее. Покажи мне, как ты ломаешь тех, кого любишь. Ликаон зарычал, обнажив клыки, и с последним рывком вогнал в него узел. Хьюго вскрикнул громче прежнего, тело сотрясалось вокруг выпуклости, живот вздымался всё выше, натянутый до предела, разум трещал под тяжестью невыносимого напряжения. Ликаон кончил глубоко, яростно, изливаясь в нём пульсирующими волнами, связывая их вместе, узел дергался, живот поднимался, тела дрожали в унисон. Хьюго задыхался, пытаясь вдохнуть, но воздух не доходил. Рот приоткрылся, но слов не последовало — только высокий, прерывистый стон, который прорвался во вздох. Спина выгнулась против стены, пот струился по позвоночнику, золотая коса прилипала к залитой кровью груди, тело содрогалось вокруг зарытого в него узла. Ещё один толчок, ещё одна волна жара, вдавливающаяся глубже. Его пальцы вцепились в спину Ликаона, беспомощно сжимая мех, дрожащие, скользящие. Он пытался заговорить, попытался выдавить хоть что-то — язвительное, дерзкое, хоть какое-то слово — но с губ срывались лишь всхлипы, влажные и разбитые. Каждый пульс разрядки заполнял его всё больше, живот надувался от жара до предела, сознание мутнело, дыхание сбивалось. Горло жгло, губы были приоткрыты в беззвучном крике, узел держал его распахнутым, растягивал до предела, и медленная, неумолимая наполненность раскрывалась внутри. Слёзы собирались в уголках глаз, быстро стекая по раскрасневшимся щекам. Он всё ещё дрожал, сбивчиво дышал, сломленный, с обмякшим членом, прижатым к бедру, и телом, сжимающим узел, набухший внутри. Сердце стучало так яростно, будто надеялось — вот, теперь всё, теперь можно отдохнуть… …пока Ликаон не пошевелился снова. Он не дал Хьюго ни секунды на передышку, ни вдоха — лишь рвано зарычал и сорвал его со стены. Всё ещё на узле. У Хьюго сорвался хриплый, надломленный вздох, слишком измотанный, чтобы возразить. Ноги дрожали, руки сами сжались крепче вокруг шеи Ликаона, когда тот поднял его и понёс, по-прежнему наполненного до краёв, по-прежнему сжимающего то, что связывало их намертво. Каждый шаг отдавался в теле вспышкой, каждое движение — новой волной чувств, уже на грани. Коса не выдержала на полпути. Кровь, пот и движение прорвали последний виток — волосы рассыпались тяжёлым золотистым водопадом по плечам и спине, пряди липли к влажной коже и цеплялись за грудь Ликаона. Он выглядел божественно — запрокинутая голова, губы, раскрасневшиеся, приоткрыты в беззвучном стоне, взгляд затуманен, потерян под золочёной вуалью волос, теперь свободных, спутанных кровью и дыханием. Он больше не ухмылялся. Губы шевелились, но остроты не пришло — лишь дрожащие обрывки слов, тонущие в всхлипах и тяжёлых вдохах. — Не... аах... Лика... — всё ещё... — тут... слишком... ммн— Сломанные звуки, вырванные из уст, больше не подчиняющихся воле. Ликаон и не думал останавливаться — он вжал его вниз. Стол содрогнулся от удара, дерево жалобно заскрипело, когда Хьюго швырнуло на спину, тело раскинулось, волосы разметались за головой, будто нимб разрушения. Ноги раскрылись инстинктивно, всё ещё подёргиваясь, всё ещё содрогаясь вокруг узла, теперь заметно выпирающего между его бёдер. Ликаон навис над ним — тяжёлый, рычащий, дрожащий от возбуждения, снова твердеющий. Хьюго всхлипнул, попытался поднять голову, но затем сдался. Он вновь опустил её в спутанный хаос собственных волос — золото, запутавшееся в чернилах и бумагах. Рот полуоткрыт, горло обнажено, грудь сотрясается от лихорадочного дыхания. Ликаон вновь потянулся к нему. Как только узел ослаб, он рывком притянул Хьюго за бёдра — когти вонзились в кожу, мышцы напряглись от яростного движения. Узел выскользнул с влажным, липким звуком, и вместе с ним — горячая, густая сперма, хлынувшая из растянутого до предела тела Хьюго, стекала по его бёдрам и капала на стол. Он не успел даже осознать, что произошло. Ликаон вжал его обратно в себя, даже не дождавшись, пока та вязкая смесь успеет стечь. Крик Хьюго пронесся по комнате, резкий и высокий, его спина выгнулась прямо над столом. Его тело содрогнулось, мышцы сжимались от толчков первого узла, а теперь и невыносимого напряжения от того, что его снова взяли, прежде чем он пришел в себя. Теперь давление было острее, хуже. Он оставался влажным, но изнутри — до жжения чувствительным, будто обожжённым. Стол скрипел под ним с каждым резким толчком — серией яростных, безжалостных движений, заставлявших Хьюго прочувствовать каждый дюйм. Выпуклость на его животе вернулась почти сразу, смещаясь