Усталость

Она хочет, чтобы он умер. – Ребекка... ты... ёбаная идиотка... Делайла Фостер была матерью-одиночкой и любительницей спиртного. В состоянии алкогольного опьянения она всегда могла своей дочери сказать что-то обидное. И не всегда извиниться, когда протрезвеет. А когда извиняется, то не всегда искренне. Ребекка перестала на это обижаться уже давно. Она любит маму, даже если та обязательно покупает в магазине вино, чтобы опустошить его в тот же вечер, и часто любит затевать очередной разговор о том, что мужчины – сплошные мудаки, практически повторяя одни и те же тезисы в энное количество раз, потому что сама была предана одним, когда обнаружилось, что у нее под сердцем чадо. Ребекка с иронией усмехается. Да, мама, я идиотка. И ты бы определенно во мне разочаровалась, если бы знала, что я (не по своей воле) вожусь с мужчиной. Да ещё с каким. Она устроилась официанткой в пиццерии «У Фредди Фазбера» на лето, потому что ей нужно платить за учёбу в колледже, разбираться со счетами и что-то есть. Ребекка бы хотела работать в месте получше, но Харрикейн не такой уж большой город. На других рабочих местах вакансии заняты, либо ее просто не возьмут, потому что в резюме о прошлом опыте работы черным по белому сказано, что до этого мисс Фостер была лишь кассиршей в магазине антиквариата, который и вовсе закрылся. Но всё хорошо. График для нее вполне удобный, заработной платы и некоторой финансовой поддержки со стороны родительницы вполне хватает, чтобы девушка не потеряла свою арендованную квартиру, которую ей любезно предоставила подруга матери, и иметь хоть что-то в холодильнике. Работа, конечно, физически изнуряет. Иной раз ноги ужасно гудят, но это можно потерпеть. Но терпеть ей приходится чуть больше, чем просто усталость после того, как ты весь день бегаешь по залу с подносами и слушаешь детские крики и вопли, сливающиеся в ужасную какофонию. У Ребекки синяки на бёдрах, поэтому она спрятала шорты и юбки выше колена куда подальше в шкаф. У нее на шее засос аккурат в том месте, где находится родинка, так что ей приходится использовать тональный крем чаще, чем ей бы хотелось. Раньше ей это не нравилось. Да и сейчас не нравится. Просто сил бороться нет, так что она держит язык за зубами и молчит об этом, никому не говорит. Уильям ласково называет её «крольчоноком» с ноткой издёвки, целует в щёку и гладит по растрёпанным локонам цвета чернил с нежностью, но его серебряные глаза холодны. Взгляд волчий. Когда он так на нее смотрит, Ребекка думает о том, что он ее мысленно препарирует как лягушку на уроках биологии. Она бы хотела понять, что происходит в его лабиринте разума, но не суется в это дело. Лабиринт слишком большой, слишком запутанный, коридоры расходятся в самые разные стороны, как ветви и корни дерева. Войдёшь – потеряешься навсегда. Его глаза ей в кошмарах снятся, но она не просыпается в холодном поту. Это как фильм ужасов, который просмотрен так много раз, что даже тошно. Ребекку тошнит, когда она думает о его прикосновениях, даже если мистер Афтон носит перчатки. И желчь она глотает обратно. – Любимая, – мурлычет Билл*, когда его руки обвивают ее талию, и он слегка наклоняет к ней голову, царапая щетиной нежную кожу, – я отрежу тебе язык, если будешь болтать лишнего. Ох, она не будет. Она не будет болтать о том, что Афтон иногда уводит ее в место более укромное или, вместо того, чтобы подбросить ее до квартиры, везёт к себе домой. Не будет болтать, что у Майкла она часто замечает синяки. Не будет болтать о том, что Уильям слишком... пугающий. Он может ничего не делать, но у Реб от него в тревоге скручивается желудок, по спине идёт холодок, а грудь невидимая сила сдавливает, потому что... Дорогуша, у тебя мозги на месте? Мистер Афтон уважаемый человек. Он не может быть таким. Он вдовец и родитель-одиночка. И ты помнишь, что было два года назад? Он потерял двоих детей, Ребекка. А одного из них убил его старший. Ты внимания хочешь, что ли? Прекрати нести чушь и займись делом. Иногда ей кажется, что слышит в пиццерии детский плач, когда задерживается на смене до вечера. Но детей в это время в заведении нет. Ребекка отгоняет от себя наваждение, но легкое напряжение вьёт гнездо в ее нутре. Когда она сидит у Уильяма на коленях, она вдыхает в легкие стойкий, даже навязчивый аромат его парфюма, ощущая прикосновение его губ на своём виске, пока он в одной руке держит револьвер Smith & Wesson 36 модели, который он обычно хранит в ящике стола. Не столько угроза, сколько напоминание о том, у кого поводок, у кого власть. В его руках ее благополучие. Ему судить, будет ли она продолжать работать или нет, будет ли она дышать. Реб бы хотела плакать, да слёзы высохли. Она не знает, хочет ли она, чтобы умер он или умерла она сама. В рассуждениях об этом вопросе она снова дома потратит краски, рисуя на холсте мазками красного, черного и фиолетового, чтобы потом несчастное полотно выбросить. Возможно, она будет как ее мама. Будет искать утешение в вине. Ведь там же истина.