с каждым хлестким ударом бёдер Ликаона. — Ах… хаа… аах… — Хьюго задыхался, голос срывался на всхлипы. Глаза были едва приоткрыты, ресницы дрожали, рот широко раскрыт — никаких остроумных слов, никаких насмешек. Только жажда. Каждый толчок вышибал из лёгких все больше воздуха, заставляя ноги Хьюго судорожно сжиматься вокруг талии Ликаона. Его руки, прежде такие уверенные и точные, теперь беспомощно скользили по краю стола. Он даже не сразу понял, что плачет, — только когда почувствовал, как горячие слёзы стекают в уши. — Слишком… а-а… слишком глубоко — я… переполнен…! — захрипел он, хоть тело и сжималось вокруг члена, что разрывал его изнутри, будто умоляя о большем. Ликаон зарычал над ним, морда блестела от пота и слюны. Его узел, всё ещё набухающий, с яростью снова и снова ударялся в Хьюго, требуя впустить, требуя вновь запереть его изнутри. — Подожди..! Лика—нет, я... не смогу... снова— Но Ликаон прорвался вперёд, бедра рванулись с такой силой, что узел втиснулся внутрь с мучительным усилием и последним, непристойным толчком. Хьюго закричал. Крик вырвался прямо из его груди, каждый нерв горел, каждый дюйм его тела содрогался под узлом, теперь погребенным внутри него. Его живот вновь приподнялся, округлившись ещё сильнее, пульсируя со вторым оргазмом Ликаона, когда тот снова заполнил его. Хьюго дрожал, рот был приоткрыт в беззвучном крике, тело вздрогнуло в судороге, и он стрельнул себе на живот, прежде чем окончательно обмякнуть на заляпанной чернилами и кровью поверхности стола. Он лежал, раскинув ноги, тяжело дыша, кожа горела, влажная от пота, волосы, распущенные и спутанные, обрамляли его лицо, как потускневший нимб. Глаза закатились. Губы шевелились, но звуков не было. Он больше не мог говорить, не мог думать — только дрожал, с каждой секундой всё сильнее, будто нервные окончания не выдерживали, а тело отзывалось на каждое прикосновение оголённым напряжением. Когда Ликаон надавил на него снова, медленно и тяжело врезаясь бёдрами, давление внутри стало невыносимым: тугой узел не отпускал, напоминая о себе глубинным, выматывающим трением, оставляя его на грани — без сил, без мыслей, с одним только пульсирующим ощущением переполненности и покорности. Это было беспощадно. Хьюго вздрагивал под ним, резко, судорожно, пальцы соскальзывали с края стола, ноги дрожали, обвивая талию Ликаона. — Аа... ах~нн... п-прошу... — он задыхался, голос надломился и пропитался беспомощностью. Он сам не знал, о чём умолял. Чтобы это прекратилось? Или продолжалось? Он уже не мог различить. Слёзы текли из уголков глаз, оставляя влажные дорожки на раскрасневшихся щеках. Каждый раз, когда тугой узел внутри перекатывался по особенно чувствительной точке, Хьюго дергался, ноги сжимались крепче, живот вздрагивал. Их смешанное семя медленно просачивалось наружу, стекая на стол тяжёлыми каплями. Его живот вздулся, округлившись — от жара, от давления, от переполненности — кожа натянута, блестит, едва сдерживая дрожь с каждым вздохом. Ликаон наблюдал, как округлившийся живот подрагивает. Он склонился вперёд, зарычал негромко и медленно провёл широким языком по шее Хьюго, слизывая пот и слёзы. — Ты всё ещё дрожишь, — прорычал он. Не с тревогой — с собственнической жадностью. Он снова качнул бёдрами, короткое движение, не вглубь, не ввысь — просто нажим, который всё равно заставил Хьюго закричать. Высокий, сорванный голос, крик, переходящий в хриплый стон. Он кончил снова. Беспомощно сжимаясь, сперма хлынула на его собственный живот и грудь без единого прикосновения. Ликаон отозвался низким, почти довольным стоном, его узел дрогнул, вновь выплескивая жар внутрь. Больше. Больше. Каждый вдох пропитан сексом и кровью. Каждое движение — как перехлёст, как край. Слишком. Хьюго всё ещё подёргивался; тело обмякло на столе, ноги были раздвинуты и дрожали, грудь блестела от пота и спермы, живот оставался выпуклым — Ликаон всё ещё был глубоко внутри, узел не отпускал. Он уже давно не стонал — голос его распался на тяжёлое, сбивчивое дыхание. Золотые волосы прилипли к шее, беспорядочными прядями рассыпались по столу, как разрушенная корона. А Ликаон смотрел. Смотрел внимательно, жадно впитывая в себя каждую, даже самую незаметную реакцию. Он запоминал, как дрожат бёдра, как сжимается тело вокруг узла, как в Хьюго ещё остаётся отклик — несмотря ни на что, несмотря на полное истощение. А потом — без предупреждения — он снова двинул бёдрами. Глубоко. Последний нажим, который пришёлся точно по обнажённой, чувствительной точке внутри. И этого оказалось достаточно. Хьюго дёрнулся, из горла вырвался высокий, сдавленный вскрик, а острые ногти беспомощно царапали край стола, пока его спина выгибалась дугой. В тот самый миг он вновь кончил — не в привычном смысле, не в пике наслаждения, не в резком выбросе спермы, а в горячем, прозрачном потоке, что вырвался из него дрожащими толчками, стекая по бедру и впитываясь в уже существующий беспорядок. Его тело судорожно содрогалось, простата сжималась, нервы были перегружены и не могли остановиться. Звук, сорвавшийся с его губ, был где-то между рыданием и мольбой. — Ааах... боже... я… ~хааах… хик—я не могу остановить это...—! Ли… —Ликаон…!! Глаза его закатились. Слёзы струились по его щекам. Он всхлипывал беззвучно, губы приоткрыты в немом крике, в то время как жидкость продолжала течь снова и снова и снова, с каждой пульсацией узла Ликаона, словно тело Хьюго уже вовсе не принадлежало ему. Его спина выгнулась, ноги слабо дёрнулись, рот раскрылся в беззвучном, надломленном стоне. Ликаон застыл. Дыхание перехватило, когда он опустил взгляд — на всё это: на струящийся след, на то, как дрожал Хьюго, всё ещё сжатый вокруг него, с узлом, всё ещё прочно зафиксированным внутри, с животом, всё ещё туго наполненным — и всё же каким-то образом он все еще кончал. —...Ты всё ещё… — Ликаон замер, голос его звучал глухо, потрясённо. — Хьюго... это же... Он протянул руки, чтобы удержать его, ладони легли на скользкие от пота бёдра. Наклонился ближе, наблюдая, как края Хьюго дрожали вокруг основания узла, как его член едва дёрнулся снова, оставив после себя лишь слабую, бессильную каплю. Хьюго яростно задрожал всем телом. Для слов не осталось места — лишь образ, выжженный в памяти: распущенный, растянутый до предела, всё ещё истекающий, прекрасный. Невероятно красивый... Ликаон не мог отвести взгляд. Медленная, прозрачная капля всё ещё скатывалась с члена Хьюго. Она пульсировала с каждым его дыханием — не толчок, а лёгкая дрожь, растекаясь по бёдрам и оставляя на столе сверкающие следы. Его тело слабо сжималось вокруг всё ещё застрявшего глубоко узла, подёргиваясь в бессознательных судорогах, выжимая последние остатки разгорячённой кульминации Ликаона. Хьюго, однако же, затухал. Грудь вздымалась неглубокими вдохами. Его голова была повернута в сторону, щека прижата к прохладному дереву, губы приоткрыты, алые, веки дрожали от переизбытка ощущений. Он ещё не потерял сознание, но был на грани. И черт — это заставило член Ликаона дернуться. Жажда вспыхнула вновь — глубже, темнее. Его тело всё ещё требовало движения — снова ощутить, на что способен измученный до предела организм Хьюго. Низкое рычание сорвалось с губ Ликаона, бёдра едва дёрнулись, и узел глубоко в нём вновь сдвинулся, вызывая дрожь в отклике. Краешек губ Хьюго дрогнул. — Л...икаон...? Его голос был едва слышен — пропитанный усталостью, словно отголосок, едва различимый в тишине. Он ускользал, медленно утопая в последствиях всего, что случилось, в забытьи между болью и чем-то большим. Он ускользал — туда, где уже не было слов, не было желания, только зыбкое послевкусие того, что оставил после себя Ликаон. Тот опустился на него, прижимаясь грудью к дрожащему, залитому потом и кровью телу, всё ещё глубоко соединённые, словно даже время не могло разорвать эту связь. И даже сейчас, среди дрожащей тишины, тело всё ещё жаждало движения — медленного, настойчивого, разрушительного, пока не растает ночь, и сам Хьюго не забудет своё имя под тяжестью отметин и боли. Но Хьюго уже пересёк ту грань. Ликаон лишь прижался губами к его плечу и позволил голосу раствориться в дрожащем шепоте. —...В этот раз я тебя пощажу. Тёплое дыхание скользнуло по израненной коже. Когти сжались на талии, удерживая его на месте. — Но в следующий раз... — голос стал ниже, почти хриплый, срывающийся в глухое рычание. —...в следующий раз я не позволю тебе так легко отделаться. Он провёл языком по следам укусов, всё ещё оставаясь в нём, напряжённый, не насытившийся до конца. — Я заставлю тебя прочувствовать каждую секунду, пока не сломаю до конца. Комната погрузилась в тишину, и тело Хьюго, наконец, обмякло — раскинутые ноги, сбитое дыхание, губы припухли от укусов, золотые пряди спутались в чернилах, крови и осколках разрушенной поверхности. Он уснул. А Ликаон остался — следил за тем, как поднимается его живот с каждым вдохом, ощущал, как лёгкая пульсация откликается внизу. Ожидая... следующего раза.